Кукольный Домик

      Юнги потирает виски и поглядывает в угол ноутбука, вновь пропуская мимо ушей объяснение какого-то преподавателя с ютуба, вещающего о валентности химических элементов. Еще не поздно, но и уже не рано. Совсем скоро ему нужно будет готовиться к трансляции, а пока есть время он чахнет над этой уродской химией, которая отказывается укладываться в голове. Это, к слову, единственный предмет, который мальчик не может обуздать ни уговорами, ни упорством, ни угрозами. Она не то что не понимается, она даже не запоминается!       Учитель на видео прощается, а Юнги встряхивает головой и резко выдыхает, зло раздувая ноздри, перематывая на начало: вновь все прослушал и ничего не понял.       Рядом раскрыт учебник, который читался не один, не два и даже не три раза, с другой стороны – раскрытая тетрадь. Ему всего-то нужно решить эти дурацкие химические уравнения и выставить коэффициенты, но нет, Мин Юнги не понимает и хоть убей! Это раздражает.       Нога нервно трясется, отбивая скорый ритм, колпачок от ручки безжалостно съеден, а взгляд упорно скашивается в угол, вновь гипнотизируя время.       А между тем мужчина на экране вновь прощается, вынуждая омегу нервно ударить по пробелу.       – Да чтоб тебя, – шикает он, собирая руки, согнутые в локтях и поставленные на стол, в замок и вгрызаясь зубами в один из пальцев.       Вторая нога присоединяется к первой и теперь те поочередно выстукивают неспокойную мелодию.       Юнги взволнован. Даже чересчур. Сосредоточиться на занятиях не получается, хотя раньше он делал это с завидной легкостью. Ему не составляло труда абстрагироваться от окружающего мира, забить на него, ведь в «общаге» всегда шумно, всегда слышится музыка, смех соседей, громкие и эмоциональные разговоры. Всегда. Но не сегодня. Сегодня, как на зло, тихо. Все попрятались по своим комнатушкам и молчат в странном предвкушении. Ждут, когда прольется царская кровь.       Стук в дверь вырывает из задумчивого мира, вынуждает нахмуриться и потереть лоб разболевшейся головы. Нос тоже болит – Юхён умудрился разбить его, и хорошо, что не сломал, но все равно неприятно.       Стук повторяется, но с присущей только одному человеку осторожной настойчивостью, и Юнги ничего не остается, кроме как выдохнуть обреченно и шумно отодвинуться на стуле, ножки которого скребутся по паркету, нехотя вылезая из-за стола.       Дверь гостю он отворяет за несколько секунд до того, как тот хочет в третий раз постучать. Парень улыбается приторно и счастливо на хмурое лицо омеги, у которого глаза прищурены так, будто он либо призирает пришедшего, либо не может из-за зрения рассмотреть, кто перед ним.       – Чего тебе? – грубо бросает Юнги, стоя в дверях и держа гостя в коридоре.       – Хэй, Юн-и, ты чего? – удивленно вскидывает брови парень, чересчур харизматично играя чертами своего лица. – Это же я – Гём-а.       – Вижу, – все также грубит Мин, – я в линзах. Так зачем приперся?       Юноша выдыхает, опуская плечи и отпуская то хорошее настроение, которым он пестрил всего секунду назад. На самом деле поводов для радости нет, да и для притворства тоже. Ким Югём протягивает Юнги его поломанные очки, которые подобрал сегодня в спортзале, молча, а омега вздыхает с какой-то обреченной безысходностью, забирает их и также, ничего не говоря, исчезает в глубине комнаты, оставляя дверь приглашающе открытой.       Ким проходит следом, осматривается так, словно впервые оказался в небольшой комнатушке, где из мебели только лишь большой шкаф, пара кроватей, стоящих рядом около стены, накрытые большим желтым пледом с мягким крупным ворсом и стол с парой стульев, а после прикрывает за собой дверь с тихим щелчком и в молчании бредет к постели, пока Юнги, усевшись вновь за стол и подобрав одну ногу под себя, ищет в выдвижном ящике стола скотч или что-то вроде этого.       