Кукольный Домик

      Сон Намджуна нарушил звонок мобильного, притаившегося на полу около дивана. Звонил Виктор, взявший на себя ответственность напомнить, что стрелки на часах перевалили за восемь, а это значило, что мужчина уже везде опоздал. Сонным голосом Ким приказал сымитировать все так, словно он уехал из Дома глубокой ночью, привезти ему одежду на смену и забрать на неприметной машине. Виктор никогда не задает вопросов, лишь безукоризненно выполняет приказы.       На сон мужчина время не выделял, но усталость размотала и не особо интересовалась сколько дел еще нужно переделать Папе Ким. Ударила по голове молотом и отправила отдыхать.       Потраченного времени не хватило, чтобы выспаться и сейчас голова немного побаливает, посылая неприятные импульсы в виски. Тело ломит из-за неудобного дивана, оно затекло, а левая рука онемела из-за омеги, удобно умостившегося на его плече и так чувственно прижимающегося к его боку.       Намджун нахмурился, спросонья даже не понимая, что не так. Взглянул на мирно спящего Чимина, который слабо разомкнув губы и подложив ладонь под опухшую щеку, перевел его на противоположный диван, на котором застыли белые разводы и снова на мальчишку. Он вновь одет в его пиджак. Наверное, проснулся под утро, замерзнув (Намджун не удосужился накрыть его, оставляя абсолютно голым), а после улегся к мужчине, ища тепла, забился между спинкой дивана и его телом и продолжил спать.       Ким слабо покачал головой и растянул губы в негодовании, скептически взглянув на руку, что лежала на его груди. Из-за длины рукава видны были только маленькие припухшие пальчики, редко подрагивающие во сне. Мужчина пошевелился, а омега лишь плотнее прижался к нему подсознательно не желая отпускать.       Раздражение вновь наступило на горло раньше, нежели он успел пробудиться. Эта кукла позволяет себе чересчур много. И похоже замахнулась на самого Ким Намджуна, попыталась завлечь его и ночью ему это удалось – Папа Ким клюнул и это бьет под дых, выбивая воздух.       Намджун заносит руку над острым плечом мальчишки, хочет встряхнуть хорошенечко, разбудить, а после выбросить на помойку, как ненужную вещь, но тормозит, замирая, видя лицо, которое не видел уже очень давно.       Опухшее после сна и ударов, с подрагивающими ресницами закрытых глаз, проступившим синяком на скуле и застывшей кровью в уголке губ. Вместо плеча, он аккуратно, почти невесомо касается ранки на губе, а омега слабо хмурит брови, продолжая спать.       Сердце в груди стучит быстрее подгоняемое меланхоличными воспоминаниями и необъяснимой тоской. Размеренное дыхание сбивается с ритма, становится глубоким рваным, а перед глазами такое же круглое девичье лицо с опущенными веками, подрагивающие пушистые ресницы, синяк на скуле, разбитый уголок губ и слабая складка меж темных бровей от того, что Сокджин, аккуратно нанося мазь, касается ее. А после небесно-серые глаза, что устремляются на Папу Ким.       – Вот вы где, – обыденно хмыкает Намджун, собирая руки на груди и облокачиваясь плечом на дверной косяк медицинской комнаты в Кукольном Домике.       Сокджин вздрагивает, подскакивая на месте и роняя мазь, а после хватается за грудь, где бешено колотится сердце.       – Ты чего так подкрадываешься! – негодует друг, а совсем еще юная девчушка улыбается одним уголком губ, стараясь не задействовать пораненную часть, роняет смешок и склоняет голову в немом приветствии.       На вид она чиста и невинна, особенно в своем белоснежном платье в голубые цветы, но внешность, как всегда, бывает обманчивой.       – Я тебе хер переполовиню и замотаю вокруг пояса, мразота сгнившая! – кричит девушка, пока ее удерживают несколько кукол постарше, а она брыкается, ногами дрыгает, старается вырваться, чтобы вновь сцепиться в драке с парнем, которого точно также стараются удержать.       – Что сказала, стерва? – щетинится он. – Я тебе еблет выверну!       – Мая! Шино! – восклицает Файя. Она не так давно была взята на работу, еще совсем юна и неопытна, не обладающая никаким авторитетом, потому ее слова разбиваются о стену брани. – Немедленно прекратите!       А вот у Михёк, который как раз и готовит Файю занять его место разговор короткий. Этот небольшой, седовласый омега в строгой черной рубахе с белым воротником и белыми манжетами, хлестает по спине вначале Маю, а после Шино по груди, задевая руки девушек и парней, которые пытались их разнять, и смеряет строгим, пронзительным взглядом.       – За непослушанием следует наказание, – ровным, поставленным голосом вещает он и куклы, учинившие драку, больше не пререкаются. Принимают упор на руки, поднимая кверху бедра и, сцепив зубы, смиренно принимают по десять ударов каждый указкой по ягодицам. Уж лучше так. В противном случае будет только хуже.       Намджун, заставший эту картину, которая происходила в главном зале во время репетиции танцев к предстоящему мероприятию, качнул головой и тяжело вздохнул. Ему пока семнадцать, как и Сокджину, напряженно стоящему рядом. Он бы сорвался на помощь, если бы рука друга не удерживала его за пиджак школьной формы.       А чуть позже он все же привел Маю в медкомнату, где его и нашел Намджун.       Папа Ким усмехается, отрываясь от дверной рамы и проходя в глубь комнату, прикрывая за собой дверь.       – Что на этот раз, Мая? – с насмешкой интересуется он, а девушка нос сморщивает, кривляясь, и шипит, когда Сокджин усаживает ее обратно на твердый стул.       – Да козел он конченый, вот что, – подставляя ранку на губах к Сокджину, оповещает она. – За языком не следит, как обычно.       – О да, – тянет будущий врач со скептицизмом, – а ты у нас борец за справедливость, – и губы в негодовании искривляет, перебираясь к синяку на скуле.       Намджун роняет смешок, передернув плечами, наблюдая за тем, как светлые глаза закатились.       – Вот и не обращайся ко мне за помощью потом, – с наигранным раздражением парирует она. – Нет у тебя больше хорошего юриста! У Намджуна есть, а у тебя – нет, – и так по-детски язык показывает.       – Больно надо! – огрызается Сокджин в ответ, а после роняет смешок, не выдерживая шуточной перепалки.       – С таким успехом Михёк забьет тебя раньше, нежели у меня появится хороший юрист, – вклинивается Намджун, продолжая держать улыбку на лице. – И никакой блат от Папы Ким не поможет.       Мая в притворной обиде губы надувает, разочарованно вздыхая.       Отец Намджуна уделял Кукольному Домику не так много внимания, как его сын. Еще со времен его деда это место было обычным третьесортным борделем, куда продавали и откуда покупали шлюх словно товар на рынке. Кукольный Домик не был нацелен на прибыль, это была карательная. Здесь тогдашних кукол подвергали насилию, ломали, унижали, уничтожали.       Прошлый Папа за три года до своей кончины понемногу начал перестраивать устои этого заведения, делать все, чтобы куклы приносили прибыль. Намджуну удалось завершить начатое отцом, но значительно позже.       Маю привезли из Японии, где ее и других детей выкупили из детского дома задешево. После на черном рынке продали как рабыню одной из ветвей семьи Чон, где она прислуживала пару лет, а после, выдаваемая за младшую дочь этого семейства, была продана за долги тогдашнему Главе Ким. Обман раскрылся почти сразу, и эта ветвь Чон перестал существовать, а Мая так и осталась в Доме.       Намджун с Сокджином столкнулись с ней лицом к лицу спустя пару месяцев после ее появления. Тогда десятилетняя девчушка пыталась бежать, но наткнулась на двенадцатилетних мальчишек и восьмилетнего Джексона, коротающих время, пока отцы разбирались с делами.       Мая не испугалась, завязав короткую драку. Поцарапала Намджуна, толкнула Джексона, который упав, заплакал, укусила схватившего ее Сокджина. На плач и детские крики появились отцы, чуть погодя и Михёк. Намджуну казалось, что он убьет эту девочку своей указкой, но попросить отца остановить это побоялся.       После они виделись лишь мельком, стреляли друг в друга уничтожающими взглядами, перекидывались немыми оскорблениями. За Маей следили, часто наказывали, потому тело ее было усеяно черными гематомами, но ей, кажется, было наплевать на это, она раз за разом пыталась сбегать. Раз за разом терпела поражение. А потом, по-видимому, смирилась.       Их дружба началась с того же, что и знакомство – с плачущего Джексона, которого задирали в школе. Он пожаловался старшим, те пообещали за него заступиться, а Мая не смогла сдержать язык за зубами.       – Хочешь проблем? – Намджун нарочно старался казаться агрессивным.       – Лучше научите малыша драться, – хмыкнула она, высоко задирая нос, и задела Кима плечом, проходя мимо.       Джексон насупился, вновь готовый разреветься.       – Я не малыш! – воскликнул он вслед, капризно топнув ногой.       Мая, развернувшись на сто восемьдесят медленно попятилась спиной вперед.       – Слезки пускают только малыши, – дразнила она ребенка. – Нюни распустил будто беззащитная омега, малыш Дже, – и скривилась, гримасничая.       