Кукольный Домик

      Чимин в последний раз все перепроверяет, поправляет нежно-розовый плед на постели, переставляет местами из всеобщего обилия игрушек и подушек в изголовье только лишь плюшевого медведя с зайцем и включает яркую гирлянду, помимо прочего направляя свет настольной лампы наискосок вверх. Быстро и ловко орудуя мышкой, он настраивает рабочий ноутбук, выводя необходимые окна и снижая звук на минимум, а после подключает к нему телефон (новый, к слову, без трещины через весь экран и поплывшей черноты) и устанавливает его на специальную подставку, а после спешит к зеркалу, бросив взгляд на настенные часы и морщась от боли в ноге.       Доктор Ким изрек какое-то умное слово после того, как ему сделали рентген. Чимин его, конечно же, не запомнил. Человеческим языком – у Пака повредились мелкие сосуды и какое-то количество крови излилось в полость сустава. Приписка от седовласого морщинистого деда, который, наверное, всю жизнь просидел за этим рентгеновским аппаратом, гласила, что омеге несказанно повезло. Будь крови больше, пришлось бы прокалывать его сустав длинной иглой, чтобы откачать ее, а то и вовсе – делать операцию: резать ногу, зашивать сосуды и всякое омерзительное, что слушал бы Юнги с горящими глазами будь он рядом, но не Чимин.       Как итог: ему прописали прогревания, мазь и эластичный бинт, строго-настрого запретив щеголять без него. Было предложение и вовсе наложить ему лонгету или пластиковый гипс, но это было уже чересчур. Чимин пообещал слушаться предписаний.       Вот и сейчас нога его обильно перемотана, освобождая только короткие пальчики и все, что выше середины голени.       Он придирчиво осмотрел себя в зеркале, практически на выходе из комнаты, поправил пряди, которые неряшливо покрасил в рыжий мел для волос и подобрал челку, заколов ее в два маленьких хвостика по бокам. Выглядело довольно мило, по крайней мере так думал Пак.       Выдохнув, прогоняя всякое волнение (хотя, откуда ему взяться?), он коснулся рукой груди, где по-прежнему было неприятно. Дыхание тяжелое, ему сложно делать вдохи, а коснувшись руками щек, те показались ему пылающими. Перед трансляцией всегда ощущался легкий мандраж, хотя их было уже столько…       Подхватив маску с лисьим разрезом глаз и множеством ненавязчивых узоров, закрывающую его лицо от носа и до кромки волос, он надежно завязал мягкие ленты и, на всякий случай, закрепил их заколками и лишь после этого вернулся к кровати.       Поправив короткую футболку на плечах, он быстрым взглядом одарил настенные часы, показавшие ровно десять. Омега мягко коснулся экрана телефона, где четко посредине ярким горело «Начать трансляцию».       Телефон уже давно был установлен так, как нужно, звук был настроен идеально, но Чимин, закусив губу, упорно продолжал делать вид, что настраивает камеру. Просто так, чтобы потянуть время.       Число зрителей, начавшее расти с первых секунд, стремительно перевалило за сотню, спустя полминуты – за тысячу, к минуте осилило три. Приблизительно тогда же посыпались сообщения в спонсорский чат, в то время как обычный обновлялся так быстро, что Чимин, переключивший свое внимание с телефона на ноутбук, где он видел себя на большом экране и быстро всплывающие сообщения поверх, не успевал читать.       – Да-да, – приторно и мягко протянул он, нарочно изменяя свой еще недостаточно взрослый голос, манерно покачивая плечами и слабо растягивая пухлые губы в улыбке, – я тоже успел соскучиться по вам. – И отсаживается немного назад, поднимая ноги на кровать. – Что? – наигранно удивляется он, продолжая быстро скользить глазами по сообщениям в чате. – Моя нога? – и улыбается, мягко проведя пальцами по тугим бинтам. – Я расскажу вам, если вы попросите.       Взгляд метнулся к цифре зрителей – миллион. Рекорд, перед которым Чимин проводил трансляции составлял некогда почти четыре. Сейчас его стандарт что-то около двух.       – Подождем еще пару минуточек, да? И начнем.       Он облокотился на руку, сложив ноги сбоку и, опустив взгляд, пару раз провел пальчиками по перебинтованной голени, думая, что будет тяжело принимать определенные позы, ведь конечность неприятно ноет, а пальцы-синяки, попавшиеся на глаза, и вовсе вызвали внутреннее негодование.       С закушенной губой он взглянул на экран отмечая, что достиг среднего значения зрителей и вновь пододвинулся ближе.       – Я отключаю обычный чат, чтобы ничего не лагало, – заученно проговорил он стандартную ложь. Папин сайт, называющийся «Lolly», не может лагать. В него втюхано неимоверное количество денег и сил. Да у него шифрование, наверное, покруче, чем в Пентагоне! Чимин говорит так, чтобы извращенцы, которые его смотрят, спамили в спонсорский чат и слали как можно больше денег.       