Кукольный Домик

      Ким Намджун прекрасно ориентируется в своем кабинете, потому даже в темноте безошибочно находит выключатель настенного бра около серванта с многочисленной выпивкой. Помещение наполняется мягким, теплым, желтым светом, а уже через секунду мужчина жадно вливает в себя то, что первое попалось под руку и плеснулось в толстостенный стакан.       Он напряжен. Напряжен настолько, что тело содрогается в мелкой дрожи. А породила это напряжение первобытная ярость, диктующая рвать на куски все, что попадается под руку. И Ким безукоризненно повинуется ей, когда швыряет опустевший стакан куда придется, а тот, ударяясь о стену, разбивается на два крупных осколка.       Позади слышится характерный звук надвигающейся рвоты. Чимин, плотно прикрыв рот маленькой ладошкой, потянулся к блестяще-металлической урне. Хотел схватиться за нее, но промахнулся и ударил ладошкой по лапке из-за чего крышка мусорного ведра насмешливо-приглашающе взмахнула вверх. Омега, не тратя время на раздумья, сунул туда голову, не в силах больше сдерживаться.       Намджуна перекосило от отвращения:       – Мерзость.       Вот только гнев запрещает каким-либо еще эмоциям овладевать его телом даже на секунду. Потому подобная реакция скорее привычка. Глядя на то, как мальчишку выворачивает наизнанку, Намджуну хочется лишь посильнее надавить на крышку мусорного ведра, которая смехотворно лежит на голове юноши будто шапка, чтобы по итогу она передавила его шею, а лучше отделила бы от нее голову. Гребаный Пак Чимин вновь это сделал! Вновь доставил неимоверные проблемы!       Отдаленно, конечно, Ким понимает, что этот ребенок оказался инструментом в руках его матери, но эта светлая мысль находится достаточно далеко, чтобы принять ее завтра, либо же, когда гнев отпустит.       Мать еще свое получит. Стерва. За Господина Го и попытку запугать Намджун перекроет ей кислород. Он достаточно терпелив к ней и ее выходкам, но снюхаться с его врагом… Это уже чересчур! Матери так не поступают. Не за горами тот день, когда она попытается всадить ему пулю в лоб.       И если мотив сотрудничества с Го мужчина видит ярко и четко, то причину, по которой любимая мама выбрала именно этого ребенка для своей демонстрации Ким понять пока не в состоянии. Она могла выбрать кого угодно; могла показать, что Го на ее стороне любым способом: помочь ему завладеть акциями, сорвать поставку, подставить, совершить покушение, в конце концов! Но она притянула этого человека в его обитель, его святыню, и подложила под него конкретно этого мальчика. Почему? Здесь тоже есть определенный подтекст? Она что-то узнала? Заподозрила? Опять думает, что Папа Ким снюхался с куклой? Или дело в матери Чимина? Или в самом Чимине? Она пыталась угрожать Намжуну? Думала, что этот ребенок дорог ему? Хотела задеть за живое? Или так просто совпало?       Мысли раздирают голову словно дикие животные, а отсутствие ответов концентрируют ярость, сгущая ее до кромешного мрака. Грозовые тучи смешались с тяжелой аурой и окружили мужчину, и пьяные расфокусированные глаза омеги, взглянувшие на него без тени страха, но с огромным грузом усталости и ненависти, разглядели их вполне отчетливо. Папа Ким не заметил, как закурил. Он обратил на это внимание, когда мальчишка, глядя на него в упор что-то пробубнил невнятно, а после вновь содрогнулся в рвотном позыве.       Чиминов желудок пуст. Омега извергнул все, что можно было, потому сейчас стенки его болезненно поджимаются, мальчик чувствует это, но ничего поделать не может. Его воротит.       После пары вот таких болезненных позывов он вновь бубнит что-то невнятно, сплевывает слюну, которая с первого раза не сплевывается, а тянется будто резиновая и вновь бубнит, но на этот раз Намджун загасивший скуренную сигарету в пепельнице, смог разобрать что-то похожее на «ненавижу» и «воняет».       Если бы не внутренние дебаты и поиски ответов, он бы уделил этому мальчишке внимание намного раньше, а так оно припало на тот момент, когда омега, уперевшись руками на крышку урны, а после ухватившись за край стола поднялся на ноги. Он сделал неуверенный шаг в сторону выхода, пошатнулся, наклоняясь корпусом вперед, и выставил согнутые в локтях руки в стороны. Чимин будто канатоходец, который вот-вот сорвется и разобьется, но он упрямо продолжает балансировать. Делает еще один неуверенный шаг и лениво оборачивается, заслышав грубое:       – Далеко собрался? – рык сквозь зубы. В любое другое время омега дрожал бы как осиновый лист на ветру, но не сегодня. Не тогда, когда у него вместо крови кислое вино, а последняя извилина со скрипом пытается вразумить не совершать глупости.       