Кукольный Домик

      Этим утром, от которого уже и не осталось ничего, Чимину просыпаться особенно тяжело. Глаза не поддаются, не открываются, а желание утонуть в приятно пахнущих одеялах и простынях только усиливается, когда до ушей доносится шум дождя. Тяжелые капли разбиваются о стекло и советуют не выходить из своего укрытия как минимум до завтра, а то и до конца жизни. Омеге, если честно, и не хочется. И не потому что приятно находиться здесь, а потому что он в квартире Папы Ким, в его постели и рубашке, с мыслями о нем.       Чимин проснулся не так давно, но вставать и оповещать кого-то об этом побоялся. Часы напомнили об очередном уведомлении – Юнги беспокоится и заваливает его бесчисленным количеством сообщений и звонков, а омега не может добраться до кресла, чтобы достать свой телефон из кармана серых спортивок – встретиться лицом к лицу с хозяином квартиры и его жизни почему-то вновь волнительно, ведь Пак провел ночь в его постели.       Лео сказал как-то, что такие мужчины, как Ким Намджун, ни за что не приведут любовников в свою обитель. Им проще встречаться где придется, приезжать лично, но ни за что не осквернять свой дом. Там окажется лишь однажды особенный человек, тот, который что-то значит. А глупому Чимину многого и не нужно, чтобы убедить себя в этом. В его душе и без того теплилась маленькая надежда на взаимную влюбленность, а тут такое событие! Он уже поверил, что не просто кукла, не просто шлюха на ночь, а особенный человек, а потому не мог перестать улыбаться, кусать губы и тихонько ерзать по простыням, утыкаясь носом в подушку, от которой пахнет Папой Ким.       Часы показывали более двух дня, когда мочевой пузырь не стерпел и придавил, напомнив о мирских потребностях. Хотя, возможно, ему просто надоели влюбленные размышления и тихие, смущенные повизгивания.       Пару секунд омега посидел на краю постели, прислушиваясь. На цыпочках пробрался к двери, около которой постоял еще несколько секунд. Приоткрыв ее, он вновь повременил, высунул голову в коридор, а чуть погодя вышел сам.       В квартире пусто и тихо. Единственная живая душа, приведением промчавшаяся по комнатам и коридорам, – Чимин. Он нигде не лазил и ничего не трогал. Просто заглянул в помещения, чтобы убедиться окончательно, что он действительно один, а после уединился в ванной буквально на пару минут.       Часы вновь напомнили о себе знать, вернее, это Юнги в который раз пытался дозвониться. Разговор вышел скомканный и тихий, словно кто-то мог подслушать омегу в пустой квартире. Пришлось солгать, что он сейчас с Лео, и обязательно все объяснит Мину, когда вернется. Телефон оповестил, что вот-вот умрет – процент зарядки опустился ниже пяти, потому пришлось скорее распрощаться.       Помимо сообщений от Юнги есть парочка от Джексона, который тоже переживает. Похоже, он знает, чем завершился вчерашний банкет. Просит быть аккуратным и в ближайшее время не выходить никуда из Дома, даже в школу. А еще то, что он заедет сразу же, как дела немного разъяснятся (да, они уж очень давно не виделись) и заберет его на пару дней к себе. Между рассылкой и спамом бельмом выделялось единственное сообщение от Виктора, гласящее: «жди. ничего не трогай.». Чимин привычно удаляет его, уже не придавая значения своим действиям.       На часах уже три. Постель заправлена и разглажена, чтобы не единой складки (на всякий случай), Чимин смиренно сидит в удобном кресле недалеко от окна и небольшого круглого столика с синей папкой на нем, вновь в бесформенной футболке и штанах. На телефоне два процента, и омега понимает его как никто другой. Кушать хочется настолько, что взбунтовался желудок напоминая о себе острой болью. Пак, конечно же, мог бы выследить на кухне что-то съестное, чтобы хоть немного сбить оскомину, но ему ясно дали понять, что нельзя тянуть руки к чему-либо.       