Югём по-свойски располагается на постели, собирая ноги по-турецки и облокачиваясь назад на руки, вновь проходится изучающим взглядом по помещению и хочет спросить о чем-то (Юнги даже знает, о чем), но продолжает молчать. Омега даже подумывает вновь нагрубить шутки ради, подколоть по-дружески, чтобы гнетущее молчание разбавить, однако парень берет себя в руки и находит выход самостоятельно.       – Серьезно пойдешь завтра вот так в школу? – кивает он подбородком, указывая на очки в руках омеги.       Мин, не скупясь, наматывал на поломанную дужку тонкий скотч, крепя ту на законное место.       – В понедельник возьму новые, – бубнит он тише, смущеннее, замолкает на секунду, неловко подминает губы, а после все же добавляет совсем тихо: – мне их еще бабушка покупала.       Югём молчит, но понимающе кивает.       Мин Юнги совсем не помнит своих родителей. Его воспитывала бабушка, кажется, с того момента, как он начал ходить.       Они жили бедно, но любимый и единственный внук не помнил, чтобы его жизнь чем-то отличалась от детей в детском саду, младшей школе, от соседских ребятишек. У него было все, была любовь и забота. Вопросы про родителей не вызывали боль и непонимание. Просто у кого-то они есть, а маленькому Юнги повезло с бабулей.       Это был рай, маленький оплот счастливой жизни, который утонул в соленых волнах в тот момент, когда бабушка попала в больницу.       Юнги и не знал, что она болеет чем-то, не знал, что у нее не было денег на лечение и что все, что было, она тратила на своего «маленького котенка». Тем более не знал он и того, что такое рак и отдаленные метастазы. Бабуля была обречена, а Юнги слишком мал, чтобы помочь ей.       Денег у них хватило только на три дня в больнице, а дальше – все. Юнги, проявив упертость, накануне рано утром самостоятельно принялся мыть полы в коридорах, наивно решив, что, если покажется полезным, его возьмут на работу, а бабулю оставят лечиться, но ничего кроме как проблем не нашел. Уставший врач после долгой операции отозвался негативно, поднял едва ли не скандал из-за того, что поскользнулся на мокром полу, и их выставили за порог больницы, как каких-то попрошаек. Юнги злился, а бабуля свалилась с ног еще до того, как они смогли дойти до остановки.       Омега вздыхает тяжело, также тяжело поднимается со своего места, чтобы, сделав шаг, упасть лицом в постель рядом с неподвижным парнем.       – Переживаешь? – интересуется он, лениво запрокидывая голову и устремляя взгляд на Мина.       – Словно ты нет, – бубнит младший.       Югём усмехается, решая оставить комментарий без ответа.       Он все еще в школьной форме и его бунтарский и ни разу не правильный характер проявляется разве что в криво висящем галстуке, который старшеклассник оставил болтаться на шее развязанным, и расстегнутые верхние пуговицы рубашки, что подтверждает первостепенный вывод Мина – Югём совсем недавно вернулся и сразу пришел сюда.       Никто не говорит, что все будет хорошо – это самая большая ложь, которая только может быть в их жизни. Об этом «хорошо» нельзя говорить ни в коем случае, иначе оно испугается, сбежит к кому-то другому и никогда не вернется.       – Нос болит? – в тишине интересуется Ким, спуская длинные ноги на пол и утопая ступнями в ворсистом прикроватном белом ковре.       – Терпимо, – нехотя отмахивается Юнги, поворачивая голову на бок на прозвучавшее практически сразу же «прости» в ответ. – Ты-то чего? – слабо хмурится он.       Югём ложится спиной на постель, собирает руки в верхней части живота, смотрит на потолок, на котором Юнги вместе с соседом по комнате наклеил светящиеся в темноте звезды и планеты.       – Как минимум, я мог сделать с Юхёном тоже, что и он с тобой. – легко признается Ким. – Он тот еще кретин, заслужил.       Юнги закусывает нижнюю губу, слабо растягивая те в улыбке, а внутри, за грудиной, разливается приятное тепло.       – У тебя репутация, Гём-а, – мягко напоминает он и утыкается носом в плед, чтобы скрыть собственное смущение от такой заботы.       – А у тебя репутация боксерской груши, Минни? – хмурится юноша, поворачивая голову к собеседнику. – Тебе что нравится, когда другие самоутверждаются за твой счет?       Юнги не отвечает. Просто… у него такая роль. Он ведь не ребенок крупной корпорации или что-то в этом роде. Он на социальной стипендии и все дела… Югём тоже на социальной стипендии, тоже без золотых гор за спиной и крепкой поддержки, которая могла бы поставить на место его обидчиков, и он тоже в самом начале был изгоем и мальчиком для битья, но он не стал терпеть это все. Давал отпор, влипал в неприятности, однако его борьба дала свои плоды и результаты. Благодаря этому он оказался на самой вершине школьной иерархии. Выше для школьника места не существует. С его мнением считаются и уважают, и никто не смеет больше обижать его.       Так что не с ним Мин Юнги будет дискутировать на этот счет. Не ему говорить, что у него нет выбора и это его роль. Ким Югём был на его месте и знает, что все в его руках. Единственный аргумент, который пока еще не получается пересилить, так это банальное: «ну ты же парень, а я – омега». Но и на это найдется свой ответ. Со временем.       – В любом случае, Юхён сегодня свое получил, – усмехнулся юноша, вспоминая, как одноклассника гнал в шею его же отец.       Юнги ничего не ответил. Подмял губы, слабо закусив нижнюю, и подтянул руки, спрятав их под грудью. Там неспокойно. Сердце все еще бьется в быстром ритме и это неприятно. Переживание, которое преследовало его во время домашки никуда не ушло, притупилось с разговором, а сейчас в разы усилилось, предвкушая что-то.       Что-то, что началось с девичьим немелодичным смехом в коридоре, веселым комментарием второй, и оборванной на полуслове фразой, погружая все в гробовую тишину, в которой тонуло все до этого.       Сцена будто в немом кино: Юнги резко сел на постели, нерешительно поднимаясь на ноги. Югём действовал куда быстрее: поднявшись, он направился к белоснежной двери, на которую уставился омега. Буквально в следующую секунду она распахнулась, впуская в комнату второго жильца. Он огромными, перепуганными глазами скользнул по парню, и уперся им в соседа по комнате, а после искривил закушенные губы, дернул плечами, подавив всхлип, и сполз вниз по закрытой двери.       Притворство, в которое они играют целыми днями здесь ни к чему. Ни к чему кому-то что-то рассказывать, показывать, доказывать. Они знают друг друга от и до, каждую тайну, каждый секрет, каждую мысль. Они вместе не так уж и много, плюс-минус пять лет, но по ощущениям – вечность. У Мин Юнги была лишь бабушка, а потом появился он – его сосед. У него не было никого, а потом появился Мин Юнги.       – Простил? – дрожащим голосом интересуется Юнги, крепче обнимая содрогающегося и всхлипывающего Чимина, который трется головой о его плечо, размазывая слезы, хватается крепче за ткань домашней футболки на его спине, цепляется так, словно сейчас ворвется охрана Папы, или сам Папа, и отберет родного человека.       – Не простил, – на выдохе лопочет Пак, заикаясь. – Оставил.       Югёму думается, что это уже хорошо, когда, нагло подслушивая, он по-хозяйски заглядывает в двустворчатый шкаф, зная наверняка, что найдет там розовый мягкий халат с длинными заячьими ушами. Не шутит, как это делает обычно в месте, которое не первый год называет своим домом, накидывает на плечи голого Чимина его же халат и ощутимо стискивает, все же, не удержав тяжелого выдоха:       – Ну вы, мальчики, конечно да…       Юнги растягивает губы в тонкую полосу, с заботой курицы-наседки кутая соседа в мягкую ткань и бесцеремонно отбрасывая в сторону те пожитки, которые Пак жужмом принес из кабинета Папы.

