Кукольный Домик

      Аккуратно и обыденно повесив пиджак на спинку кожаного кресла, мужчина также обыденно закурил неизвестно какую по счету сигарету, небрежно бросая зажигалку на гладь массивного стола. Затянувшись со вкусом, он смерил задумчивым взглядом гостей своего кабинета и, не глядя, обхватил прозрачную толстую пепельницу до отказа набитую окурками и пеплом длинными пальцами сверху.       Чимин сглотнул, не решаясь поднять головы и взглянуть своему главному страху в темно-карие глаза. Омега с удовольствием остался за порогом помещения, если бы мог, но Джексон слишком бесстрашно втолкнул его в клетку с разъяренным зверем и безрассудно закрыл за собой дверь, добровольно обрезав путь к отступлению.       – Намджун-а, – тянет Ванг миролюбиво, намереваясь, наверное, начать разговор, объясниться, но осекается и замолкает, а в следующую секунду раздается глухой удар о дверь и, мгновением позже, о пол. Это в Дже-хёна полетела пепельница, оставляя после себя опадающий, словно снег, пепел на кипы сложенных документов, небольшой кофейный столик, разделяющий черные диваны, пару кресел.       Чимин в этом кабинете впервые, кажется, но в голове отчетливо бьется мысль, что стопки бумаг-документов, скрепленные между собой в папки, а некоторые и вовсе перетянутые тугой толстой нитью, – это не постоянные аксессуары помещения. Наверное, дела, действительно, не ладятся, раз пришлось разворошить рукописные архивы.       Омежка задрожал сильнее, качнулся слабо, когда Джексон, изворачиваясь от пепельницы, задел его и несильно толкнул в плечо, но вновь замер, когда мужчина, по-детски прячась за спину школьника, опустил руки на его плечи и сжал достаточно сильно, чтобы Чимин мог поджать губы, сглотнуть шумно и взять себя в руки. Кое-как.       – Послушай, – примирительно вскидывает ладонь Джексон, продолжая прятаться за обнимающим ворох вещей мальчишкой, – ты зол, понимаю…       – Да ну? – хрипло отозвался в ответ Намджун, перебивая и истерично-насмешливо дергая бровью. – Серьезно?       Голос грубый, тихий, хриплый, размеренный, выдержанный. От него в хорошие времена в дрожь бросает, так что неудивительно, что и сейчас, когда в нем различается насмешка и «убью паскуду» у Чимина по позвоночнику, словно с детской горки, скатываются мурашки и каждая клеточка тела напрягается, что ощущает и Ванг, потому пальцы его сильнее стискивают хрупкие плечи, начиная причинять боль. Пак знает – хён выказывает поддержку таким образом, но что-то как-то совсем не придают сил его действия.       – Та нет, блять, шучу так, – отмахивается Джексон и даже давит смешок, совсем не переживая о том, что может вот-вот произойти.       И раз его голова все еще не прострелена насквозь, а каша из мозга, крови и костей не украшает темно-коричневую дверь позади, то ему явно дозволено говорить с Папой Ким подобным образом, даже когда тот зол.       – Мелкий проебался, – оправдывается Дже-хён, немного сбавляя неуместный тон весельчака, пробираясь серьезностью. Он делает небольшую паузу, хмурится слабо и ослабляет хватку пальцев вместе с тяжелым выдохом. – Кажись, это тот самый случай, о котором хён говорил, – Чимин невольно сглатывает, не понимая смысла сказанной фразы, но Ким Намджун, кажется, да, понимает. Он шумно затягивается, струшивает пальцем пепел прямо на пол и продолжает слушать с непроницаемыми чертами лица. – Ну, ты понимаешь. Он сам такой, и я, походу, туда же. – не замолкает Ванг, легко пожимая плечами. – Прикипел к малому, ну и оступился, но ты не серчай, Намджун-а, – вновь растягивает гласные. – Я все исправлю. Министр Ю не только тебе отсасывать будет, причмокивая, но и жопу подставлять. Обещаю.       Чимин дергается, слыша смешок на выдохе, боязно приподнимает голову, выглядывая из-за густой челки и наблюдая за тем, как мужчина перед ним затушил сигарету о ремешок своих дорогих часов и неряшливо отбросил окурок куда-то в сторону, к другим таким же, которые мирно покоятся на полу.       