Сокджин тогда попросту не успел нагрубить хулиганке. Мая спиной наткнулась на Михёка, который взглядом провел воспитательные работы. Девочка закусила щеку изнутри, сгорбилась, опуская плечи. Вся ее дерзость улетучилась по щелчку пальцев. Она буркнула скупые извинения, а после, подгоняемая указкой, поспешила на очередное занятие.       Она не сказала ничего такого, но буквально на следующий день Джексон подрался со своими обидчиками, а чуть попозже, рыдая, доказывал уже родителям, что он мужчина, а не беззащитная омега. Отец возгордился, но по настоянию супруги Джексона наказали за плохое поведение.       Сокджин негодовал, считая, что Мая испортила замечательного ребенка. Конечно, его же воспитывали на фундаменте из «любой спор можно решить словесно», а это уже априори вычеркивает физическое насилие. И он попытался донести это кредо и до девочки, но ничего не вышло. Зато они начали общаться. Джексон делился с ней своими победами и поражениями, пытаясь всеми силами избавиться от прозвища «малыш Дже», но это подцепил Намджун, укореняя его на долгие годы.       Мая искренне поддерживала его после смерти отца, преодолевая всепоглощающее чувство неловкости. Говорила, что будет обязательно ему помогать, а чуть позже пристала с конкретным вопросом: «Кто тебе нужен? Я буду хорошо учиться и стану тем, кем скажешь.». Тогда-то он и ляпнул, не подумав, о юриспруденции.       Намджуну Мая действительно была подругой, а Сокджин умудрился в нее влюбиться. Когда он неуклюже стал проявлять первые признаки симпатии, понял это, наверное, только один Намджун. Малыш Дже воспринимал все как какую-то игру, как и сама Мая. Она была еще ребенком и не видела очевидных вещей.       Тогда, когда Намджуну и Сокджину исполнилось семнадцать, последний твердо решил, что позовет шестнадцатилетнюю Маю на свидание, но Госпожа Ким отправила ее на рандеву с судьбой немногим раньше.       Намджун пропадал то в офисе, то в Доме, выработав некий график. Он уже три года как Глава преступного синдиката и понемногу меняет базу, заложенную его отцом и дедом. Это всегда тяжело, требует неких сил и ресурсов. Именно поэтому он больше внимания уделял куклам, их физическому и моральному здоровью, подготовленности. Успешно подкладывал старших кукол под нужных людей, вытаскивал информацию, приглашал за «эмоциями» в обновленный Кукольный Домик партнеров, начал и сам собирать детей и подростков, чтобы подготавливать их, придумал систему с заработком и выплатой долга. Вернее, это предложила Мая, сидя за его спиной на подоконнике и покачивая ногами.       – …а ты не ущемляй нас, – беспечно пожала она плечами. – Знаешь сколько мне всего хочется? – надула пухлые губы она и слабо приподняла наполовину съеденный киви, который стащила из вазы в его кабинете. – Вот киви, например. Почему нас кормят каким-то помоями? Меня уже тошнит от этой каши! Хочется чего-то вкусненького. И одеваться красиво! И в школе элитной учиться! Вот бы кто заплатил, – мечтательно вздохнула она. – Я бы потом заработала и вернула все до копейки, честно-честно!..       В ее бесконечных речах порой были умные мысли, подпитанные детской обидой, а также бескорыстное желание помочь. Мая была простой и прямолинейной, но другие куклы так не считали, решив, что это какой-то хитрый план. Зависть от близкого общения с Папой Ким порождала плохие слухи, косые взгляды и частые перепалки. Михёк, а после Файя наказывали ее, как и всех, у нее не было никакого блата, да и Мая никогда не просила о каком-либо помиловании. Не просила свободы. Ей некуда было идти. У нее ничего не было, а в Доме было какое-никакое будущее.       Мать Намджуна к Кукольному Домику не приближалась, считая этот притон грязным, аморальным, омерзительным, но наведывалась туда ненадолго под разными предлогами, присматривалась, пока не случилось то, что случилось.       По привычному расписанию Намджун переступил порог Кукольного Домика в вечер пятницы, быстрым взглядом окидывая зал и отмечая недочеты, которые нужно будет исправить в будущем. Сокджин явился окрыленным к нему в кабинет, ставя в известность, что завтра он поведет Маю на свидание. Время как раз было к ее приходу, она всегда выступала с танцем в одно и тоже время, и, одевая теплый синий халат на вызывающий наряд, приходила просто поздороваться. Не было и дня, чтобы она нарушила сложившуюся традицию, потому ее отсутствие неприятно отозвалось в груди.       