***

      Мин Юнги помнил, какими большими глазами на него посмотрел мальчик в сиреневой пижаме с единорожками, сидя посреди комнаты на мягком, пушистом ковре и вырезая из журнала разных моделей исключительно в полный рост. Он смотрел на него как-то по-особенному, не так, как другие дети.       Женщина по имени Файя, которую вполне себе можно сравнить со смотрителем в тюремной камере лишь сказала, что отныне и впредь Юнги будет жить здесь.       Чимин до этого никогда не жил с кем-то, потому и растерялся тогда, а Юнги уж слишком проникся идеей быть хорошим и помогать Папе Ким, ведь тогда о его бабуле позаботятся. А еще он плакал. Долго и много из-за чего первое время получал нагоняй от Файи, и плакал еще сильнее. Было тяжело, но жаловаться было некому и не за чем. Мин Юнги сам согласился на все-все, и сейчас абсолютно не жалеет о своем выборе.       Он был слишком мал, чтобы взвесить решение, когда красивый мужчина с недружелюбными чертами лица, назвавшийся Папой Ким, предложил ему помощь. Он так и сказал, что позаботится о бабушке, если Юнги согласиться делать плохие вещи, которые наверняка ее расстроят.       Омега помнил эти первые занятия, когда Файя, стоя у окна в строгом брючном костюме и собранными в высокий хвост волосами, пристально наблюдала за тем, как мальчики и девочки учатся быть соблазнительными. Наставница Ма говорил об откровенных пошлостях, рассказывала, как нужно сесть, встать, что делать, что сказать, а Юнги покраснел от смущения и стыда и снова разревелся. Чимин вновь посмотрел на него тогда большими, удивленными глазами.       На занятиях по танцам его били по ногам длинной деревянной указкой, потому что «Юнги, колени!», «Юнги, прямые ноги, а не полусогнутые!», «Юнги, танцуем не на корточках!» и еще много всякого. Ему говорили, что он негнущееся бревно, но вопреки всему тянули в разные стороны, чтобы привить гибкость, грацию, легкость. После таких занятий болело все, и Мин вновь плакал.       Чимин, державшийся на расстоянии чуть больше, чем два месяца, первый пошел на контакт, неловко смяв толстую тетрадь, которую он днями и ночами мучал: что-то писал, вклеивал, рисовал, прятал…       – Скоро что-то вроде промежуточного экзамена, – стоя около постели Юнги пробубнил он. Мин, не так давно пришедший от бабушки, был в настроении. – Сейчас это ничего, но, если потом ты не сдашь, – Чимин закусил губу, стушевавшись и засмущавшись. Юнги приподнялся на постели и сел. – Понимаешь, Папа, он… Он не оставляет тех, кто не хочет или у кого не получается, – омега крепче прижал тетрадь к груди. – А я, ну, я не хочу, чтобы тебя выгнали. Жить одному… – он осекся. – В общем, вот, – сунув тетрадь в юнгиевы руки Пак выбежал из комнаты так и не дождавшись ответа или чего-то еще.       Юнги повесил бирюзовое полотенце, которым только что просушивал волосы, на шею и мягко улыбнулся, вытаскивая зажатую между книг толстую, немного потрепанную тетрадь, открывая ту на первой попавшейся странице. Ту самую, которую сделал для него Чимин. Он разделил ее на несколько частей, наклеил уйму вырезок из журналов, сам коряво рисовал и коротко объяснял все то, что пытались донести до Юнги наставники. Из всего написанного действительно дельных советов штуки три на всю тетрадь, но зато сколько стараний, памяти и эмоций…       Тот первый промежуточный Мин провалил, за что получил нагоняй от Файи и наказание от нее же. А Чимин слишком воодушевленно отреагировал на элементарную просьбу о помощи. Юнги же… он просто хотел сделать все возможное, ради своей бабули. И сделал. Благодаря должному уходу она прожила еще почти два года. Если бы тогда он отказался от предложения Папы, бабушка не протянула бы без должного лечения и высокотехнологичной аппаратуры и месяца, Юнги отправился бы в какой-нибудь третьесортный детский дом, где его били все, кому не лень, насиловали, унижали, где будущее его было бы навсегда перечёркнуто. Так что он не жалеет. Ни капельки, даже о тех постыдных вещах, которые он уже делает, к которым он готовится. Какая разница, если это не навсегда?       Будильник звенит уже в который раз, а Чимин на него абсолютно не реагирует.       