На фоне тихо падают монетки, оповещая о новом сообщении, и играет ненавязчиво музыка. На экране крупно всплывает сообщение.       – Что? Один ли я? – вновь приторно переспрашивает Чимин, отползая назад и забрасывая ноги на постель. – Ну конечно же, – тянет он и дует губы, касаясь пальчиками пылающих щек. – Папа на работе. Вы ведь знаете, что он убьет меня, если узнает, чем мы с вами занимаемся.       Он поворачивается боком, ложится на живот, сгибая ноги в коленях, и неторопливо водит ими по воздуху, слабо склоняя голову на бок и вычитывая следующие сообщения.       Это не обязательно. Придумывать что-то о себе, говорить о семье и прочее. Но Чимин, начав всем этим заниматься, решил, что зрителей будет намного больше, говори он о повседневной жизни и, возможно, о каких-то своих проблемах. Вот он и придумал, что живет вместе с папой, которого боится очень, ссылаясь на него всякий раз, когда его просят открыто приласкать себя или же раздеться. Говорит стандартное «он убьет меня», ссылаясь на его строгость и консервативность. Не говорит, кто он и кем работает, но бывает рассказывает пошлые истории, которые вычитал в фанфиках про любимых артистов на светских раутах или серьезных встречах, в которых главный герой, конечно же, Мини. Его извращенцам нравится слушать, как он заигрывает со взрослыми детьми папиных партнеров или его пошлые мысли о ком-то конкретном, о папиных друзьях, например. А уж если посмотрит какой-то фильм с уймой пошлостей, который его впечатлит до глубины души…       Понятно, конечно, с кого списан образ его выдуманного папы.       Чимин трещит, отвечая на общие вопросы, лениво занимая разные естественные позы, невесомо касаясь себя руками.       – Моя нога – это как раз наша сегодняшняя тема, – он резво садится на постели, расставляя ноги, уложенные на кровати и согнутые в коленях, немного в стороны, чтобы упереться между ними ладонями в мягкий плед, прогибаясь в пояснице и закусывая губу. Не для соблазнительности – из-за боли – в такой позе поврежденный сустав физически ругнулся матом. – Как вам мой сегодняшний наряд? – слабо покачивает плечами Чимин, а после быстро меняет позу, вставая бочком на четвереньки, медленно повиливая попой. – Вам нравится?       Дождь из монет неустанно льется на фоне. Его просят делать пошлости, просят раздеться, уповая на то, что без «сегодняшнего наряда» будет лучше, пишут оскорбления, принуждающие к действиям в грубой форме.       А Чимин нарядился в короткие шорты с высокой посадкой, сидящие на нем в облипку и настолько укороченную футболку, что она имеет право называться топом, так как заканчивается на уровне пупка. И все розовое, с белыми полосами по бокам и логотипом бренда.       – Я так в школе на физ-ру хожу, – лжет он, опускаясь грудью к постели и делая волну, задерживаясь ненадолго с выпяченной назад задницей, а после ложится грудью и на мгновение замирает.       Для трансляций у кукол отведено пару звукоизолированных комнат, которые накануне они обустраивают сами, и во время записи никто не смеет входить. Но дверь в комнату, где изгибается омега бесшумно отворяется и также бесшумно закрывается, пропуская внутрь того, кому ни правила, ни законы этого заведения не писаны.       Чимин стреляет глазами в экран, замечая, что его дыхание заметно участилось, и поднимается, садясь не так раскованно, как это было до этого, чтобы без предупреждения остановить трансляцию и вскочить на ноги. Руки собраны внизу, голова опущена. Дождь из монет все еще продолжается и всем интересно, куда же пропал малыш Мини.       Папа Ким все еще в своем темно-бардовом костюме, но теперь без пиджака. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, оголяя сети вен. Нет часов и браслетов, но остается единственный толстый перстень на безымянном. Несколько верхних пуговиц расстегнуты, а приталенная жилетка выгодно обтягивает торс. Как и брюки ноги и ягодицы.       У Папы Ким есть удивительная способность: ходить в своих туфлях так, чтобы стук каблуков эхом разносился по помещению, навевая душещипательный ужас, и бесшумно парить, подкрадываясь к жертве, когда это было необходимо.       – П-папа Ким, – у Чимина дрогнул голос. – Я… Я нужен вам?.. – он неуверенно приподнял голову, затравлено взглянув на мужчину.       Ким Намджун молчит. Тихо кладет на край стола, скрытым от радиуса камеры Чимина, вытащенные из кармана телефон, пачку сигарет и зажигалку, аккуратно переставляет мягкий стул со спинкой и по-царски усаживается на него аккурат перед напрягшимся омегой.       