Чимин что-то пытается сказать, но слюней во рту оказывается куда больше, потому он с трудом сглатывает их, кривится, следом пытается сплюнуть куда-то на пол, но его ведет от таких действий, потому он мягко оседает на задницу (как ему кажется. На самом деле он падает на нее едва ли не с прыжка). Шипит, переваливаясь на одну из ног и беря упор на руку, отирает губы рукавом мужского пиджака, который одел сразу после того, как Папа Ким бросил его на холодный пол и ушел к своему серванту и лишь после этого вновь возвращает мутный взгляд на мужчину.       – Туда, – буркнул он, качаясь из стороны в сторону.       Рука, которой он только что отирался завалилась вначале на плечо, намереваясь показать за спину, а после мертвым грузом упала на колени. Следом ослабела и вторая – омега рухнул на спину и с нескончаемым недовольством и раздражением выдохнул.       – Бля-я, – распевом протянул он, медленно вытягивая ноги вперед.       Намджун бы посмеялся с этого циркового представления, если бы не был так зол.       Пистолет, припрятанный за поясом, стал мешаться, потому мужчина, не думая, швырнул его на гладь стола, прежде чем броситься к мальчишке и, схватив его за светлые волосы, усадить, хорошенечко встряхнув перед этим.       – Я «туда» тебя не отпускал! – рычит Ким в лицо, а Чимин морщится, то ли от громкости голоса, то ли от боли, то ли от ударившего запаха сигарет, и тянется руками к своим волосам и запястью мужчины.       – Пусти-и, – пьяно тянет он. – Себя дергай. – невнятно.       – Что?! – у мужчины разве что глаза из орбит не вылетают. Он крепче стискивает кулак и еще раз хорошенько встряхивает мальчишку. – Напился и в себя поверил, дрянь?! – а следом отвешивает такую пощечину, от которой у Чимина перед глазами на мгновение темнеет, и половина лица немеет.       Но Пак совсем не понимает, что говорит ему последняя извилина.       – Да похуй, – выплевывает он мужчине в лицо. – Папа меня это, – и плечами пожимает, пытаясь объяснить, что значит его «это», – того, ну, – головой в сторону ведет насколько это возможно и выдыхает воздух изо рта, стараясь сымитировать звук. – Со свистом, – и икает так, что желудок поджимается.       Намджун щеку изнутри закусывает и все еще глядит на мальчика в упор обволакивая своей темной аурой. Он сковывает ею по рукам и ногам, давит, но омега настолько пьян, что абсолютно не замечает этого продолжая исполнять и перегибать.       – Так что, – завершает Чимин свой монолог уже и не особо переживая о том, что его все еще держат за волосы. Он своей маленькой ледяной ладошкой мягко хлопает по мужской щеке, – я уже всё, – и смеется заливисто, будто это самая смешная шутка на свете, никак не отреагировав на то, что Ким, отпустив его волосы, схватил за запястье той руки, которая посмела к нему прикоснуться.       Чимин за неимением опоры, вновь рухнул назад на спину и глухо ударился затылком о паркет.       Мальчишка слишком пьян, чтобы донести до него что-то, а его поведение вызывает тонну негодования и никакого удовлетворения и упоения. Избей его сейчас Ким, ему не станет легче. Даже убийство этой проблемы не принесёт ничего.       Намджун вновь ретируется к серванту с выпивкой, вновь плескает себе в новый толстый стакан чего покрепче, и вновь опрокидывает все в один присест. Внутри рождается ненавистное чувство беспомощности, а гнев требует сделать хоть что-то. Ким и делает: распахивает окно и с утробным рыком выбрасывает в него урну с блевотиной куклы (просто в нос ударил этот мерзкий запах, а разбивать окно не вариант – все равно не выйдет, оно пуленепробиваемое).       В помещение врывается февральский ночной холод, на который омега, все также лежащий на полу реагирует мгновенно: поворачивается на бочок, подтягивает ножки ближе и поправляет длинный пиджак так, что из-под него торчат только маленькие голые пальчики.       Намджун напрягает пальцы, впиваясь ими в небольшой подоконник. Дышит шумно и глубоко, раздувая ноздри. Смотрит на огни ночного города, редкие машины и все ту же урну, которая валяется на тротуаре рядом с газоном и тающим снегом. Вновь упускает тот момент, когда закуривает, но бубнеж, который волей-неволей начал понимать, без внимания не оставляет.       – Воняет… – мямлит Чимин на выдохе. Его глаза закрыты, когда он сжимается в крохотный комок, силясь сохранить оставшееся тепло. – И там… – продолжает он. – От него... Урод…       Намджун оборачивается, бросая единичный взгляд на омегу и глубоко затягиваясь. Пьяный треп своих кукол он еще не слушал, а этот мальчик выиграл, наверное, в какую-то лотерею. Уж слишком много ему перепадает от Папы Ким.       