В кабинете ужасно накурено и дым стоит стеной. Паку такой запах не нравится. Он въедается в глаза и заставляет те слезиться, а ему и без этого стоит не малых усилий сдерживать подступающие слезы.       – Джексон, Джексон, Джексон. – распевом повторяет Ким Намджун, будто пробуя его имя на языке, и играет при этом интонацией. – Не будь мы друзьями, тебе и этой маленькой шлюшке уже бы морозили камеры в морге, – с уверенностью заявляет он, облокачиваясь бедрами о край стола и собирая крепкие руки на широкой груди.       – Так, – перебивает его Джексон, – погоди-ка, – растягивает слоги, – нет. – кивает строго. – Забудь, ок? Выбрось из головы эти мысли, лады? Я-то тебя знаю!       Чимин грешным делом думает, что это Дже-хён так забеспокоился о том, что их тела уже могли бы отскребать от асфальта, например, или их во всю ели бы рыбы, или там, что еще бандиты делают с неугодными? Но нет, старший обеспокоен оказался совсем не этим.       – Взгляни на него, – Чимина слабо подталкивают в спину из-за чего он делает небольшой шажок вперед и с ужасом бросает взгляд за спину на хёна, – не трахаю я его, – с возмущением бросает Джексон и он, кажется, действительно рассержен таким предположением. – Да он даже не сосет мне! – восклицает он, а омежье лицо вытягивается в удивлении вначале и в понимании впоследствии. – И всего остального, чему ты их тут учишь тоже! Знаешь же, что на малолеток у меня вставать перестал, как только я школу оттарабанил, так с какого ты хуя?       Папа Ким уже не пестрит тем обманчивым дружелюбием. Смотрит волком, готовым вот-вот вцепиться в шею, только не понятно в чью.       – Это ты скажи мне, Джексон, какого хуя? – зло, практически рыча. – Какого хуя он, – кивок головы и свирепый взгляд всего на секунду преподносятся Чимину, а ему уже хочется падать в ноги и оправдываться, – а не Министр Ю? Это же, блять, в первую очередь, в твоих интересах! – зычный бас эхом звенит в помещении.       Джексон тяжело вздыхает.       – Не знаю, ладно? – раздраженно, но не повышая голоса, оправдывается он. Устало, скорее. – Мне позвонил этот ебаный директор, сказал, что малой ебаться захотел и меня словно обрубило, понимаешь? – во время небольшой паузы Намджун хмурится, а вот Чимину хочется истерически хохотнуть и вскрикнуть: «Дже-хён! Ты не помогаешь!», но Джексон еще не закончил. – Думал, что я лично выебу всю дурь из него, да и его тоже, а оказалось, знаешь, что? – тараторит он без остановки. – Что это сынку ебаного Ли Вона кукушечку снесло, а малой в этот момент рядом был, вот и задело! Да ты посмотри на него, Намджун-а! – Чимин дергается из-за чего из рюкзака со стразами выпадает учебник по математике, раскрываясь на паркете, и вот-вот там окажется школьный пиджак, который потянулся следом, ведь Джексон, без зазрений совести, потянул край своего пиджака, скрывающего бедра омеги наполовину, вверх, до самого пояса, открывая короткие шорты и миллионы синяков-отпечатков, которые еще не успели проступить на молочных бедрах во всем цвете, но уже стремятся к этому. – Смотри! – настаивает Джексон, пробираясь возмущением. – Думаешь, щупал он его от большого экстаза? Да он даже присунуть не успел!       Чимин мнется неловко, стыдливо вновь опускает голову, как можно ниже, крепче прижимает рюкзак с пальто, из-за чего пакет с обувью остается без внимания и валится к ногам, к учебнику. Попыток поднять это все Чимин не предпринимает. Ждет, когда случится что-то, что может стать его концом.       – Без тебя разберусь, – зычно бросает Намджун. – Твоя забота – Министр Ю, и не дай…       – Положись на меня, Намджун-а, – вновь в своей манере растягивает Джексон, – это в моих интересах. – подмигивает, напоминая.       Ким вздыхает тяжело, с безысходностью, и дергает головой, а Чимин вздрагивает, пугливо оглядываясь. Руки хёна оставляют его после поддерживающего похлопывания по лопатке кончиками пальцев, что остается только между ними, а сам он уходит, оставив добрую улыбку напоследок и вновь закрытую дверь. Джексона простили, но, как сказал Намджун, они друзья, и у мужчины есть кое-какие привилегии и фора, а у Пака нет ничего. Совсем.       