Пак нервно сглотнул, когда Папа также молча кивнул, безмолвно веля продолжать свое занятие.       – Чего застыл? – грубо бросил он следом, пугая омегу строгим взглядом, а после потянулся к проводам, в обилии торчащих из ноутбука.       Чимин медлил, неуверенно присел на край кровати и дрожащими пальцами потянулся обратно к телефону, чтобы вновь возобновить трансляцию.       Монеты насмешливо шелестят, словно в усыпальнице джинна.       – Я… – а слова в голову не идут, но стоит Ким Намджуну оторвать темный взгляд от телефона, в котором он зависал, подключив его к ноутбуку, и одарить свою куклу красноречивым взглядом, из Пака начинают литься целые предложения (он всегда много говорит, когда сильно нервничает). – Я только что так испугался, – сообщает он, хватаясь руками за щеки и аккуратно ерзая, немного отползая назад. – Услышал посторонний звук и подумал, что дома кто-то есть.       Совсем незаметно, но уголок губ Ким Намджуна дрогнул в сторону ухмылки, ну или Чимину хотелось так думать.       Через весь экран, поверх сообщений и изображения, появилось четкое, остающееся только между теми, кто лично присутствует в помещении «Продолжай», и Папа, не убирая телефон далеко и не блокируя его, облокачивается на спинку стула, расслабленно закидывая ногу на ногу.       Пак расслабленным и раскованным себя больше не чувствовал, но всеми силами старался подавить нервозность. Как на зло в голове повторялось утреннее юнгиево «он будет смотреть» и породило неуместное возмущение: но не так же! Не в упор! Через камеры, как это происходит обычно, или исподтишка… Хотя, кто-кто, а Папа Ким точно делать так не будет.       – На чем мы там остановились? – омега укладывается бочком на спину, поднимая над собой ровные ноги, – ах да! – и лениво ведет подрагивающими пальчиками по бедру останавливая те над первой отметиной. – Вам ведь видно их, да? Мои синяки. Как думаете, откуда они? – он демонстративно приложил руку, силясь накрыть оставленную невидимую пятерню своей детской ручкой, но ничего не вышло.       Омега тихонько и задорно хохотнул с нотками нервозности, скользнув взглядом по экрану и по стороннему наблюдателю. Подцепив плюшевого кота с неимоверно довольной мордой, Пак сел, собирая ноги по-турецки, вчитываясь в прилетающие варианты.       – О-о-о, – удивленно тянет, – «Доведу до Гонконга» прав. Мой физрук хотел… – он замолк, демонстративно постукивая пальчиком по губам и протягивая задумчивую «м», прежде, чем вновь продолжил, – хотел поиграть со мной по-взрослому. За догадливость, – Чимин откладывает в сторону игрушку, которая была взята не пойми зачем, и садится на колени, слегка подаваясь вперед, к камере, и понижая голос к грани с шепотом, – готов исполнить твое желание «Доведу до Гонконга».       Взгляд невольно скашивается, будто магнитом притягивается к Папе. Он, сидевший с непроницаемым лицом до этого, вновь взял телефон в руки, а от названного чуть раннее пользователя приходит вполне логичное желание: раздеться и удовлетворить себя, показывая все сокрытые прелести.       – Ну-у, – обиженно тянет омега, – зачем вы просите меня сделать то, что я никогда не сделаю? – и подается немного назад. – Если папа…       «Сделай это», – появляется на экране, сбивая с толку.       Максимум, что ему можно было сделать, это задрать футболку и показать, какие на нем сегодня трусы. Можно было проводить трансляции в нижнем белье с полупрозрачными накидками. Можно трогать себя через ткань, раздвигать ноги, пользоваться небольшим спектром безобидных игрушек, но, чтобы вот так взять и раздеться, а потом еще и трогать себя нагого – это что-то из ряда вон. Вернее, это делают куклы постарше.       «Давай поиграем, Чимин», – следом, заставляя неприлично долго тупо пялиться в экран со слегка приоткрытыми в удивлении губами. «Покажи мне, как ты трогаешь себя».       Глаза вновь скашиваются в сторону – мужчина все с тем же каменным лицом быстро набирает следующее:       «Делай все, что хочешь, НО – не раздевайся».       Чимин сглотнул вязкую слюну, когда Папа вновь отложил телефон в сторону и поднял взгляд темных глаз на него.       – Ну-у, – возобновляется он, нервно дернув уголком губ. – Вы чего? Я же не стесняюсь вас, а переживаю. – он вновь укладывается бочком на спину, закидывая больную ногу на коленку здоровой. – Если мой папа когда-нибудь узнает об этом, он накажет меня, и мы с вами вряд ли увидимся когда-то еще.       