Сокджин ушел, так и не дождавшись объекта воздыхания – родители ждали его дома. А Намджун не смог работать в одиночестве и тишине, потому решил прогуляться по владениям и якобы случайно наткнуться на комнату девушки.       Время – самый пик разврата, потому коридоры кукольного общежития пустовали. Лишь младшие куклы возрастом ненамного младше Папы попадались ему на пути и почтенно склоняли головы. Намджун с важным видом изображал высокомерие, которое только начало прорастать в нем корнями.       Комната Маи встретила его кромешной темнотой. Можно было подумать, что никого и нет, если бы тусклый свет из коридора не упал бы на скрученное тельце девушки, лежавшей на кровати.       – Эй, я не могу работать без твоего галдежа, – дружелюбно упрекнул Намджун, остановившись в дверях и важно собирая руки на груди.       Мая заметно вздрогнула.       – Уходи, – ее голос был тихим, хриплым, с явной дрожью. – Пожалуйста. Я… Я устала.       Это было в первый раз, когда девушка осознанно лгала ему. Комок обиды, непонимания и злости намотал на себя пару витков. Тело напряглось само по себе, сжимая кулаки. До этого момента Намджун думал, что их отношения строятся на взаимном доверии и искренности.       – В чем дело? – серьезность пробрала голос. Парень ступил в комнату не с первого раза нашарив на стене выключатель.       Мая натянула легкий плед, прячась под ним с головой.       – Пожалуйста, оставь меня одну! – ее хриплый голос сорвался и надломился, а следом послышался такой болезненный всхлип, что внутренности Папы Ким заковало в лед, добавляя к кому в груди еще и беспокойство.       Сердце застучало словно заведенное, а к спине подкрался страх. Неконтролируемо резко он сдернул плед, полетевший куда-то на пол и обмер.       Мая болезненно простонала и закрыла лицо ладонями, пряча его от Намджуна.       – Ч-что?.. – только и смог выдавить он из себя.       Подруга была в легкой ночнушке, прикрывающей ее бедра наполовину. Она поджала ноги, подтягивая их к животу, из-за чего ткань немного поднялась, открывая еще больший обзор на синяки-метки, оставленные не только от ударов, но и цепкой хватки. Намджун видел целые отпечатки больших мужских ладоней на девичьем теле. Они были на ногах, на плечах, руках и, вероятно, на всем теле. Шея и ключицы оплетало ожерелье из уродливых гематом.       Под действием эмоций Намджун дернул ее за плечо поворачивая на спину.       – Кто это сделал?! – воскликнул он, едва ли не задыхаясь от нахлынувших губительных чувств.       Мая взвыла от прикосновения, всхлипнула, когда Намджун схватил ее за запястья, и не смогла сопротивляться. Ей было больно и не было никаких сил. Ким отнял ее руки от лица и вновь замер с ужасом бегая по нему глазами.       Оно превратилось в какое-то месиво. Губы полопались в нескольких местах и сейчас вновь начали кровоточить, оба глаза заплыли красным, но один из них полностью, а второй наполовину. Нос распух, под глазами залегли чернющие тени, напухло одно из век, на скулах ссадины; опухлость от частых рыданий.       – Больно, – простонала она. – Не трогай, пожалуйста, – и вымучено глаза закрыла, завывая. – Оставь меня в покое.       – Мая! – требовал Намджун, повышая голос. – Кто это сделал? – бессилие заставляло тело содрогаться в видимой дрожи.       – Ты, – раздался строгий голос матери, приправленный злобой и негодованием.       Намджун встрепенулся, не ожидав ее здесь увидеть.       – Или по-твоему это нормально в твоем статусе якшаться со шлюхой? – с брезгливостью выплюнула она.       – Что? – возмущенно протянул парень. – Что ты несешь?       – Запомни раз и навсегда, сын, – женщина собрала руки на груди и уперлась в него немигающим взглядом, – я не позволю своему сыну даже просто трахать шлюх, ты меня понял?       – Да с чего ты взяла?! – кричит Намджун и в бессилии разводит руками. – Мая, она не…       – Ким Намджун! – прикрикнула мать, перебивая. – Ты что делаешь? Помни свой статус, сын, раз хватило ума продолжить дело отца! – подобные слова – болезненный удар, ломающий кости. – А не защищай шалав, торгующих своим телом!       Именно после этого в Намджуне укоренилось мрачное настроение, холодность и некая отстраненность. Появилась жестокость и жажда к тотальному контролю. Мая больше не приходила к нему, и первое время даже глаз не поднимала, пересекаясь с ним в коридорах или помещениях. Ким намеренно отдалялся от нее, думая, что сам виноват в случившемся и подобным образом он защитит ее в первую очередь от своей матери. Просто тогда Намджун и сам был еще ребенком и несмотря на свои заслуги еще многого не понимал в этой жизни.       