Юнги усмехается. С глухим хлопком закрывает тетрадь и бережно возвращает ее на место, прежде, чем забраться на постель, хватая телефон с трещиной на весь экран, разрывающийся в глупой мелодии, и подставляя его поближе к укутавшемуся в одеяло и плед Паку.       – Мини, солнышко мое ненаглядное, – воодушевленно лопочет Юнги, стаскивая одеяло и заводясь озорством еще сильнее, когда показывается заспанное, опухшее лицо ничего не понимающего друга, который вроде уже и не спит, но еще и не бодрствует. – Уже все птички проснулись, все цветочки распустились и ждут, когда их принц спустится на завтрак.       Чимин слов совсем не понимает, не разбирает, как и то, что сосед по комнате по традиции силится засунуть орущий телефон ему в ухо. Привычно понять не может где он, что он, как он, с кем он, в каком состоянии. Спать хочется до безумного, а Мин Юнги укладывается на него сверху, будто на перину, и щекочет лицо мокрыми, холодными волосами, а потом и вовсе припадает губами к шее, дует в нее, щекоча, из-за чего Пак морщится, кривится, рычит, вжимает голову в плечи, прячась, и всеми силами старается натянуть одеяло обратно на голову.       – Блин, Минни, отстань, – бурчит он слегка раздраженно. – Все болит, словно ногами хуярили полночи, – негодует Чимин, хмуря брови, но распахивает глаза, когда по пухлым, покусанным губам прилетает чреда коротких, легких ударов чужими пальцами.       – Хватит повторять за Джексоном-хёном! – негодует Мин при этом вроде в шутку, но Пак понимает, что он серьезно. – У меня уши в трубочку сворачиваются из-за твоих выражений!       Чимин перехватывает запястье Юнги, запоздало понимая, что будильник над ухом прозвонил целую минуту и утих.       – Сам разговариваешь так же, – бухтит тот. – Ты тяжелый, – ерзает, – слезь. – морщится. – Или целуй.       Юнги усмехается, и, без раздумий прикладывается к пухлым губам на пару секунд, чтобы отстраниться от них с громким чмоком.       – М-м-м, зубная паста, – довольно тянет Чимин, расплываясь в улыбке.       – М-м-м, канализация, – пародирует его Юнги и хрипло смеется, получая тычок в бок. – Но я серьезно, Чимин-а, – вновь бегло целуя в уголок чиминовых губ, Юнги отстраняется, перекатываясь с него рядом на постель. – Файя уже с утра лютует. – и усмехается, вспоминая утреннюю беготню друга-Кима, – Югём даже от нее палкой успел получить.       Чимин тихонько хихикает, лениво переворачиваясь на бок и блаженно прикрывая глаза. Рука машинально ложится поперек груди Мина, обнимая его будто большую плюшевую игрушку. А Юнги закидывает одну руку за голову, второй обнимает друга и смотрит в потолок, бегая взглядом от одной звездочки к другой.        – Из-за вчерашнего Папа всем жизнь увеселил, так что не нарывайся, ладно? – Пак неосознанно жмется ближе, обнимает крепче, а Юнги скашивает взгляд, цепляясь за торчащие локоны несвежих волос. – Он будет смотреть.

***

      В столовой шумно, как обычно. Фоном разговаривает диктор новостей, рассказывая что-то неинтересное, поэтому не удивительно, что его никто из присутствующих не слушает. Стучат приборы о тарелки, вкусно хрустит поджаренный хлеб, пахнет чаем, кофе, какао и разными вкусностями.       Куклы восседают за длинным барным столом на высоких стульях, разговаривают между собой, проверяют новости в социальных сетях, активно переписываются.       Их немного, вместе с десятилетней девочкой (Лией), которую привел Папа пару недель назад – семнадцать человек. Лия сейчас самая младшая и Юнги, проведший в Кукольном Домике достаточно, прекрасно понимает, что вскоре в их кругах заметно прибавится. Пятеро в этом году оканчивают университет, и никто из них не остается пополнить старшее поколение кукол, которых, конечно же, в разы больше.       Если объяснять простыми словами, Кукольный Домик – это притон. Элитный притон, для избранных. Закрытый. Он скрывается под маской ночного клуба, пользующегося популярностью у тех, чей прожиточный минимум явно больше людских соображений.       Жители Дома, по логике, – куклы, и не сложно догадаться, какой спектр услуг они оказывают.       Чимину и Юнги пока разрешено выходить в зал только с танцевальными номерами, которые разбавляют атмосферу таким же фоном, как и новости сейчас, но уже год как в их спектр входят и еженедельные трансляции. Они не раздеваются на камеру, не трогают себя открыто, просто говорят что-то, что нравится извращенцам на подобных сайтах, выполняют, возможно, какие-то их прихоти, если они не выходят за рамки дозволенного Папой, получают за это деньги, которые идут на оплату долга.       