Жар прилил к лицу, заставив то покраснеть. Чимин частенько трогает себя. Ему нравится бывать на пике наслаждения, и смущается он, разве что, самую малость делать это именно сейчас и то потому, что перед ним Папа. А с другой стороны, может это проверка? Может, Ким Намджун таким образом пытается понять нужна ли ему такая кукла, или нет? В таком случае Чимин должен постараться как никогда прежде.       Образовавшаяся пауза, во время которой Пак пялился в потолок, разглядывая цветные блики от гирлянды и лениво водил пальцами по своей груди, намеренно задевая чувствительные соски, была сделана специально, чтобы подогреть интерес и нетерпение зрителей.       – Если… – неуверенно. Мальчик закусывает нижнюю губу, и поворачивает голову, взглянув в камеру, – если я вам кое-что скажу, это останется между нами? – он прошелся языком по влажным губам и неторопливо скинул перебинтованную ногу на кровать, тут же медленно проведя по ее бедру от коленки к ягодице. – Когда учитель трогал меня, – взгляд вновь устремился в потолок – так легче не замечать своего надзирателя, – это было… – он с нажимом прошелся ладонью по груди и животу, выдыхая при этом со звуком и прикрывая глаза, – мне так понравилось…       И без того тяжелое дыхание становится глубже. Внутренние черти подбросили дровишек, от того жара в теле стало больше.       Омега сглатывает шумно.       – Он был нежен в начале, – обе руки медленно ползут к бедрам, – а после… – пальцы впиваются в мягкую кожу.       Чимин разводит ноги, согнутые в коленях, в стороны и лишь после оставил их в покое мягко проводя подушечками.       Лениво приоткрывая глаза, Пак вновь поворачивает голову, соскользнув взглядом по камере и уперевшись им в мужчину. Намджун подался вперед, уперся в колени локтями и слабо сощурил взгляд. Ощущение будто он – консервативный критик, а Чимин – новомодное искусство, которое вот-вот полетит на помойку.       – Мне нравится грубо, – выпалил омега, глядя в глаза Папы, а после обвел пересохшие губы языком и шумно выдохнул, опуская руку на пах и переводя взгляд на камеру. – Я испугался вначале, – лепечет он, вновь начиная водить пальцами по груди, тогда как вторая лениво разминала член сквозь ткань. – А потом мне захотелось почувствовать это.       На несколько секунд он замолк, вновь переводя взгляд на потолок. Рука юркнула под футболку, продолжая играть с сосками.       – Мне так нравится, когда я вставляю в себя палец, – откровение с закрытыми глазами. – Только один пока, я боюсь больше. …и глубже.       Наверное, это все потому, что у Чимина течка скоро, железы начинают прощупываться и гормоны вырабатываются с удвоенной силой, а не потому, что он банальный извращенец. Но, что не говори, фантазии его нужно отдать должное. Говоря все это и представляя, будто его действительно трогает в спортзале, или подсобке, где никого нет, учитель без лица (представлять кого-то конкретного нет никакого смысла, разве что какого-то краша…), он возбудился. Не сильно, но с каждым прикосновением желание касаться себя более свободно и развязно становится сильнее. Даже уходит на задний план то, что за ним пристально наблюдает Папа, и ему, в отличие от зрителей, прекрасно видно, как пальцы, будто змейки, просачиваются под резинку шорт, а там и трусов и сухой рукой обхватывает полувставший член и проводит по нему.       Из распахнутых уст вырывается облегченный выдох, и он будоражит внутренности, возбуждает похлеще фантазии.       – Снова хочется, – признается омежка томным голосом, расставляя ноги шире и поджимая пальчики на ногах из-за чего те тихо хрустят. Голова отключается, а жадное желание вместе с предвкушением потирают руки и распускают языки, зная наверняка, что довести себя до желанного мини-экстаза не составит труда. Потому Пак нетерпеливо облизывает средний палец, продолжая натирать пах, а после подлезает под резинку шорт и второй рукой. – Хочется почувствовать каково это.       Нетерпеливо размазывая слюну вокруг кольца, разочаровываясь от того, что еще не выделяет достаточно смазки как состоявшийся, взрослый омега, Чимин шумно вдохнул, стискивая зубы и слабо прогибаясь в спине; голова неконтролируемо запрокидывается назад, когда кончик собственного пальца насильно проталкивается внутрь.       Неудобно. Хочется сбросить эти глупые, обтягивающие шорты, резинка которых больно впивается в руки и поясницу, но задней частью мозга он помнит и понимает, что нельзя, что Папа смотрит и неожиданно это осознание еще больше накаляет чувства.       Тихо заскулив, Чимин приподнял бедра немного вверх, оставляя держать глаза закрытыми. Введенный палец оставался неподвижен: во-первых, кистью было шевелить неудобно все везде давило, а во-вторых, Паку и не нужно было шевелить им, чтобы получить разрядку, в-третьих, боялся, что, если протолкнет глубже, Доктор Ким на очередном осмотре вынесет свой вердикт, скажет, что Чимин вкусил все аспекты запретного плода и тогда Папа Ким точно выгонит его.       