Выбросив окурок в открытое окно, мужчина все же закрывает его. Холод немного остудил тело, а вместе с ним поостыл и разум. Этого, конечно, недостаточно, чтобы решить образовавшиеся проблемы, но, чтобы не убить никого в ближайшее время – вполне.       Он возвращается к омеге, а тот, свернувшись на полу, тихо посапывает с открытым ртом и пускает слюни на паркет. Намджун слабо толкает его носком туфель куда-то в голень, пряча руки в карманах брюк. Чимин встрепенулся, будто его ударили что есть силы, и взглянул на Папу вполне трезво и здраво.       – Не хочу больше, – промямлил он, а после жалобно надломил брови, и вся трезвость вновь утонула в пьяном блеске и усталом прищуре. – Пожалуйста… – в его захмелевшем и тихом голосе появилась дрожь.       Намджун выдохнул со вселенской усталостью. Опустился рядом на корточки и встряхнул за плечо, чтобы привести в чувства.       – Больше и не надо, – с безразличием и раздражением бросил мужчина, – давай, убирайся отсюда.       – Не хочу быть шлюхой… – заканчивает мысль Чимин и медленно переворачивается на спину склоняя голову к плечу. Он вроде смотрит на Намджуна, но взгляд затуманен, проходит сквозь.       Ким вскинул бровь и не удержал короткого смешка. Нет, это действительно забавно. Ни одна из кукол не говорила ему в лицо, что не хочет быть шлюхой, но он и без этого понимает, что несмотря на все то, что он дает им, чем и как обеспечивает, заботится, всегда есть те, кто чем-то недоволен, кто считает, что достоин лучшего. Потому подобное откровение не удивляет.       – Мне не нравится… – вздыхает омега тяжело сглатывая и прикрывая глаза. – Они делают больно…       И Намджуну не хочется осудить его за эти слова. В голове невольно на секунду появляется картинка, как взрослый мужчина трахает совсем юную омегу бутылкой. Ким на самом-то деле подобное не одобряет, но в этом деле встречаются похожие извращенцы и порою приходится идти на жертвы, после которых Сокджин либо его мама работают сверхурочно, зашивая подвернувшихся под вот таких любовников бедняжек. Им достается куда больше, нежели Чимину, но именно сейчас Ким вспоминает, что этому ребенку всего шестнадцать и проводит параллель.       Паку, как и Намджуну пришлось рано повзрослеть. И мужчина отчётливо помнит, что в свои шестнадцать ему было особенно тяжело, хотелось быть обычным подростком, а вместо этого он разбирался с оставшимися после отца бумагами, старался быть несгибаемым стержнем, чтобы не сломаться под давлением и гнетом матери, посещал различные собрания и слеты. Ему до безумного хотелось ходить в школу, гулять с друзьями, но обстоятельства сложились так, что подобная жизнь была жирно перечеркнута. Намджун учился сам и добивался всего тоже сам. У Чимина ситуация кардинально другая, но груз, который свалился на него в его шестнадцать отягощаются еще половой и социальной принадлежностью.       – Ладно, Чимин, иди в свою комнату. Потом разберемся, – на усталом выдохе сжалился мужчина. Он слабо хлопает омегу по плечу; мальчик вновь прикрыл глаза. – Давай, вставай, я не собираюсь здесь с тобой возиться, – с нотками раздражения.       Чимин не двигается – вздыхает тяжело, приоткрывая покрасневшие уставшие глаза.       Намджун закусил щеку изнутри вновь ощущая накаляющуюся злобу. Ему нужно работать, нужно обзвонить миллион людей, чтобы быть готовым к завтрашней встрече с Го, нужно подготовить все, нарыть информацию, разобраться с матерью и Кристал, ведь не спроста же она настояла на встрече именно сегодня и пыталась его удержать как можно дольше. И у него абсолютно нет времени и уж тем более желания, чтобы возиться с пьяной малолетней шлюхой.       Мужчина альтруизмом никогда не отличался, но именно сегодня был готов отнести этого неугодного в комнату. Подобный порыв завершился на уровне мыслей, когда раздался звонок мобильного, благополучно забытого во внутреннем кармане пиджака.       Чимин испугался вибрации и мелодии, но понять ничего не успел. Мужчина расстегнул одну из двух пуговиц и забрал телефон. Пака вновь оставили без внимания и присмотра, обосновавшись на небольшом кожаном диване.       –… заблокируй ее карты, – приказывает Намджун, массируя большим и средним противоположные виски и упираясь локтями в колени, когда кукла в очередной раз выныривает из толщи воды и оказывается в мрачной реальности. – Да мне срать! – прикрикнул он. – Чтобы уже утром ее акции полетели к херам! Она не заработает на мне ни воны!       