Его мать всегда была чокнутой и стоило ожидать чего-то такого, но то, как она поступила с Маей – вверх бесчеловечности. Она забрала ее из Дома и отдала своим псам на съедение, которые трахали ее по очереди, совсем не жалея, избивали до потери сознания, мучали и истязали, а наигравшись, вернули обратно.       Сокджин грозился убить Госпожу Ким, Намджун тогда впервые прикрикнул, напомнив, что Мая – всего лишь кукла, а у самого неприятно стянуло грудь, не желая принимать подобные слова, не желая верить в них.       – Ебанулся?! – орал не своим голосом тогда Сокджин. – Она же твой друг!       – У Главы преступного синдиката не может быть друзей-шлюх, – собственные слова выворачивали его наизнанку.       И лишь Джексон в виду возраста не до конца осознавал, что именно произошло, почему Мая больше не шутит и не улыбается, говорит не так громко и мало. Почему Сокджин с Намджуном все чаще сорятся. А главное почему они больше не проводят время вчетвером. Он как-то пытался вновь объединить их, но ничего не выходило. Намджун упрямился и наставлял Ванга на «правильные» знакомства и не менее «правильную» дружбу.       А спустя несколько месяцев Мая явилась к нему сама. Бледная, болезненная, с обветренными губами и заострившимися чертами. Ничего не говоря она сразу упала на колени, припадая лбом к паркету. Намджун дернул бровью, напрягся, собираясь встать с места, но подавил в себе это желание.       – Не поступай со мной так, Намджун, пожалуйста, – взмолилась она дрожащим, надрывающимся голосом и отчаянно всхлипнула.       – Во-первых, – деловито и холодно отозвался Ким, – я тебе не «Намджун», а во-вторых, формулируй конкретней свою просьбу. У меня нет времени на загадки.       Мая молчала пару секунд, ее тело содрогалось от беззвучных рыданий, а потом она сорвалась.       – Лучше убей меня! – воскликнула она, отрывая голову от пола и упираясь в Кима злым, потерянным взглядом. – Я не хочу этого ребенка!       Намджун моргнул, слабо дернув головой в сторону, не сразу понимая, о чем идет речь. Внутренности вновь обдало холодом, а рука неконтролируемо сжалась в кулак, сминая в нем бумагу с расчетами. На лице отобразилась искренняя растерянность.       – Мая, ты…       – Пожалуйста, Намджун! – вновь взвыла она. – Прошу!       Порыв обнять ее поднял его на ноги, но ступить шаг не дала мать, будто знавшая, когда именно нужно появиться.       – И чего теперь ты хочешь? – вновь раздраженно бросил он.       – Нам нужно поговорить. – даже не взглянув на куклу.       Тогда еще слова матери имели вес и цену в Доме. Она распорядилась оставить нежелательного ребенка, наблюдать за Маей, чтобы она ничего не сделала с собой, или с плодом, развивающейся в ней. Намджун, сцепив зубы, продолжал делать вид, что ему наплевать и происходящее с некогда подругой его не касается.       Сокджин признался в чувствах, на коленях просил руки и сердца, клялся, что примет ребенка как своего, даже говорил, что родители одобрили выбор. Мая ответила хлестким отказом, осмеяла чувства, обидела словом.       И опять же, лишь Джексон в свои тринадцать будучи еще наивным и немного глуповатым не видел в этом ничего такого. Воодушевленно заявлял, что всегда хотел быть старшим братом, ведь это же так круто! Он же и возвращал Мае ее слова, когда заставал ее плачущую, не знал, но поддерживал и буквально держал на плаву.       Она родила через три месяца после того, как ей исполнилось семнадцать. Мальчик-омега уже тогда во многом походил на нее, – так Намджуну передал Сокджин, не теряющий надежды, что рано или поздно она примет его чувства. Джексон рассказывал лишь о том, какой этот омега совсем крошечный, а еще о том, что он много плачет. Да и сам Намджун не раз слышал детский плач, проносившийся по коридорам Дома.       Лицом к лицу с Маей и ребенком он встретился спустя десять дней после родов. Девушка, обессиленная, шла с плачущим младенцем на руках в сторону ванных комнат, а Намджун слушал Киру, отчитывающуюся о недавнем инциденте. В тот момент, когда он вырос стеной перед уставшей подругой, женщина уже ушла.       – Почему он плачет? – вместо приветствия строго поинтересовался он.       Мая продолжая дергано качать младенца.       – Не знаю, – устало выдохнула она с толикой раздражения, жалобно надламывая брови. – Он всегда плачет. Не затыкается ни на секунду, – со злостным отчаянием.       Внутри вновь неприятно тянет. Мать не только его наказывает за обычную дружбу, но и ее тоже.       – Может, у него что-то болит? – наивно интересуется он и руки назад заводит, сцепляя их в замок на пояснице, когда хочется безумно обнять ее, поддержать, как это делают друзья обычно.       – Я не знаю, – также вымучено выдыхает она, а после поднимает влажные небесно-серые глаза. – Намджун, – тише, надломленнее, – пожалуйста, помоги мне.       В коридоре где-то вдалеке показалась пара старших кукол, очевидно вышедшие тыкнуть в Маю болезненными совами и попросить заткнуть своего отпрыска, но завидев Папу Ким решили притвориться, что шли совершенно иной дорогой.       Намджун побоялся, что мать вновь что-то заподозрит, сделает жизнь Маи еще хуже, потому строго упрекнул на всеуслышание.       – Соблюдай субординацию, Мая.       Девушка невесело дернула уголком губ, продолжая качать крошечный, орущий комок, только недавно начавший жить. От него у Намджуна разболелась голова и искренне стало жаль Маю, которая проводит с ним все свое время.       – Хорошо, Папа Ким, – сухо проговорила она. У Кима едва заметно опустились плечи. Кажется, именно в эту секунду их дружба перестала существовать. – Прошу меня простить.       Она обогнула его на негнущихся ногах и прошипела, тихо прося младенца успокоиться. Намджун обернулся слишком резко, всеми силами стараясь ухватить выскальзывающую из пальцев дружбу.       – Мая, – окликнул он ее. Девушка лениво обернулась, сверкая безжизненными глазами. – Как ты его назвала?       Он качнул подбородком, намекая на младенца, а девушка опустила на заходящегося в истошном крике малыша взгляд и тяжело вздохнула.       – Никак, – наконец ответила она. – У него нет имени.       – Почему? – удивился чему-то Намджун.       Мая не ответила, но помолчав, быстро нашла решение:       – Ты сказал когда-то, что идеальное имя для омеги это «Чимин». – ее глаза не только потеряли жизнь, но и цвет, и какие-либо эмоции. Лишь вселенская усталость и больше ничего. – Очаровательный и маленький (Charming & mini), малыш Дже тогда еще… – на ее губах появляется улыбка, но весельем от нее и не веет.       – «Чамин», – перебил ее Ким, – малыш Дже тогда сказал, что должно быть «Чамин». – на каком-то усталом выдохе произносит он, давая волю и слабо натягивая губы в грустной улыбке. Тоска по тому времени оказалась нелегка.       Мая слабо кивнула, опуская взгляд на малыша и поправляя на нем шапочку.       – Чимин, – позвала она ребенка и невесело усмехнулась каким-то своим мыслям.       Младенец плакать не перестал, а беседа на этом исчерпала себя. Намджун смотрел ей вслед, вновь не сделав ничего, даже не подозревая, что Мая цеплялась за него как за последний оплот помощи, а он бил по рукам, отталкивал, держал на расстоянии.       Совсем скоро он выбивал дверь в одну из ванных комнат, из-под которой коридор затапливала теплая вода. Куклы в панике обступили его, Файя с Кирой пытались их отогнать. По ту сторону надрывался ребенок, теряясь в булькающих звуках и замолкая на несколько долгих секунд.       Когда Намджун выбил дверь, вваливаясь в небольшую комнатушку, где кроме ванны, раковины около нее и небольшой тумбы напротив не было места больше ни на что, этот маленький омега отчаянно продолжал барахтаться, дергая ручками и ножками. Он то погружался под воду, опускаясь на дно к матери, то вновь всплывал на поверхность представляясь Киму новорожденным котенком, которого пытались утопить в ведре.       Намджун вытащил его, передавая первому, кто стоял ближе, а следом потянулся за Маей. Она уже была мертва, когда Папа Ким, приказывая ей очнуться, неумело пытался запустить сердце.       В раковине лежал опустевший пузырек снотворного.       Немая сцена с бесконечными Папиными потугами реанимировать девушку оборвала одна из кукол, обратившая внимание на ребенка. Он молчал, притаившись в чужих руках. Крохотное сердечко, которое колотилось быстрее крылышек колибри, отзывалось слабыми, редкими ударами, а дыхания и вовсе не было.       – Папа Ким, ребенок, – беспомощно приподняла на руках младенца перепуганная кукла.       Намджун вскинул голову, замечая среди общего столпотворения, оцепеневшего Сокджина.       – Не стой! – прикрикнул Ким. – Сделай что-то!       Сокджин отступил на полшага назад. Его огромные глаза наполнены влагой, а на лбу бегущей строкой отображается непонимание, неприятие происходящего. Намджун в свои восемнадцать видел смерти, Сокджин – нет; Сокджин в свои восемнадцать вот-вот окончит школу и поступит в медицинский, Намджун уже как четыре года возглавляет преступный синдикат, и он понятия не имеет, как реанимировать младенцев, потому, выхватывая его предельно аккуратно из чужих рук, вдыхает воздух в маленькие легкие, не зная наверняка поможет ли.       – Где эта блядская скорая?! – орет он не своим голосом.       – Едет, Господин, – в испуге отзывается Кира.       Врач покачал чернявой головой, обозначая, что спасать Маю уже нет никакого смысла. Наверное, всю тягу к жизни из нее высосал этот ребенок, отчаянно цепляющийся за этот мир, а Намджун, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед его матерью, протягивал ему руки навстречу. Она просила у него помощи, просила неоднократно, а он отмахивался, уговаривая себя, что поступает правильно. Это он виновен в ее смерти, виновен в смерти не какой-то куклы, а своей подруги, которая действительно заслужила зваться таковой.       После этого матери было запрещено даже приближаться к куклам, ее слова не значили ничего, а приказы игнорировались. Больше ни одна дверь теперь не запирается, только лишь кабинет Папы.       Намджун поставил себе цель помочь малышу выжить и самостоятельно выкладывал для него эту дорогу. Уже даже и Намджун не помнит, как захаживал к нему в больницу, когда его держали в кювезе. Не помнит, как мальчик спал у него на руках, когда ему был год, два, три, когда они ехали в другой город к очередным врачам. Не помнит, как он тихонько перебирал крохотными пальцами пуговицы на его пиджаке или рубашке, непослушно дергал за ремни кобуры, но успокаивался сразу, стоило Намджуну взглянуть на него и строго сказать: «Чимин», ощущая противную горечь на языке. Он плакал также много и на этот раз ему было действительно больно.       Он сдержал никому ненужное обещание. Зачем-то спас чужого, нежеланного ребенка, мать которого его даже не любила. Защищал и оберегал его, скрывая то, что он делал для него даже от друзей, чтобы потом с безразличием через полгода после успеха встретиться с ним в Кукольном Домике уже в присутствие Джексона и Сокджина. Он вспомнил его, обрадовался, побежал со всех ног, а после крепко-крепко обнял, утыкаясь личиком в районе коленей. Улыбнулся, показывая маленькие зубики и небесно-голубые, искрящиеся жизнью глаза.       – Дядя! Ты приехал поиграть! Мини скучал! – наивно пролепетал малыш, вынуждая Намджуна, напряженно хмыкнуть, пестря надменностью.       На горизонте показалась Файя, потерявшая из виду этого сорванца.       – Чимин! – пискнула она с толикой испуга. – Никогда так больше не делай! – она аккуратно одернула мальчишку, хватая его за руку. – Простите Господин, этого больше не повторится.       Омега ударился в слезы, после протяжного «почему-у?», потянулся к мужчине, в надежде ухватиться за штанину, но Файя подняла его на руки, еще раз извинилась и под строгое «следи за ним получше» удалилась.       Сокджин, не моргая, смотрел в пустой коридор.       – Намджун-а, – толкнул локтем мужчину Джексон, не многозначно подергивая бровями. – И кого же ты обрюхатил? – смерть Маи и ее ребенка перекрылись в его памяти куда более яркими и мучительными воспоминаниями – смертью матери, потому не удивительно, что он не понял, что это был за ребенок.       – Это Чимин, – с безразличием поведал он. – Ребенок Маи.       – Почему ты не сказал? – в возмущенном шоке воскликнул Сокджин.       Намджун тяжело вздохнул, будто бы это заезженная тема и говорят о ней уже не в первый раз.       – Шанс на выживание был мизерный, – отстраненно сообщает Ким. – Я всего-то оплачивал счета, пока мне не позвонили и не сообщили, что этот ребенок…       – Хён, а Намджун-а у нас подпездывает, – перебивает его Джексон, закидывая руку на плечи Сокджина, собравшего их на груди.       Глава Ким больше объясняться не стал, позволяя увидеть свет лишь полуправде. Чимин в конечном счете забыл дядю, с которым проводил достаточно много времени, как и дядя, напрочь выкинул из головы и воспоминаний свои взаимодействия с ребенком. Он продолжал обрастать толстой коркой льда и камня, превращаясь в того, кем он сейчас является.       В попытке заглушить назойливый голос, обвиняющий его в бедах и смерти подруги, он покрепче вцепился в то, во что всегда верил – все лгут. Мая не была исключением, ей хотелось лучшей жизни, потому она подкрадывалась к нему и в конечном счете получила по заслугам. Так было проще, так было правильнее. Папа Ким никогда не будет якшаться с куклами – это не по статусу, и лишь где-то в закромах тот старый Намджун говорит, что так будет лучше всем, так никто не пострадает.       