Выдохнув, не сумев сдержать довольного мычания, он нахмурил брови и быстро облизал губы прежде, чем вновь раскрыть глаза и замереть, продолжая тяжело и томно дышать.       – Ну же, ребенок, – стелет своим баритоном Папа Ким, держа телефон Чимина над ним, продолжая вести трансляцию, – не стесняйся папу, продолжай.       Сердце стучит в висках оглушающе громко, да и в груди тоже. Грозится выбить ребра и выбросить горящие легкие. Страх остужает похоть, будто бы Чимина действительно папа застукал за постыдным делом так еще и перед публикой. Но его небольшой член все еще стоит, что-то тяжелое застряло внизу живота, готовясь покинуть тело с желанной разрядкой, до которой не хватило совсем немного.       Омега медленно вытаскивает руки из-под шорт, ткань которых неприятно стиснула изнывающий пах, но зрители этого не видят. Они видят его горящие, застеленные дымкой похоти глаза, распахнутые влажные розовые губы, покрасневшие щеки, выглядывающие из-под маски и разбросанные по постели рыжие волосы.       – П-папа? – растерянность. Чимин не понимает. Смотрит на мужчину в упор, а тот тянет один уголок губ в ухмылке.       – Значит, пока я работаю, – размеренно, холодно и строго, – мой сын жопой в интернете торгует? Маленькая блядь.       Пак сглатывает, лишь сейчас понимая в полной мере смысл «Давай поиграем, Чимин».       Он трясет головой, вытирая рыжий мел о плед с затылка и подается вперед, быстро и ловко садясь на колени на кровати. Намджун слабо отдаляет телефон назад, продолжая оставаться за кадром развернувшегося представления, которое (по глазам видно) ему чертовски нравится.       Времени на подумать у омеги нет совсем, потому он идет ва-банк, ступая на минное поле. Любой неверный шаг, любое неверное слово или действия и дни в Доме его будут сочтены.       – Это первый раз, папа, – тараторит Пак, надеясь, что поступает правильно. Правильно играет, – мне просто было интересно! Я больше так не буду. Прости, пожалуйста, папа, – и складывает руки как при молитве, вовремя вспоминая, что, возможно, не нужно давить из себя слезы, чтобы проблески хоть каких-то Папиных эмоций вновь не померкли и не превратили его в жестокого диктатора.       Щеку обжигает пощечина. Звонкая, но практически безболезненная. Ким Намджун умеет бить куда сильнее, Чимин ощутил это вчера, проходив весь вечер с ярким отпечатком.       Но вот что странно: пощечина подарила приятный разряд в возбужденный пах и омега, и так сидя на коленях, попытался сомкнуть бедра еще плотнее, ведь желание, вновь коснуться себя, отразилось такой же нехваткой, как и отсутствие воздуха под водой. Это нормально вообще? Или стоит рассказать доктору Ким и начать лечиться от… чего-то?       – Сначала школа, – голос мужчины злее, но его вечно серьезное лицо приобретает что-то, что делает его живым, эмоциональным, безумным, – теперь это. А дальше что?       – Ничего, – трясет головой омега, – правда, ничего. Мне не понравилось! Ничего не понравилось!       Нервный смешок в ответ. Телефон с рукой опускается вниз, специально меняя картинку на экране на изголовье кровати, игрушки, яркие огни гирлянды, что не очень-то нравится зрителям, продолжающие сыпать монетами. Обновляющиеся в чате сообщения разнообразны: кто-то желает Ким Намджуну смерти, требует что-то, кто-то, наоборот, подначивает, и советует проучить непослушного сына, проскакивает мнение о постановке, неправдоподобности, и дебильные, неуместные сообщения: «я пряник», «хуй», «сниму жопу недорого» и прочее.       Чимин замирает с огромными глазами, уставившись на мужчину, когда он, вновь облачившись в свою серьезность, но с хитрым прищуром глаз, расстегнул пуговицу классических брюк и вжикнул молнией.       – Ну, чего ждешь? – строгость, после которой на губах вновь появилась усмешка, а бровь игриво дернулась.       – П-папа, – только и промямлил изумленно-испуганно омега (его истинные чувства сейчас).       Намджун кивнул несколько раз, как бы говоря, что омега все понял правильно, и бросил быстрый взгляд на телефон. Чимин медлил, тратя кимовское терпение. Он неуверенно подобрался к краю постели, а в следующую секунду вновь оказался звездой экрана: Папа схватил его за волосы на затылке, подцепляя и ленты маски с заколками, и грубо прижал к своему паху. Пак машинально уперся в его крепкие бедра руками и замычал, не ожидая подобного, что зрители расценили будто мальчик сопротивляется.       