Шаги старшего не такие уж и громкие, и каблуки туфель стучат совсем не так оглушительно, как они отдаются в голове омеги. Чимин переводит затравленный взгляд, с неописуемым ужасом в светлых глазах отмечая, что Папа обогнул стол и, заняв свое законное место, поднял небольшой планшет, разблокировав который, хмуро взглянул на содержащуюся там информацию.       Чимин напрягся, а дышать резко стало тяжело. Ощущение, словно кто-то на его грудь положил тяжелый камень. Могильную плиту! У него дрожат коленки, задница налилась свинцом и просит усадить ее куда-то, хоть на пол, этой же идеи придерживаются и ноги, особенно больная ступня. Руки и пальцы подрагивают, намертво вцепившись в рюкзак и пальто. Челюсть ходит ходуном, а зубы тихо стучат друг о друга.       – Ты дрожишь, – замечает Намджун грубо. Он откладывает аккуратно планшет в сторону, в который пялился всего секунду назад, и, собирая руки в замок, помещает их на стол перед собой. – Почему? – Чимин вздрагивает от его тембра, дрожит, кажется, сильнее, заметнее, вскидывает голову, которую тут же трусливо вжимает в плечи. – Ты замерз?       Это далеко не забота. Совсем не она. Умная наживка для начала разговора и ложная надежда на то, что Пака все же выслушают и, возможно, поверят, оставят, не выгонят.       – Н-нет, – с трудом выдавливает он из себя так, будто бы к виску приставлено дуло пистолета, что может вполне себе оказаться реальностью. – Я… – мямлит омега тонким голоском. – Мне просто страшно, Папа Ким, – к концу и вовсе переходит на шепот.       – Страшно, – переспрашивает мужчина, но вопрос вопросом не звучит, скорее, как насмешка, утверждение, «правильно делаешь. Бойся». – Есть чего бояться?       Чимин подминает губы и отвечает неуверенным, слабым кивком.       – Я в Доме уже шестнадцать лет, – мямлит школьник, опуская взгляд. Если бы можно было стиснуть в своих объятиях вещи еще сильнее – он бы это непременно сделал. От перенапряжения уже побаливают руки и плечи. – Знаю ваши правила, Папа Ким, и что бывает, когда их нарушаешь.       – Чудесно, – отзывается старший безэмоционально, – в таком случае, раздевайся.       Чимин замирает, сердце пропускает удар, а дыхание на мгновение останавливается. Слезы сами бьют по глазам, но там и остаются, растворяя мужчину со строгими, недружелюбными чертами лица в своей пелене.       – Мой дед ввел два основных запрета, Чимин: на секс и отношения за спиной Папы, – приятно шелестит выдвижной ящик стола, но омега резко бросает рюкзак и пальто к своим ногам, чтобы непослушными, дрожащими пальцами вцепиться в пуговицу джексонового пиджака и попытаться расстегнуть его. Пуговки поддаются с трудом; на стол демонстративно ложится глок в недвусмысленном намеке. – Но стабильно раз в год одна из моих кукол оступается. Отсюда назревает вопрос, Чимин: когда вы, наконец, поймете, что от меня невозможно утаить что-либо? – голос все такой же ровный и строгий, с едва уловимым интересом.       И не понятно, лучше бы слышать крик в свою сторону, или сразу получить пулю в лоб, но в любом случае – Чимин в животном ужасе. Скидывает пиджак с тонких плеч на пол, и сам летит за ним же, падая на колени, совсем те не жалея, и припадая лбом к паркету.       – Я ничего не сделал, Папа Ким, – тараторит Пак, всхлипывает громко, трясет головой, поднимая ту и упираясь руками в пол перед собой. – Пожалуйста, Папа Ким, поверьте мне.       Намджун мрачнеет – это именно то, о чем говорил Джексон – мужчина не выносит слез, они его раздражают, мгновенно выдергивают из равновесия и толкают в объятия праведного гнева.       Возле омеги он оказывается в считанные секунды. Мальчишка и сделать ничего не успевает, как его припухшую щеку обжигает хлесткая пощечина, а следом длинные пальцы грубо хватают за горло, стискивая достаточно сильно, чтобы перекрыть воздух, но недостаточно, чтобы убить, и мужчина выплевывает с яростью глаза в глаза «я сказал раздевайся», а следом отбрасывает так, словно Чимин извалялся в помоях, в которых вытворял что-то воистину мерзкое.       