Даже диеты Файи не были такими жестокими! Чимин подумывал вновь прошмыгнуть в ванную и хотя бы попить воды из-под крана, чтобы обмануть желудок на время, когда в звенящей тишине послышалась мелодия кодового замка входной двери. Пак, не думая, скорее выскочил в коридор, однако в просторной гостиной притормозил.       Он похож на щенка, радостно встречающего своего хозяина. Лицо вновь украшает улыбка, из-за чего приходится прикусить губу, чтобы не выглядеть полоумным. Пальчики быстро расчесывают спутавшиеся волосы, даже пытаются придать им какую-то прическу. Волнение приятным трепетом щекочет грудь, а сердце замирает в долгожданном вожделении. Ему хочется встретить Папу Ким, поприветствовать, а потом… Так далеко Чимин не загадывал. Ему просто хочется его увидеть.       Он выглядывает в коридор, совмещенный с прихожей, и улыбка мгновенно исчезает. Есть перехотелось.       Омега словно вновь оказался во вчерашнем дне – эмоционально он окунулся в тот же калейдоскоп из оттенков ужаса.       Чимин успел увидеть только спину, облаченную в легкий осенний плащ, черные лакированные туфли на высоком каблуке и подобранные в строгую прическу волосы. Но даже этой мимолетной картины хватило, чтобы узнать женщину и мгновенно юркнуть в ближайшую дверь в гостиной.       Выбранное место – не лучшее для пряток. Здесь попросту негде! Один только массивный стол и тот не внушает доверия, но за неимением лучшего это укрытие идеально. Только Чимин забрался под него, доставая телефон, чтобы написать Виктору о приходе Госпожи Ким и узнать указания, как дверь в это помещение отворилась и удары каблуков заглушил ворсистый ковер. Хотелось нервно усмехнуться, но в голове послышались мифические шаги Папы Ким.       Омега накрыл рукой рот, чтобы не дышать так громко, чувствуя себя теперь не героем боевика, а отбитого хоррора!       В планах было набрать куда больше сообщений, нежели «Здесь Госпожа Ким», но экран превратился в темноту и Пак не был уверен, что даже эти три слова нашли своего получателя. Хотелось застонать от отчаяния.       Чимин выглядывает сквозь тонкий прорез под столешницей, наблюдает за тем, как женщина быстрыми движениями перебирает папку за папкой, которыми забиты книжные шкафы и полки, останавливается на определенных, фотографирует на телефон, перебирается к следующей. Омега отодвигается немного назад, чтобы его не увидели, натыкается на задвинутое кресло и, слишком резко и испуганно, хватается за сиденье, чтобы то не началось качаться. Женщина не обратила на это внимание, возясь с папками на одной из полок.       Сомнений в том, что она поймет все правильно, если увидит куклу в доме сына нет. Она сразу сделает верные выводы и придушит его – в лучшем случае. Лео рассказывает много чего не обходя стороной и Дом со своими байками. Однажды он проболтался, что была одна кукла, которая подобралась к Папе Ким достаточно близко, чтобы заподозрить романтические отношения между ними. Госпоже Ким такой расклад не понравился, и она решила собственноручно отвадить несостоявшуюся невесту. Чимин после слов о том, что «ее драли, наверное, все, кому не лень» было не по себе с неделю. Почему-то он уже примерил на себя подобную участь, если правда вскроется, потому сейчас ему во что бы то ни стало стоит сохранить свое присутствие в тайне.       Госпожа Ким обогнула стол слева, продолжая копаться в стопке документов совсем рядом со столом. Чимин тихо сглотнул, запредельно медленно и осторожно выползая из-под него и прячась за правой его частью. Вскоре ему вновь пришлось обползти спасительный предмет мебели, так как женщина, не найдя (или найдя, но не все), что искала переметнулась к ноутбуку, покоящемуся на столе.       У омеги есть один Бог и Дьявол, которому он мысленно молится, кусая губы и поглядывая на запертую дверь кабинета, надеясь, что больше никто из посторонних не появится, иначе его раскроют. Вот он – сидит себе около стола с перекошенным от испуга лицом, дышит в ладошку и поглядывает в щель под столешницей, чтобы быть готовым в случае чего вновь ползать вокруг этого дурацкого стола!       