Пуговица брюк и молния больно уперлись в нос и щеку, но значительно уступали мужскому члену. Большому и стоящему! Члену Папы Ким! Он никогда не переступает черту со своими куклами! Никогда!       – Хочешь папин член, сынок? – Чимин пыхтит не специально, трется лицом только лишь для того, чтобы молния не упиралась так больно в его щеку, а еще кромка маски не впивалась в кожу. – Не лги папе, – недовольно шикает Намджун сверху, придавливает сильнее, порождая омежье мычание, а после высвобождает, вновь отводя телефон в сторону.       Чимин дышит тяжело, поднимает большие, скрытые за ярко-зелеными линзами глаза и вновь получает кивок-намек.       И вот что ему делать? Это какая-то проверка? Ему нужно отказаться? Или как?       У мужчины кончается терпение, что заметно отображается на его лице.       – В чем дело? Не хочешь? – голос ниже на несколько октав, кажется, и это не тот, который он намеренно делал злым. Сейчас он отображает истинные эмоции Папы.       Чимин крупно вздрагивает. Дрожащими руками резво, но неуверенно хватается за кромку брюк и выглядывающую резинку трусов и вновь неуверенно поднимает взгляд. Ким глядит на него сверху вниз своим почерневшим взглядом, вновь представая перед омегой и Дьяволом, и Богом в одном обличии, которые жестоко покарают в случае непослушания.       Внутренняя возня и взгляды заняли от силы секунды две, но для Пак Чимина время сейчас остановилось. Он опустил голову, выглядя с высоты намджунового обзора зажатым маленьким мальчишкой, у которого рыжий мел на затылке практически стерся и тускло виднелся на светлых прядях. А вот когда он приспустил немного брюки с трусами, чтобы высвободить мужской томящийся член, призывно уставившийся в него, и задышал чаще, надломив спрятанные под маской брови, и удивленно распахнул глаза, вновь поднимая взгляд на Кима, старший не смог сдержать самодовольной ухмылки. Ким Намджун знал всегда, что природа его любит, об этом ему говорил каждый партнер по постели, и он даже не будет отрицать, что немая лесть этой маленькой шлюшки бальзамом ласкает душу.       У Папы Ким член такой, какой его рисуют в хентае и показывают в зарубежной порнухе – большой и толстый. А Чимин, слушавший истории старших кукол, наперебой вопящих о том, что подобные «монстры» (так они их называют) практически не встречаются среди соотечественников. Но бывают и такие. Например, у Югёма есть все шансы стать одним из «монстров» годам эдак к двадцати трем, что уже его делает хорошим любовником, а, учитывая то, что он еще и пользоваться им умеет, повышает планку.       А еще старшие куклы (да и наставники тоже) говорили, что мужчинам нравится, когда берут глубоко. Не раз говорили, что обязательно должны быть всевозможные звуки, и, самое главное, не сопротивляться, быть расслабленным. Чимин, конечно, тренировался на разных дилдо, как на занятии, так и самостоятельно, что-то сам пробовал, стараясь придумать такую технику, которая любого заставит улететь в космос, и до этого момента думал, что готов, но, увидев перед собой настоящий мужской член с вьющимися венами и густым темным волосом на лобке, напрочь забыл что к чему.       А Намджун теряет терпение, которым никогда и не обладал, давая омеге секунды, чтобы рассмотреть его, насмотреться, а после вновь кладет большую ладонь на затылок, собирая мел, и давит, упираясь головкой в пухлые губы.       Это совсем не так, как представлял себе омега. При его первом минете мужчине он не должен был робеть и непрофессионально медлить. Он должен был быть развратен, раскован. Он должен был вести, владеть ситуацией, а на деле сглотнул шумно и поддался, раскрывая рот и вбирая в себя крупную, солоноватую головку.       – Не расстраивай меня еще сильнее, – звучит сверху. Это не касается их игры, которая для публики, посылающей кэш, все еще продолжается. Эти слова звучат не от «отца к сыну», это говорит Папа Ким своей провинившейся кукле – Пак Чимину. И именно эта фраза становится чем-то вроде удара лопаты по спине, которая роет ему могилу. Расстраивать Папу – последнее, чего хочется омеге.       Рука все еще продолжает лежать на затылке, но не подталкивает к действиям, давая поблажку, которой мальчик успешно пользуется. Берет себя и член в руки, подается немного вперед, насаживаясь на длину ртом, пробуя, каково это вообще, и в голове зачем-то отмечая, что сосать силиконовый муляж и настоящий – абсолютно разные вещи. Даже сосать омежий член – это совсем не то.       Он выпускает орган изо рта, ведет по нему языком, стараясь вспомнить сразу все, чему его учили, слабо покусывает ствол губами, чтобы полностью измазать его в своей слюне и вновь возвращается к головке. Торопится, возможно, что дарит совсем не те ощущения, которые хочет принести, но пока Папа ничего не делает в ответ – он продолжает.       