Долг – сумма, которую тратят куклы, попадая во владения Папы Ким. Он складывается из затрат на одежду, питание, проживание в кукольном общежитии, обучение, больничные счета – из всего, абсолютно. Старшее поколение кукол рассказывали, что были такие, которые смогли отработать свой долг и выкупить себя, но Мин Юнги почему-то кажется, что от Папы Ким (да и от семейства Ким в целом) не уйти.       И попадают сюда либо те, кому Папа лично предложил помощь (как это было с Юнги), либо те, кого забрали за долги (как это случилось с Лией), либо те, кого «подарили», чтобы простить причиненный ущерб, помиловать, оставить в покое (а это уже история про Югёма).       – Гляньте-ка, кто почтил нас своим присутствием – персона королевских кровей! – ехидничает Ёна, первой завидев Чимина, который, по сложившейся традиции, приходит на завтрак в своем розовом пушистом халате с длинными заячьими ушами на капюшоне и желтых тапочках с вышитыми на них цыплятами. – А мы уж подумали, что больше не увидим Мини-Ми вместе, – она наигранно всхлипнула и демонстративно смахнула несуществующую слезу.       Гиены захихикали. Чимин красноречиво вскинул руку с выставленным средним пальцем.       Жить в мире и согласии не получается никак ввиду нездоровой конкуренции. Здесь каждый ищет место под солнцем, разбиваясь на небольшие компании, которыми вместе держатся на плаву. Папа Ким наказывает крыс, но в тоже время поощряет донос, так что в их мире действует только одно правило: хочешь жить – умей вертеться, а Чимину, как считают многие, даже старшее поколение, которые что-то знают, уже повезло.       Куклам нельзя беременеть – это дотошно мониторируют, и, если подобное все же случается, от детей избавляются сразу же. От Чимина не избавились, и он появился на свет. Его оставили для чего-то, ради чего-то. И как минимум поэтому он может быть бесконечно благодарен Папе Ким.       – Ой, завались, Ёна, – недовольно тянет Югём, с галантностью отодвигая Чимину высокий стул, чтобы тот занял свое полюбившееся место (ничего такого, пару минут назад он сделал тоже самое и для Юнги. Просто привычка, которая началась как дружеский подкол когда-то).       Чимин, отпустив несколько ругательств и получив недовольный взгляд Мина и тычок в бедро, напоминающий про манеры общения, теперь уже открыто игнорирует начавшую перепалку девицу (но не Югём), заинтересованно поднимая придавливающий что-то тост и кривится, немо пододвигая тарелку с сэндвичем из куриной грудки Юнги, а тот только смеется беззвучно, подергивая плечами, и выменивает свой с индейкой.       Югём и Ёна за короткий срок переходят на личности.       – Знаешь, что я думаю о твоем мнении? – вызывающе хмыкает парень. Он приподнимается на стуле, приспуская резинку домашних шорт с трусами, и вываливает на стол с глухим ударом рядом со своей пустой тарелкой немалых размеров член (что сказать? Природа его определенно любит, и не только она).       Чимин с Юнги, находящиеся от друга по правую руку синхронно закатывают глаза, уже привыкшие к тому, что он может сотворить нечто подобное, что может постучать своим достоинством по столу, вызывая гоготание у других парней, девушек, омег, сдавленное покашливание, потому что увидеть такое за завтраком ничего себе и лишь Лия краснеет, закрывая небольшими руками лицо (она, пока еще, к такому не привыкла).       Ёна зла сперва, потому что вывалить ответно ничего не может, а после слишком счастливо растягивает губы, и Югём запоздало понимает, что Файя стоит за его спиной. Вернее, он понимает это тогда, когда получает излюбленной указкой по спине (второй раз за сегодня. К слову!).       – Файя! Свет очей моих, – шипит болезненно юноша, ловко пряча достоинство обратно в штаны. – Знаю, говорил уже, но сегодня ты… – и, не договаривая, одергивает руки, получая очередной удар. Она сегодня явно решила сломать указку о Кима.       – Сегодня я курирую твое наказание, – и весь пыл Югёма сходит на нет, а Юнги с Чимином тихонько хихикают, жуя завтрак друг друга.