В жизни Чимина все какое-то дурацкое и через одно место! Кто его заставлял выходить из спальни и встречать Папу Ким? Почему-то ему сейчас кажется, что, если его не рассекретят, мужчина его накажет. И это будет не как в тот раз, когда он откуда-то узнал, что он с Юнги вновь снимал напряжение, кардинально не так!       Пак в ужасе таращит глаза и теперь не понаслышке знает, как это, когда душа покидает тело. Секунды, задействованные на то, чтобы новоприбывший вошел в помещение, растягиваются в вечность.       Брови омеги надламываются в жалобном испуганном облегчении, а Намджун закусывает щеку, слабо хмуря брови и суживая глаза. Его лицо действительно пугает. Наличие матери в его домашнем кабинете-хранилище, за его компьютером уже не радует, а омега прибавляет в копилку. Какого черта он здесь делает? Что за нелепость ситуации?       Ким нарочно на него не смотрит, чтобы не выдать скверное убежище.       – Ким Намджун! – вскрикивает мать строгим и немного грубым голосом, так, словно Намджун набедокурил. – Ты заморозил мои карты! У меня нет ни гроша! – как известно, лучшая защита – это нападение.       Мужчина стремительно пересекает помещение, останавливаясь перед лицом Чимина в шаге от стола, чтобы со звуком захлопнуть крышку ноутбука и придавить его тяжелой ладонью.       – Ничего, – голосом из загробного мира шипит он. – Го тебе даст на хлеб.       Женщина возмущенно хватает воздух ртом и немного переигрывает со своим негодованием. Чимин так и сидит застывшей статуей, прикрывая рот ладошкой. Вроде должна была появиться спасительная волна облегчения с появлением своего «спасителя», но что-то как-то совсем не легче. С его появлением мальчишке стало только хуже – мужчина зол, мать его сейчас еще больше выведет из себя и уйдет, а с ним рядом останется Чимин, которого, кажется, разорвут. Слезы несправедливости ударили по глазам. Плакать – единственное, что он может. Пак и не знал, что такая нюня! От себя такого тошно. Прилетит еще и за это…       – Да как ты смеешь?! – воскликнула Госпожа Ким, вскочив на ноги. Омега мгновенно повернул голову, да так, что шея тихо хрустнула, заболела и в глазах на секунду потемнело. Он напрягся, готовый ползти в противоположную сторону от той, в которую пойдет женщина.       – А как смеешь ты? – повышает тон грубого голоса Намджун и грузно ударяет по крышке ноутбука раскрытой ладонью. – Хоть немного совесть мучает? Сказать тебе, сколько моих ты убила? Думаешь, я подвинусь? О нет, моя дорогая, из-за твоих козней пострадал Джексон и скажи «спасибо», что я всего лишь закрыл твой счет! А теперь, какого черта ты здесь забыла? – к концу тон и вовсе перешел на рык.       Чимин юрко обполз стол и вновь забрался под него, дрожа всем телом. Кажется, потребность в ладошке отпала – он не дышит с того момента, как Папа Ким перешел на рык, а еще слова о Джексоне… Что значит «пострадал»? Физически? Или имеется ввиду, что пострадал его бизнес?       Мать с сыном перебросились еще громкими (буквально) фразами с немереным количеством сарказма, ненависти, унижения и скрытых угроз. Чимин этого слушать не хотел. Ощущение, будто он маленький и это ругаются его родители. Из-за него. Он закрыл ладошками уши и уткнулся лбом в коленки. Не плачет, но глаза на мокром месте и бесконечное желание оглохнуть, если не от криков, то от оглушительного сердцебиения.       Ругань стихала, а звуки удалялись. В какой-то момент воцарилась пугающая тишина, вынуждая омегу боязливо поднять голову и неуверенно освободить уши.       Кресло отбросили назад, к большому не зашторенному окну позади, порождая грохот от падения. Чимин вздрогнул, ударяясь головой о стол, а в следующую секунду крепкие руки схватили его за плечи и вытащили из убежища.       Омегу, словно пушинку, усадили на стол, прямиком на ноутбук, который жалобно хрустнул, но его хозяину наплевать на гаджет и на чиминов телефон, который выпал из стискивающей его ладошки, ударился об угол стола, а там и вовсе потерялся на паркете.       