Юркий язычок вылизывает головку, тычется в уретру, собирая прозрачные капли, вновь помещает ее в горячий рот, посасывает, втягивая щеки, с пошлым чмоканьем, внутри обвивает языком, пока обслюнявленная рука легко скользит вдоль члена, надрачивая его. Она то ускоряется, то сбавляет темп, то стискивает сильнее, то, наоборот, слабо, почти невесомо.       – И где же ты такому научился, сынок? – хрипит Намджун, переходя на ругательства и оскорбления.       Он дышит тяжело, крепче стискивает волосы в кулаке, то, наоборот, ослабляя и даже поглаживая, поощряя. Снимает в основном изголовье кровати, но, бывает, наводит на омегу, вернее на его ноги и на то, как большая ладонь крепко держит волос на затылке. То, как маленький рот вбирает в себя член – нет. Будет еще Ким Намджун для разных извращенцев своим достоинством светить! Он – уважаемый человек, а не порно-звезда, или шлюха.       Голова в такой момент почему-то думает много, в частности о том, приятно ли Папе сейчас; хочется услышать похвалу в конце. Вторая вертящаяся на языке мысль – буквальная. Омеге кажется, что вобрать в себя полностью не получится, именно с этой мыслью Чимин заглатывает и встречает сопротивление горла пройдя отметку где-то в половину. Головка, уперевшись в заднюю стенку неприятно обожгла, заставив машинально отпрянуть, податься назад. Сомкнув губы плотнее, Пак вновь насадился, на этот раз попытавшись расслабиться. Но как?! Как, черт побери, это сделать, когда складывается ощущение, что горло порвется и вывихнется челюсть?!       У Чимина не получается ровным счетом ничего, только разве что самостоятельно трахать себя в рот и давать заднюю, когда становится больно и неприятно.       Омега отстраняется, выпуская орган изо рта. Дышит часто и тяжело, судорожно. Дрочит с двойным усердием, размазывая слюну по стволу, слабо напрягает пальцы второй руки, которые так удачно держатся за ткань на чужом бедре. А после вновь насаживается, только на этот раз рука, грузом лежащая на затылке, давит, а бедра подаются вперед.       Чимин солжет, если скажет, что не почувствовал, как член извернулся в нем и устремился по горлу вниз, раздвигая все на своем пути. И он более, чем уверен, что не обхватывай его ладошка член у основания, его бы насадили на всю длину.       В рефлекторной панике он подается назад, сопротивляется давящей на затылок руке, давится и уже через секунду закашливается сильно, выпуская член изо рта, двумя руками цепляясь за ткань брюк. Виснет на них, низко опуская голову, дрожит всем телом.       Папа оставляет комментарий-унижение, очередное, который омега пропускает мимо ушей, тянет его за волосы тяжело и сипло дышащего назад, запрокидывает голову, смотрит в слезящиеся светло-зеленые глаза за маской, сидящей набекрень, и растягивает губы широко, до появления ямочек на щеках, о которых Пак и не подозревал, оголяя ряд белых зубов.       Безумец, несущий сплошное безумие.       Чимин соображает плохо и не до конца, наверное, что-то осознает. Упирается руками в крепкие мужские бедра, стискивая их небольшими, пухлыми пальцами с ногтями, выкрашенными в бесцветный лак и налепленными единичными звездочками и сердечками, и не ведет себя покладисто, как учили наставники, а старается вырваться из крепкой хватки, но раз за разом его голову насаживают как можно глубже, намного быстрее, чем он это делал самостоятельно, грубее. Намджун трахает его в рот с неким остервенением и упоением.       Горло дерет больно, болит челюсть и дышать получается через раз. Пак давится, упирается, но вопреки всему все равно оказывается насажен. Чужая мошонка бьется о подбородок и шею, размазывая слюну, которой в обилии. Но несмотря на все, есть какое-то упоение, внутреннее наслаждение. Собственный член пульсирует, умоляет коснуться его, закончить начатое, и как только эта мысль ясностью просачивается в затуманенный разум, Папа Ким вколачивается в него особенно глубоко, да так, что Чимин носом утыкается в лобок с его жестким волосом.       Воздух резко закончился и легкие воспламенились. Омега упирается руками, что есть силы, мычит, пуская по члену вибрацию и теряя то, что было в запасе, а Ким все еще держит его голову, давит на затылок, дышит тяжело, и, конечно же, снимает это. Снимает то, как войдя на всю длину, кончает в глотку маленькой шлюшке.       