И, всхлипывая, Пак действительно начинает раздеваться. Стягивает под пристальным взглядом короткую футболку, поджимая дрожащие губы, но не удерживая слез и всхлипов. Страшно.       – Я, п-правда, – мямлит омега в который раз, неуверенно вставая на ноги и жутко горбясь, силясь прикрыть тело худыми руками, – п-пожалуйста. – медлит, тянет время.       Ким Намджун пресекает это быстро, стоило только взять глок, инстинктивно проверить тот на наличие патронов и снять с предохранителя.       Пак вылетает из кед, а после из шорт и белья со скоростью звука, не успев снять лишь белые короткие носочки, как желание жить вновь подбивает его на оправдания. Омега вновь оказывается на коленях, с собранными в молебном жесте руками. Плачет навзрыд, но давит из себя слова, торопливо рассказывая, что совсем не хотел нарушать правила, хотел проучить зазнавшегося старшеклассника, хотел, чтобы все смеялись над ним. Именно поэтому украл у доктора Кима таблетки и по неопытности и незнанию переборщил с дозой, а когда эффект проявился оказался рядом, не успев сбежать.       Папа, на удивление, слушал, покачивая в руке оружие, только на лице его отображалось явное – не верю ни единому слову.       – Пожалуйста, Папа Ким, – не унимается Чимин, повторив свое «пожалуйста» уже, наверное, несколько сотен раз. – Он ничего не успел сделать. Пожалуйста, поверьте мне. Пусть доктор Ким проверит, пожалуйста. Я, правда, не нарушал правила. Пожалуйста. Пожалуйста… – и всхлипывает по-особенному громко, закусывая покрасневшую губу, понимая, что на этом все. Если Папа не поверит ему сейчас, то больше и пытаться не стоит.       Намджун молчит несколько секунд, смеряет омегу, расположившуюся в его ногах рядом с разбросанными окурками и пеплом, безразличным взглядом и выплевывает бесчеловечное:       – Пошел. Вон. Отсюда, – практически по слогам.       У Чимина позвоночник льдом покрывается. Он инстинктивно тянется к пальто, на котором стоит одна из пульсирующих коленок, но тут же замирает от зычного:       – Оставь. Тебе больше это не нужно.       И омега воет, воет раненным зверенышем, опускаясь еще ниже и упираясь лбом в пол и безысходно сжимая кулачки. Нет, только не это.       Он повторяет «пожалуйста», как мантру, то тише, то громче, не торопится уходить, не оставляет попыток уговорить, взять измором, но вскрикивает, слыша оглушительный выстрел, дергается и вскидывает голову.       Перед ним и Бог, и Дьявол в одном обличии.       Намджун не говорит ничего, но по его глазам омега понимает, что следующий выстрел будет не в стену, как этот, а сразу в его голову. Об этом и говорит дуло глока, которое молчаливо уставилось в него.       Чимин отчаянно трясет головой, отползает назад совсем на немного, а после в отчаянии выкрикивает:       – Нет, пожалуйста, Папа, – он напуган слишком сильно, настолько, что страх осушил его слезы. – Поверьте мне. Я же… Я правда…       Очень хочется жить. И не где-то на улице, где его могут сразу же подобрать, если так распорядится Папа Ким (а он распорядится, Чимин уверен в этом), а здесь, в Доме, вместе с другими такими же, как и он сам. И это именно желание диктует ему, что делать. Подсказывает последнее, что могло бы спасти Пака от неминуемой участи.       Ким Намджун с места не сдвигается. Так и стоит древнегреческой статуей с направленным на школьника глоком. Смотрит пристально, а в темных глазах плескается ярость. Казалось бы, еще чуть-чуть и пуля действительно пробьет насквозь череп мальчишки, а, может, застрянет в кости. Чимину об этом думать совсем не хочется, да и не думается. Отчаянное осознание прошибает молнией аккурат в темечко: зачем нужен доктор Ким с его осмотрами, когда Папа и сам может понять занимался ли омега тем, в чем его обвиняют, или нет.       Неуклюже Пак вскакивает на четвереньки, что со стороны могло выглядеть забавно – Джексон-хён наверняка бы посмеялся и отпустил бы пару пошлых комментариев. Но это еще не конец и вздернутая вверх в быстром удивленном жесте мужчины бровь кричит о том, что подобного он не ожидал. Чимин тоже от себя такого не ожидал, но стеснение проигрывает желанию жить со слишком большим отрывом, и на войне, как известно, все средства хороши.       