Телефон со звоном ударился о стеклянный столик.       Мужчина, выдохнув со вселенской усталостью и раздражением откинулся на спинку дивана, закидывая на него и руки. Голова гудит, злость и раздражение вновь накаляют желание пролить кровь, нашептывая имя его матери. Однако Ким не может сделать этого, не может забрать жизнь у единственного родного человека. Они не близки и таковыми никогда не были, но связь мать-ребенок существует независимо от желаний и жизненных обстоятельств. Сколько бы зла не делала Намджуну его мать, она остается его матерью, обладает неприкосновенностью, но совсем не стыдится строить козни, подставлять и играть с жизнью единственного сына.       Сокджину и Джексону с семьей повезло куда больше нежели ему, – именно на этой мысли поток бесконечных размышлений оказался безжалостно прерван. По всей видимости Намджун умудрился провалиться в короткий сон, либо же просто абстрагироваться от окружающего мира, напрочь забывая, что в помещении он не один. Чем там занимался Пак Чимин до этого момента Папу Ким не особо-то и интересовало. Важнее всего то, что он вытворяет сейчас.       Черт знает, что конкретно возникло в пьяной голове юной омеги, но именно в данный момент он, оседлав мужские бедра, без зазрений совести елозит ягодицами на его члене, трется задницей о грубую ширинку, руками ведет по крепкой, напряженной груди и оставляет невесомый поцелуй на шее.       Не нужно Намджуну такое счастье! Еще куклы его не домогались!       Он резко распахнул глаза, толкая юношу в плечи, скидывая с себя.       Чимина отклоняет назад. Он заторможено и рассеянно пытается ухватиться за рубашку, но пальцы крепко впиваются в ремень на брюках уже после того, как омега съезжает с бедер, валится на пол между диваном и столиком и ударяется спиной о последний.       – В края уже ахренел! – восклицает Ким, грубо отдирая от себя чужую руку, следом и вовсе перехватывает обе за запястья сжимая их неконтролируемо сильно, когда омега уложил руки на его бедра. – Что ты делаешь? – рычит мужчина сквозь зубы. – Пошел вон отсюда, пока я тебе руки выдрал! – и в который раз отшвыривает его словно тряпичную куклу.       Чимин ударяется рукой об угол стола. Чувствует боль, ожоги на коже от грубых прикосновений, но не придает значения. Последняя извилина пала смертью храбрых, надышавшись алкогольных паров. Пак Чимин совсем не отдает себе отчет в том, что творит.       Желание трогать и ласкать себя появилось еще когда Папа Ким разговаривал по телефону. Один лишь его голос заставлял орду мурашек хаотично носиться по телу и напоминать о том, как было хорошо когда-то на заднем сиденье машины. А в какой-то момент гладить себя оказалось недостаточным. Мысли, которые посещали омегу ближе к разрядке вновь появились на арене и на этот раз никакой здравый смысл, усыпленный кислым вином с кипой других составляющих, не помешали Чимину «подставиться» под горячую руку.       Жажда заполучить те же эмоции, что и в машине нестерпима. Невзирая на угрозы, смысл которых оказался и вовсе не понят, юноша отказывается слушаться, идет против воли Папы, нарывается на грубость, получая хлесткую пощечину за то, что вновь попытался прикоснуться к нему, но не отступает, твердо решив заполучить желанное.       Чимин бубнит невнятно какие-то слова, сам не понимает их смысл, а Намджун, угрожающей скалой поднявшийся на ноги, так и вовсе. Единственное, что может разобрать мужчина, так это раздражающее «пожалуйста» с кучей непонятных звуков, смысл которых понятен только в совокупности с неуклюжими движениями, кричащие лишь об одном – омега хочет, чтобы его разложили и сдаваться он не намерен.       Кукла перебирается с пола на противоположный диван после пары неуклюжих попыток встать под гнетом тяжелого выжидающего взгляда. Смотрит на мужчину в упор, а в глазах ничего кроме похоти и разврата нет. Полы пиджака разлетаются в стороны, как и стройные худые ноги без стыда показывая мужчине свое желание. Зрительный контакт не исчезает даже когда маленькие пальчики отточено съехали вниз, обхватывая аккуратный член у основания и начиная лениво массировать кольцо расслабленных мышц.       Подобные вольность и соблазн мужчине не по душе. Он вновь зол настолько, что готов придушить осмелевшего голыми руками.       – Что я непонятного сказал? – освирепел Ким.       Он в пару шагов обогнул мешающийся столик, блокируя желание перевернуть его, и схватил омегу за плечо, дернув вверх. Вопреки всем ожиданиям Чимин не вскочил на ноги. Упрямо схватился за ворот мужской черной рубашки и притянул мужчину к себе, вынуждая его согнуться и упереться рукой в спинку дивана позади.       – Брезгуешь? – невнятно, но на удивление отважно прошипел Пак ударяя неприятным запахом перегара. У Намджуна бровь изогнулась в немом возмущении. Признаться, подобного он никак ожидать не мог. В его жизни было всякое, но, чтобы куклы вели себя подобным образом – никогда.       – Значит, слушай меня сюда, шалава, – голос вразрез предыдущему убийственно спокоен, а взгляд настолько острый, что Чимин рискует порезаться. Мужчина перехватывает одно из запястий, продолжая держаться за спинку дивана, но омега лишь сильнее пальцы стискивает, не желая выпускать ткань из рук.       – Нет, – пьяно возражает Пак, пародируя напускное спокойствие и взгляд Папы. – Что не так? – слова смазываются и до некоторых Намджун уже догадывается сам. – Я же кукла.       Чимин забавляется с огнем. Пламя в чужих глазах разгорается сильнее и более играть в поддавки Ким не намерен. Он не жалеет сил, когда стискивает чужое запястье, готовое вот-вот хрустнуть, отрывая чужие руки от своей одежды. Не жалеет сил, оставляя очередную пощечину на левой щеке и разбивая уголок губы о зубы. Не жалеет сил, когда хватает мальчишку за горло, припечатывая его к спинке и давит, надеясь услышать характерный хруст, но слышит совсем иное:       – Или мама запрещает играть с куклами? – с трудом хриплым голосом выдавливает из себя омега с паузами и заминками находясь уже где-то между, и Намджуна окончательно переклинивает.       Отпуская хрупкую шею, он хватает белоснежные волосы на макушке и вновь лупит куклу по лицу несколько раз подряд. Мозг в черепной коробке вздрагивает, ударяется о стенки, пробуждается, вынужденно и экстренно трезвеет, запоздало понимая с кем и как Чимин позволил себе подобное обращение.       Половина лица моментально краснеет, пульсирует и болит. Речь мужчины смешивается с писком и звоном в ушах и адекватно воспринимается лишь тогда, когда возвращается поплывшее, расфокусированное зрение и понимание происходящего.       Чимин, стоя на коленях, грудью прижат к спинке дивана. Между лопатками его придавливает мужская ладонь, намотавшая на кулак задранный пиджак.       – Маленькая дрянь! – рычит позади Намджун. – Выпросил! – бросает он со злобой. – Выброшу, нахуй!       – Нет, пожалуйста!.. – успел брякнуть Чимин прежде, чем в него на сухую попытались всадить член.       Из горла вырвался вскрик, оказавшийся заглушен накрывшей рот ладонью. Омега был растянут немногим раньше, но мышцы медленно приходили в норму и никак не ожидали, что в ближайшее время их вновь потревожат, поэтому первые толчки вторжения оказались мучительно болезненными. Даже Папе Ким неприятно. Он шипит и с животным рыком продолжает толкаться. Останавливается, когда вколачивает член в куклу по самое основание, чтобы перехватить его поудобнее для себя и вновь быстро начать двигать бедрами.       Чимин хнычет в чужую руку, пищит, всхлипывает, мычит, вкладывая в это просьбу мольбу прекратить и срывается на крик, когда его обмякший член и яички крепко сжимают в большой, влажной ладони.       – Нравится, сука? – в унисон с пошлыми хлопками. – Этого ты хотел?       Экзекуция длится совсем недолго. Юное тело оставляют в покое, покидают его, оставляя только боль и унижение.       – Мразь, – едко выплевывает Папа Ким. – От тебя одни проблемы. – Чимин медленно оседает вниз, всхлипывает громко, упирается лбом в черную, скрипучую кожу спинки и дрожащими руками рот прикрывает. – Твое место на псарне! – непонятно говорит он о том месте, где собаки живут, или о своих мордоворотах. В любом случае омеге не хочется оказаться ни там, ни там. – Завтра же там будешь!       Мужчина выругивается лаконичным «блять», проводя рукой по колом стоящему члену и собирая с него скудные белые выделения и алые прожилки крови. Встряхивает руку, сопроводив это действие с не менее лаконичным и раздраженным «сука». Пробирается еще большим негодованием, подмечая омежьи выделения на черных брюках, которые совсем скоро превратятся в белые пятна.       Шипя и продолжая ругаться, он прячет чувствительный член обратно в штаны и принимает решение пересидеть внутренний шторм. Что же поделать, если эмоции в нем сегодня только копятся? Трахать этого скулящего под боком мальчика… никак. Кроме злобы и чужой узости мужчина не ощутил ничего. Омега оказался обычной дыркой.       У Чимина задница зудит и дискомфорт, похожий на боль, надувает внутри шар, давя на низ живота и поясницу, но мысли сейчас зацепились за другое. Его идиотское пьяное желание «подставиться» ничем хорошим не обернулось.       – Простите, – выдохнул он тихо и со всхлипом. Намджун, облокотившийся на подлокотник бросил на него единичный взгляд, наполненный презрением и отвращением. Наружу так и просился едкий вопрос: «Протрезвел?», оставшийся не озвученным. – Я не хотел, – тихо выдохнул омега, быстро утирая рукавом чужого пиджака слезы. – Я нечаянно… Пожалуйста…       Он все еще пьян, его распухший язык не помещается во рту и путает слова. Неприятный привкус спирта пьянит всякий раз, как омега сглатывает слюну. Да и голова все еще чумная; боль настойчиво давит конкретно в левый висок, а от перегара и привкуса крови из разбитой губы и внутренней части щеки вновь воротит. Но Чимин отдает себе отчет в происходящем. Пусть не полностью, но все же.       – Пожалуйста, – вновь всхлипывает юноша.       – Закрой пасть! – рявкает Ким, не выдерживая. Сколько бы он не сидел вот так и не ждал, когда сойдет сексуальное напряжение, это непозволительно долго. Еще и мальчишка скулит на ухо, продолжая выводить его из себя. Хочется держать рот открытым, тогда пусть лучше открывает его с пользой и на уровне его ширинки.       Мужчина тянет омегу за заднюю часть шеи, склоняя к вздымающемуся паху. Вторая рука уже подготавливает почву, высвобождая член из томительного тряпичного плена.       – Работай, блядь!       Чимин вздрагивает, трясётся словно на холоде, но не думает не секунды, когда насаживается ртом на член. У Намджуна вырывается из уст облегченный тихий выдох. Он вновь стискивает светлый волос на затылке и совсем не дает волю маневрам. Омега вновь не справляется с размером, но отчаянно продолжает заглатывать орган, не забывая применять язык, губы, щеки, горло – все, хаотично перескакивая от одного к другому. И если сравнивать предыдущий его отсос и этот, то Ким безусловно доволен. Это намного лучше, чем в прошлый раз, но все равно не то, все равно не удовлетворяет его настолько, насколько хотелось бы.       Движения замедляются, когда мужичина меняет руки. Именно в этот момент Чимин соскальзывает с дивана на пол, располагаясь между расставленных мужских ног и самостоятельно насаживается на член, стараясь заглотнуть его по самое основание, но где-то на подходе к финишу замирает, не в силах взять глубже и быстро подается назад, продолжая скользить пухлыми губами по стволу.       – Маленькая шлюшка, – со смешком на сбитом дыхании вырывается из мужчины. – Облюбовал мой член?       Чимин не отвечает, насаживаясь глубже. Мужчине нравится, его вполне устраивает томительное наслаждение, подавляющее гнев и оттесняющее насущные проблемы. Ярость сменяется на милость, а большая ладонь больше не комкает всклоченный волос, она лежит мертвым грузом и изредка слабо наглаживает, поощряя и придавая уверенности и раскованности действиям.       Расслабление спасительной волной накрывает тело. Этого недостаточно, чтобы получить разрядку, но вполне хватает чтобы отдохнуть как телом, так и душой. Намджун блаженно прикрывает газа, наслаждаясь спокойствием, на несколько сладких минут.       – Чимин, – все также расслабленно, но с нотками негодования протянул мужчина. – Если я молчу, это не значит, что ты можешь делать все, что вздумается.       Когда Намджун открывает глаза, то натыкается на пару светлых, глядящие на него уже со знакомым желанием и привычным опасением.       – Слезай, – спокойно требует он.       Омега вновь сделал это, вновь оседлал его бедра. Он привстает немного и неуверенно обхватывает рукой член, а взгляд от чужих глаз не отрывает.       – Чимин, – голос грубее, громче – кукла не слушается. Направляет головку члена в себя, опускается немного вниз, а Ким грубо хватает его за мягкое бедро, а сам подается немного назад. – Я что сказал? – вновь рычит.       – Пожалуйста, – в унисон с ним блеет юноша все еще не разрывая зрительного контакта. – Пожалуйста, – добавляет шепотом.       Пак не отводит взгляд. Смотрит в глаза хищнику, готовый в любой момент ринуться наутек. Гипнотизирует своими светлыми омутами, отвлекает, продолжая делать все по-своему не обращая внимания на угрозы. Даже рука, которая легла на его оголенное бедро, впиваясь пальцами в нежную кожу, оказалась не помехой.       А Ким Намджун солжет, если скажет, что ему сейчас не все равно кем воспользоваться. Ему уже абсолютно наплевать. Табу, поставленное самим собой и гласящее о том, что никакого сексуального опыта у него с куклами не будет, дало трещины уже тогда, когда он явился на трансляцию одной из них. Сегодня же все самообладание и запреты слетели с катушек, решив, что раз уж эта кукла не проживет следующих суток, то нет ничего страшного в том, что напоследок он вновь послужит благому делу.       