Назад Чимин подается резко в тот момент, когда Намджун сбавляет силу давления, но уже в следующую секунду, как только рот его оказывается свободным, вновь подается вперед, сгибаясь в кашле. Выплевывает сперму, которая попадает на штанину мужчины, сделавшего всего шаг назад, наткнувшись на стол с аппаратурой позади, и, кажется вот-вот выплюнет легкие. Кашляет и кашляет из-за чего живот сжимается в болезненном спазме, пока этот кашель не вызывает рвоту. Чимин выпускает наружу свой вечерний легкий салат и лишь после этого может нормально вдохнуть горящими легкими спертый воздух помещения.       Он дрожит весь, когда вытирает губы и подбородок ладонью, брезгливо вытирая ее о розовый плед. Глаза, которые начали слезиться еще во время минета, теперь пощипывают, как и переносица забитого соплями (а может и не соплями) носа, но, когда Папа поднимает его голову за мокрый подбородок, продолжая снимать, и с нажимом проводит по раскрытым покрасневшим и опухшим губам, размазывая слюну еще больше и задевая зубы, омега видит его четко и ясно даже сквозь застывшую на глазах влагу.       – Еще раз, – его низкий голос отдается роем мурашек по телу, – и будешь жопой торговать уже не в интернете. Ты меня понял?       Они играют до конца (а, может, и не играют вовсе и эти слова адресованы именно маленькой шлюхе Кукольного Домика). Пак это прекрасно понимает, но смотрит на Папу завороженно со слегка приоткрытым ртом и тяжело дышащим.       – Сын? – грубее. – Ты меня понял?       – Да, – сиплое, хриплое, тихое – все, на что его хватает.       И это «да» вновь дерет глотку, вновь вынуждает закашляться. Чимин опускает голову вниз и крепко сжимает в кулаках розовый плед.       Приступ тошноты, кажется, готов вновь надавить на горло, только из-за вида собственной блевоты. Наверное, она еще и воняет, но забитый омежий нос не может в полной мере оценить все спектры.       Чиминов телефон ложится на стол и, судя по тому, как и что начинает говорить мужчина, его трансляция на сегодня закончена.       – Как я и думал, Чимин. Ты только тратишь мои деньги.       – Я исправлюсь, – сипит омега, отирая губы предплечьем. – В следующий раз…       – В следующий? – перебивает мужчина насмешливым тоном и вздернутой бровью.       Чимин понимает, что сказал немного не то. Он не имел ввиду, что вновь хочет отсосать Папе Ким, когда поднаберется немного опыта. Он имеет ввиду, что это был его первый минет мужчине и в следующий раз, когда он будет делать его кому-то, не обязательно Папе, Чимин будет лучше, намного лучше.       Ким Намджун прекрасно понимает, что скрывало за собой начало оправдания-защиты «в следующий раз», но виду не подает.       Мальчик закусывает саднящие губы, но тут же отпускает их, продолжая тяжело дышать. Он развязывает ленты, снимая с себя маску, которая до ужасного натерла его щеки, оставив пару неглубоких ссадин, опускает ее на свой пах, стыдливо прикрывая влажное пятно на розовой ткани (наверное, он все же малолетний извращенец, раз подобное возбудило его настолько, что он умудрился кончить) и поднимает взгляд на мужчину. Тот молчит. Смотрит на него со слегка прищуренными глазами и закусывает щеку изнутри так, будто бы злится, но вновь выглядит идеально, а от недавнего оргазма остались разве что мокрые волоски на висках и влажная шея.       – Не думай, Чимин, что, склонив на свою сторону Джексона и Сокджина, ты получишь неприкосновенность, – говорит он ровным голосом, поднимая свои сигареты и телефон.       Чимин слабо хмурит брови, не понимая к чему и почему Папа говорит подобное:       – Но я не… – растерянно.       – На данный момент твое содержание мне не выгодно. – не слушает Ким. – Ты приносишь убытки, – влаги на глазах мальчишки становится больше. – В понедельник я окончательно решу, что с тобой делать, Чимин.       Чимин смиренно опускает голову, роняя пару слезинок, сдерживая всхлип до тех пор, пока Папа не выходит, плотно закрыв за собой дверь.       Мне только шестнадцать, сукин ты сын, – хочется заорать во все горло в ушедшую спину, – я еще ребенок! Но проблема состоит в том, что в Доме взрослеют рано, приблизительно в тот момент, когда попадают сюда, а Пак Чимин здесь с рождения, наверное, это была его единственная привилегия, тот самый шанс на единую ошибку – ему позволили родиться и решили оставить, а спустя шестнадцать лет он не оправдал ожидания кормящей руки… Он бесполезный, от него одни убытки, если не считать сегодняшней трансляции, на которой число зрителей перевалило за десять миллионов, а денег, было вкинуто в тридцать семь раз больше, чем приносят от трансляций все младшие куклы – Намджун это уже посчитал, но чиминова ли это заслуга? В любом случае даже такая цифра не погасит его долг. Он давно опустился на дно этого болота без шанса на спасение.