Папа Ким хватает за грудки, наматывает футболку на кулаки, притягивает к себе, приподнимает с места и заглядывает в глаза.       – Почему ты здесь? – рычит в лицо.       Чимина трясет также, как и старенькую стиральную машинку. Подбородок ходит ходуном, зубы стучат, когда он что-то пытается сказать, как-то объясниться. Омега не знает и не понимает, что в воспаленной мужской голове появляются мысли, в которых он сотрудничает с Госпожой Ким и все это хитро спланированный ею план! Он думает, что Чимин помогал ей искать необходимые документы и досье, а сейчас умело притворяется.       – Простите, – наконец выдавливает что-то дельное из себя кукла и куксится словно младенец, готовый расплакаться. – Я… Я не хотел. – его слова лучше не делают. Они только подкрепляют предположения. Кулаки сжимаются крепче.       Чимин не знает, что он сделал не так, но знает, что что-то сделал. Именно за это и извиняется. Он в любом случае не хотел расстраивать Папу, не хотел еще больше портить ему настроение. Он совсем ничего не хотел.       – Я спросил, что ты забыл в моем кабинете? – рыкнул мужчина и хорошенечко встряхнул чужое легкое тельце. – Шпионишь за мной?       Омегу, кажется, затрясло еще больше. Глаза расширились, а в них ужас плещется через край. Он затряс головой что есть силы, и слезы, наконец, нашли выход, намочив щеки.       – Нет, Папа, я-я верен вам, – взвыл мальчишка, неосознанно упираясь руками в крепкую грудь, сокрытой обычной черной футболкой, обтягивающей крепкие мышцы. – Я-я вышел, – заикаясь, через вой, торопится объясниться и вздрагивает сильнее, слыша грубое «перестань», относящееся к сырости, которую он разводит. – Встретить в-вас, – он судорожно хватает воздух ртом. – И просто… просто спрятался здесь! Я не!.. Я!.. – и пискнул жалобно, извиваясь будто на сковороде и накрывая ладонью правый бок, куда пришелся болезненный щипок.       – Я сказал кончай лить слезы, или я пристрелю тебя, как дворовую шавку. – со злостью и через зубы, но заметно спокойнее.       Чимин закусил губы, чтобы не всхлипывать, но слезы все равно не слушались, даже когда рядом с его бедром мужчина небрежно бросил на стол пистолет, припрятанный до этого за поясом синих джинс.       – Чимин, успокаивайся, я серьезно, – теперь его голос звучит совсем спокойно. Обманчиво нежно он касается подбородка, приподнимает заплаканное лицо, обнимает его ладонью и аккуратно стирает слезы большим пальцем. – Я ничего не разобрал из твоего воя. И, если не пойму и дальше, я пристрелю тебя, будь уверен.       Омега завороженно глядит в темные глаза, а Намджун видит в небесно-голубых напротив слепое обожание, влюбленность, доверчивость и преданность. Кажется, мужчина не до конца осознавал, кем для себя его считает этот ребенок. Перечисленный коктейль настолько концентрированный, что с вероятностью в сто процентов может навредить ему. Папе Ким в срочном порядке нужно изменить отношение этой омеги к себе. Возможно, поступить, как и с Марком.       Чимин, выложив все, как на духу, несколько раз обратив внимание на то, что он ничего не трогал и сидел в спальне все время, кажется впервые вдохнул полной грудью. Намджун же большую часть рассказа бессовестно прослушал, мастерски выхватывая из контекста то, что ему было необходимо. Когда омега закончил, он ничего не ответил, смерил его суровым взглядом с легким прищуром, а после, наконец-то отстранился.       – Не подходи к окнам, – в приказном тоне, задергивая тяжелую портьеру. – Вернешься в Дом завтра ночью.       – Но… – уж было начал Чимин, опуская взгляд на ладошки, не сразу понимая, что пальцы на одной из них влажные, липкие, окрашены в красный. – Завтра Дже-хён может приехать, – тише, боязливо; потому что всегда приезжает… в чиминов день рождения, – и...       Намджун слабо поморщился, накрывая ладонью противоположное плечо.       – Он не приедет, – холодом оборвал Ким. – Иди за мной. – не обратив внимание на поникшее настроение.