Он действительно выкинул Маю из головы, помня, что была когда-то такая. Что мать ошибочно записала ее в его любовницы. Проучила. Думала, что накажет и сына, если оставит ребенка, но нет. Мальчик оказался никому ненужным балластом. Он и выжить не должен был, но почему-то выжил и, распахивая свои сонные, опухшие глаза, глядит на него все теми же небесно-голубыми безднами.       Намджун помнит, вспоминает что-то яркое, окрашенное в пестрый, сердце сжимается в каком-то волнении, громыхает в груди, а взгляд приковывается к мальчишке.       Чимин пугается через секунду, сталкиваясь с темными глазами Папы Ким. Резко подается назад, отталкиваясь от его груди, но мужчина не позволяет. Ладонью той руки, на которой он лежит хватает за плечо и слабо щурится, продолжая рассматривать так, словно впервые сегодня посмотрел на него.       Синяк на скуле, опухшее лицо, запекшаяся кровь в уголке разбитых губ, отпечатавшаяся на коже щеки складка от его рубашки, торчащие в разные стороны светлые волосы и темные брови. Он не похож на Маю не внешне, не по характеру. Даже глаза, в которых Сокджин до сих пор видит сходства не ее. Семейное у них только одно – находить и создавать проблемы на ровном месте.       Чимин размыкает дрожащие губы, судорожно втягивая в себя воздух и намереваясь что-то сказать, но Намджун смекает раньше, что немая сцена затянулась.       – Ты работаешь на меня, понял? – в грубом голосе слышится утренняя хрипотца. Чимин неуверенно кивает, несколько раз повторяя фразы мужчины у себя в голове. – Еще раз будешь исполнять не мои приказы… – он не договаривает, но омега кивает китайским болванчиком, понимая. – Ты провел ночь здесь. Один, – акцент. – Утром тебя выпустил Виктор. Осознал?       Чимин сухо сглатывает, показывая согласие. Голова трещит по швам, его тошнит и сушит горло. Болит каждый уголок тела, а задница заслуживает отдельного внимания.       Намджун отпускает его, дергая головой и намекая на то, что омеге уже давно пора. Чимина немного ведет, когда он неуклюже переваливается через спинку дивана, чтобы не переступать через Папу. Мнется, не зная, отдавать ли ему пиджак, тянется к пуговицам, но короткое «оставь», заставляет резко одернуть руки и взглянуть побитым щенком.       Комкая в руках подол пиджака Чимин неуверенно кланяется, продолжая сверкать большими, перепуганными глазами, а после маленьким вихрем летит к двери. Ударяется о нее разок будто птичка о стекло, проворачивает замок и наконец вылетает в коридор.       Намджун тяжело вздыхает, прикрывая глаза и сдавливая виски. Жмурится, что есть силы, но со злобой бьет кулаком в спинку дивана, роняя беззвучное «блять». Он трахнул куклу, ребенка, так еще и сына Маи. Сорвал куш!       Появление Виктора приходится на тот момент, когда Намджун окончательно запутывается между оставить Чимина в живых и убить его к чертовой матери! От него слишком много проблем! Но Ким сам виноват. Нужно было дать ему умереть еще в младенчестве, а не просаживать на него немереное количество денег, сил и средств.       Впервые Намджуну сложно принять решение. Он и не старается придумать аргументы в пользу этого мальчишки, но они сами всплывают в голове, когда это необходимо. И Ким бесится, раздражается от подобной неопределенности. Ощущение, будто это не он держит поводок, а сам сидит на цепи. Однако именно сегодня почему-то на это наплевать. У Папы Ким умиротворение и спокойствие на душе, чего не было уже долгие годы.       – Вы спокойны как удав, босс, – замечает Виктор, помогая начальнику переодеться в его вещи, чтобы незаметно вывести из Дома. – Давно я вас таким не видел. – дублирует он мысли Главы.       Намджун перепроверяет магазин в пистолете и прячет его в кобуру под дутый пуховик с глубоким капюшоном, сохраняя невозмутимость. Несмотря на свалившееся дерьмо из воспоминаний, ошибок и обстоящих дел, мужчина действительно спокоен, холоден, расчетлив. Нет ни ярости, ни агрессии, ни раздражения. Он просто знает, что сегодня прострелит пару черепов, добьется своего от Го и проучит мать.       – День обещается быть хорошим, – с насмешкой бросает Ким.       – Или ночь оказалась плодотворной, – невзначай бросает мужчина, сворачивая влажную салфетку, которой только что отирал белые разводы с дивана. – Марк так искусен. Такие чудеса вытворял… – с издевкой, понимая, что эту ночь Глава провел с кем-то из обитателей Дома.       Намджун закусывает щеку изнутри, думая, что рано или поздно Виктор его доведет.