Дерганными движениями он поворачивается спиной к Папе и припадает грудью к паркету, выставляя попу кверху. Маленькие ладошки ложатся на небольшие ягодицы, раздвигая те в стороны и показывая мужчине то, что показывать не следовало бы.       – Посмотрите сами, Папа, – умоляет Чимин торопливо, – пожалуйста, Папа, прошу, проверьте вы!..       Помещение на несколько долгих секунд погружается в оглушительную тишину, разбавляемую скорым дыханием одного испуганного мальчишки и, кажется, его же частым сердцебиением. Загнанное сердце стучит в голове, нарочно заставляя отсчитывать секунды быстрее реального времени.       Проходит не вечность, как могло показаться, когда от паркета вновь отбиваются размеренные шаги, звуча в унисон с каблуками туфель. Чимин напрягается сильнее, но не убирает рук с расставленных ягодиц, не меняет позу на более закрытую, лишь поджимает пальчики на ногах, спрятанные в белые носочки, крепко зажмуривает глаза и не дышит, ожидая милости Небес.       Папа останавливается практически рядом с ним, молчит, что не наталкивает на хорошие мысли, а уже через секунду ситуация становится патовой.       Дверь в кабинет отворяется без стука и предупреждения, в шаге от расположившейся на полу омеги, которая вздрагивает пугливо, подается назад, опуская попу на свои ноги и вскидывает голову, занимая позу то ли египетского сфинкса, то ли шкодливого котенка, готовящегося напасть в безобидной игре. Джексон наверняка бы хохотал, хватаясь за живот, складываясь пополам, да еще и заваливаясь на пол от абсурдности ситуации.       Женщина, бестактно ворвавшаяся в помещение, так и застыла в дверях, держа изящную руку с парой дорогих колец на тонких пальцах, на ручке. В немом вопросе она взглянула на мальчика, искривила выкрашенные в красную помаду губы в явном отвращении и, казалось, вот-вот скажет что-то едкое и колкое, что заденет и обидит до глубины души, но не успевает.       – Если ты по поводу Министра Ю, – спокойно и деловито звучит голос Папы Ким, переманивая внимание женщины на себя, – то это не твоя забота.       – Это он? – игнорирует его слова женщина, кивая на сжавшегося испуганного школьника-котенка в ногах мужчины. – Та маленькая блядь. Почему он еще здесь? А главное, почему он еще жив?       Являясь родственниками, они совсем не похожи. Наверное, Ким Намджун пошел в своего отца. От матери у него разве что взгляд темно-карих глаз и тонкий нос, ох, ну и конечно власть и сила. Этим от них веет за версту и сейчас придавливает омежку к полу все той же гробовой плитой, но в двукратном размере.       – Мои куклы – не твоя забота, мама, – строго озвучивает мужчина. – Чимин, – притаившийся вздрагивает, – пошел вон.       – Чимин? – переспрашивает женщина и омега готов был поклясться, что взгляд ее стал темнее и холоднее, чем был до этого. В нем столько ненависти, что мальчик не понимает, когда успел так разозлить ту, с кем встречался нечасто и мельком, ту, которая посмотрела на него лишь сейчас. – Чимин, – повторяет она с отвращением и кривит подведенные и выкрашенные в кричащий красный губы. – Ну конечно же.       Намджун вновь щелкает глоком, на этот раз ставя его на предохранитель, но откуда это знать Чимину, который, понимая, что играет с огнем, решает больше не испытывать терпения старшего. Вскакивает неуклюже на ноги, морщится от уколовшей ступню боли, но, делая шаг в сторону двери, стыдливо прикрывая пах маленькими ладошками, оказывается остановлен, схвачен за локоть.       Затравленный взгляд заплаканных, перепуганных до смерти светлых глаз упирается в темноту мужских. Ким Намджун слабо качает головой, а Чимин совсем его не понимает, но, когда из папиных уст звучит:       – Мне твои тряпки не нужны.       Чимину вновь хочется упасть ему в ноги, но на этот раз повторять не «пожалуйста», а «спасибо». Его помиловали! Но надолго ли? Кто знает…