***

      Математика вновь идет параллельно с мыслями Чимина. Учитель Ким что-то объясняет, но ученик его не слушает. Машинально переписывает то, что появляется на доске, но не придает этому значения. В какой-то момент омега и вовсе опускает голову и улыбается счастливо, честно стараясь спрятать эту улыбку: закусывает губы и щеки, но это мало помогает.       Каким-то образом многочлены, корни и степени натолкнули на мысли о бандитах, их разборках, войне между Папой Ким и Господином Го (Чимин, честно, понятия не имеет кто это, но, узнай он, что этот человек был когда-то его клиентом, начал бояться бы), а там и ранениям. Сейчас он считает, что очень романтично штопать своего возлюбленного, раненного в плечо. Тогда же, стоя посреди ванной с чужой окровавленной футболкой и наблюдая, как мужчина, морщась, отдирает хирургический пластырь, пропитанный кровью, было страшно. Чимин думал, что его вырвет от ее обилия. Намджун думал, что придушит мальчишку, если тот вновь начнет плакать. У него разошлись швы и действие препаратов начало отпускать. Вновь ехать в больницу не было никакого желания, а просить Сокджина приехать и помочь – смерти подобно; Виктор занят, охраняя палату Джексона, параллельно удерживая этого идиота от импульсивных припадков, а сам себе он никогда подобную помощь не оказывал. Вот и пришлось Чимину заново накинуть пару стежков.       Страшно было только в начале, а потом просто сердце билось словно в припадке и руки тряслись. В голове же не было ничего. Омега аккуратно промыл плечо, ребра и грудь от крови и так же запредельно осторожно залепил швы хирургическим пластырем.       Чимину, конечно, не хочется, чтобы в Папу Ким стреляли, но он все отдал бы, чтобы вновь вот так, как в кино, зашивать его раны.       Да и то, что происходило дальше в целом было романтично. Намджун запретил отходить от себя, чтобы не терять омегу из виду – он все еще не был до конца уверен, что собственные мысли не имели правдивой почвы.       Таким образом мальчишка везде ходил хвостиком за мужчиной.       Они не разговаривали – Папа Ким ничего не спрашивал. Чимин заговорил сам, указывая на полки, где рылась женщина, не забыв сказать, что она фотографировала что-то. Второй раз он заговорил сидя на кухне на высоком барном стуле за стойкой, попросив поставить телефон на зарядку, но вместо ответа раздался звонок домофона.       Намджун вернулся через несколько минут, а Чимин трусливо забился в угол между холодильником и стеной. Мужчина лишь единично вскинул бровь – он бы туда явно не пролез.       Опасаться было нечего – это всего лишь доставщик.       Омега впервые кушал с Папой Ким китайскую еду из коробки и это тоже было романтично. В третий раз заговорил мужчина, откупоривая себе бутылку пива (Чимин попивал пепси с манго). Интересовался о Лео, успехах в модельном деле и всяких мелочах – выпытывал то, что ему было необходимо, а школьник, не видя ничего негативного, рассказывал с удовольствием и энтузиазмом. Увидь их кто-то со стороны подумал, что отец просто интересуется об успехах сына, но никак не воркование возлюбленных, как хотелось думать (и думается до сих пор) Чимину.       Его и оставили только потому, что Виктор не мог покинуть пост в ближайшие сутки, а Намджун сам не повезет куклу в Дом – это опасно, могут возникнуть вопросы, тем более мать может шнырять рядом. Но откуда это было знать Чимину?       