Снисходительный выдох расценивается Чимином правильно, но он все еще медлит, когда направляет мокрую головку в себя. Брови машинально хмурятся, а нижняя пухлая губа оказывается закушена у уголка. Это неприятно. Мышцы саднят из-за грубого обращения с ними, а отсутствие должного количества естественной смазки создает дополнительные трудности и неприятные ощущения.       Омега опускает взгляд куда-то вниз, разрывая зрительный контакт и судорожно хватается за мужские плечи, будто утопающий, аккуратно стискивая в пальцах ткань чёрной рубашки. Он немного приподнимается на коленях, хочет соскочить с члена, но рука на бедре не позволяет этого сделать, настоятельно сжимает, давит. Мужчина подцепляет чужой подбородок, поднимая лицо и фирменным холодным взглядом заглядывает в слезящиеся глаза, заглядывая куда-то глубже, нежели в душу.       Чимин не дышит, опускаясь ниже. Тормозит, где-то на половине, ощущая распирающий дискомфорт, а у Намджуна желваки под кожей перекатываются. Подобная медлительность неуместна, он считает, она раздражает, потому Ким одним резким толчком вгоняет член до основания и обеими руками хватается за ягодицы, чтобы удержать вскрикнувшего омегу и не позволить ему слезть.       Чимин пару раз дергается, но быстро сдается – неподвижность оказалась куда лучшей подругой, чем попытка к бегству.       Возможно, юноша додумывает, но ему кажется, что он ощущает, как его стенки плотно обволакивают толстый член и в какой-то момент даже решает, что Папе Ким это доставляет такой же дискомфорт, как и ему, именно поэтому он стискивает зубы и играет желваками. На самом же деле мужчине сейчас слишком приятно. Давно с ним не было девственников, и он уже от части забыл это ощущение узости. Он тяжело выдыхает через нос, когда кукла вновь приподнимается, начиная покачиваться на члене и крепче впивается пальцами в ягодицы, становясь жадным к забытым ощущениям. Хочется подольше насладиться чем-то таким, растянуть удовольствие, а не иметь этого мальчишку, как последнее животное, что было не так давно. Тогда Намджун не ощутил этого, но с Чимином оказалось не так уж и плохо.       Омега скупится на эмоции. Вернее, он не стонет с первых секунд так, словно бьется в экстазе. Чимин дышит шумно и тяжело, иногда пропускает звучные, тихие выдохи, крепче впивается пальцами в мужские плечи, двигаясь на нём более раскованно и смелее. Кусает губы, склоняя голову вниз, пряча выражение лица и хмурую складку между бровей. Ему будто больно, но нет, омега сосредоточен на ощущениях, хватается за них, не желая упускать. Зад уже и не саднит, а дискомфорт приобретает совсем иной окрас, приятный.       Намджун немного вперёд подается, отставая от спинки дивана и руками вверх по гладкой спине ведёт, пальцами доставая до острых лопаток, после скользит ими на грудь, поднимаясь к плечам, чтобы скинуть с них висящий не по размеру пиджак. Чимин замирает в этот момент с крепко закушенной губой, смотрит опьяненно из-под пушистых ресниц и позволяет теплой ткани соскользнуть вниз.       Он сглатывает сухо, прикрывая глаза, когда мужская рука запутывается в склоченных волосах на затылке; вздрагивает от теплой ладони на талии, и роняет не контролированный полустон, оказавшись быстрым движением уложен лопатками на скрипучий диван.       Мужчина покидает его тело лишь после этого. Омега дышит судорожно, шумно, неотрывно наблюдая за Папой, думая сперва, что ему надоело, но Намджун продолжает смотреть на свою куклу с явным величием и желанием. Его большие руки с сетями толстых, напряженных вен, потянулись вверх, а пальцы медленно стали расстёгивать пуговицы рубашки.       Чимин сухо сглотнул и, казалось, задышал ещё чаще. Его взгляд неотрывно следил за длинными пальцами, а Ким наблюдал за омегой. Кукла не может быть невинной, а лежа перед ним обнажённым и раскрытым не может выглядеть целомудренно, но Пак Чимин умудрился совмещать в себе эти противоположности и Папу Ким завлекало подобное, заставляло посмотреть на него с другой стороны.       Его тело идеально, – думалось Чимину, когда рубашка легла на спинку дивана. Крепкие мышцы, играющие под медовой кожей и отсутствие каких-либо изъянов: ни шрамов, ни пигментных пятен, даже тату отсутствует, хотя омега думал, что в приступном мире они обязательны.       От пупка вниз уходит темная дорожка, врезающаяся в такой же жесткий волос на лобке.       У Чимина перехватывает дыхание, когда мужчина предстает перед ним полностью обнажённым. Сердце стучит словно сумасшедшее, стоит ему подхватить его под коленками и подтянуть по скрипучей коже ближе. Омеге становится почти физически плохо, когда Папа Ким нависает над ним и без спешки и промедления входит, вынуждая юношу рвано выдохнуть. Он машинально хватается за крепкие руки, но в следующую же секунду отпускает их, неловко стискивая ладони в кулачки.       Намджун двигается размеренно, опускается ниже, и шепчет где-то рядом с ухом тихое, хриплое и грубое "можно", чтобы омега ухватился за его плечи, подмахнул бедрами повыше, закидывая гладкие ноги на чужую поясницу.       Ким не торопится. Ускоряет темп, сбавляет его, двигается резче, входя жёстче, либо наоборот плавно. Чимин все еще не стонет во весь голос. Во-первых, стесняется собственных стонов, а во-вторых, даже не знает о том, что партнеру нужно показывать свою отдачу немного преувеличивая, а он, святая простота, выпускает наружу то, что есть: дрожит, подгибает пальцы, впивается в кожу, но не ногтями, чтобы не оставлять следов и не причинять боль, шумно выдыхает, пропуская тихие, робкие стоны и очень часто кусает губы.       Намджун единично вскидывает бровь, отстраняясь от омеги и замечая скудное, белесое семя, перепачкавшее их обоих. Он даже не заметил, когда мальчишка кончил. Наверное, тогда, когда замер на секунду, крепко зажмурил глаза и вцепился в него по-особенному сильно будто повис над обрывом, а мужчина – его единственное спасение, которое само его и столкнуло в этот обрыв.       Перевернув его на живот и войдя с громким хлопком влажной кожи о кожу, он вновь выбил из него полноценный, громкий стон, который омега стыдливо прячет в свою маленькую ладошку и послушно приподнимает вверх бедра. Задушено мычит, закатывая глаза получая шлепок по ягодице и кажется медленно сходит с ума от переполняющих через края чувств. Намджун расставляет в стороны маленькие половинки, двигается медленнее, наслаждаясь не только податливой узостью, но и картинкой, где стенки плотно охватывают его достоинство и послушно пропускают глубже. Ему нравится. Нравится брать эту куклу как спереди, так и сзади.       – Пожалуйста, – будто в каком-то лихорадочном бреду выдавливает из себя Чимин, – только ваш, Папа… Пожалуйста…       Мужчина не придает значения его словам. Склоняясь вперёд и буквально укладываясь сверху, он окольцовывает большой ладонью маленькое горло, приподнимая голову и не позволяя топить тихие стоны в ладони. Чимин дышит шумно, раскрыв рот и прикрыв глаза, подмахивает бедрами, напрягается, подставляется, но начинает юлить как уж на сковороде, когда, замедлившись и не выходя, Намджун настойчиво стал проталкивать в него палец.       – Больно, – задыхаясь прошептал Чимин и его ухо обожгло горячее "тш-ш-ш", призывающее потерпеть. – Пожалуйста… Нет… – он вновь брыкнулся, но придавленный чужим весом так и продолжал лежать неподвижно, а тем временем Намджун вновь начал двигаться.       Его палец превратился в два, протолкнулись поглубже и сделали то, что делали в машине, надавив на стенки подушечками. Омега вскрикнул в стоне, выгнув спину настолько, насколько это было возможно. Седьмое небо оказывается куда ниже. Его выбрасывает в открытый космос, в невесомость, где в вакууме есть только он и Папа Ким.       Чимин уже и не предает значения, что стон его звучит на пару октав выше и на несколько делений громче и Намджуну приятны эти стоны, они льстят, но в целях собственной безопасности и сохранения гордости и достоинства, он накрывает ему рот, заглушая их мелодию.       Омега вновь кончает достаточно быстро в несколько толчков, а его огненные стенки пульсируют, сжимают. В момент экстаза омега переходит на писк, закатывая глаза и теряясь в лабиринтах наслаждения, но вскрикивает, когда мужчина быстрыми точками вколачивается в него до упора и стискивает зубы где-то у основания шеи позади.       И мир вокруг перестает существовать.       Голова идет кругом не у одного Чимина. Намджуну требуется время, чтобы собраться как с мыслями, так и с силами, учинившими полнейший беспорядок внутри.       Он аккуратно и неторопливо покидает податливое тело, словно пытаясь ещё продлить это мгновение. Вытирает подолом рубашки член от оставшейся спермы, не особо заботясь о том, что завтра на этом месте появятся белые разводы и одевает обратно штаны. К этому моменту омега громко причмокнул губами, привлекая к себе внимание. Чимин спит, умиротворенно посапывая, не переживая ни о чем. И Намджун тоже ни о чем не переживает, чувствуя невероятное облегчение.       И кто бы мог подумать, что омега вновь это сделает. Вновь принесет ему душевный покой.