Вечером он тихонько сидел на противоположном конце дивана и впервые осознанно слушал новости и вникал в то, что творилось в мире. Даже хотелось заглянуть в бумаги, которые разбросал по небольшому столику мужчина и, слабо хмурясь, просматривал что-то, неторопливо потягивая пиво. Впервые хотелось блеснуть мозгами по-взрослому, но он совсем ничего не понимал.       В какой момент Чимин уснул – он не заметил, но проснулся среди ночи на все том же месте, скрученный в три погибели. Папы не было – он спал у себя в комнате, куда прошмыгнул омега. Тихонько забрался под одеяло к мужчине и притулился к здоровому боку, делая себе, таким образом, подарок на день рождения. А утром был еще один: Намджун, проснувшись, обнаружить куклу рядом с собой никак не ожидал; плечо болело и раздражало уже с утра. Чимин, не до конца проснувшись, а потому не полностью осознавая некоторых вещей, смело забрался под одеяло, а там безошибочно отыскал мужской член. Тот утренний секс был ленивым и чувственным. Пак делал все практически сам, помня о пораненном плече и стараясь никак его не тревожить. Намджун целовал его шею, сминал бок здоровой рукой, мял ягодицы, прижимал к себе ближе, оставил засос у основания шеи, из-за которого впоследствии Чимин готов был пищать – ему нравится что-то такое, его словно метят, показывают, что он принадлежит кому-то, кому-то дорог, а Папа делает это не так часто, как хотелось бы. Только когда забывается и перестает контролировать себя, ну или очень зол, тогда не только такие метки остаются на юном теле.       Чимин увязался следом и в душ, неуверенно сказав, что мужчине из-за плеча, наверное, понадобится помощь, а Ким после хмыкнул, слабо дергая бровью в легком удивлении – за утро его на секс развели дважды, и не то, чтобы он был против, или развлекаться в душе не его конек, но трахаться целый день и осквернять свою квартиру, раскладывая шлюху на всех поверхностях в его планы не входило. Только уже вечером он вновь растлил мальчишку в своем домашнем кабинете прямиком на столе, заваленном документами, аккурат после ухода Сокджина. Тот, как обычно, приехал без предупреждения, когда Ким разбирался с документацией (если воскресенье у кого-то выходной, то только не у него). Чимин сидел перед ним в кресле увлеченно с кем-то переписываясь и изредка улыбаясь. С приходом врача он вновь очутился под столом и просидел там по меньшей мере пару часов, узнав много чего и в первую очередь то, что на Джексона напали. Ранили в бедро, повредили какие-то жизненно важные сосуды, но все не так плохо, как звучит. Он давно пришел в себя – как раз писал Чимину, поздравлял его с днем рождения, извинялся, что не сможет сегодня приехать, солгал, что уехал в Китай по делам, но, как только вернется, обязательно сделает то, что обещал. Совсем немного, но омега расстроился очередной лжи, приготовленной специально для него.       А еще Сокджин был обеспокоен положением текущих дел, скандалил, настаивал на том, что Юнги будет у него безопаснее. Обмолвился о Чимине, уповая на то, что заберет и его, а потом зачем-то выдал, что «ему сегодня семнадцать, к слову» и что скоро день смерти какой-то Маи. При упоминании этого имени Папа Ким напрягся, но ответить что-либо не успел – Сокджину позвонили, а следом он вихрем улетел на работу. Совсем немного, но омега приревновал к неизвестной, а вскоре выстанывал свое любимое «Наму», что так греет душу, елозя по столу и сминая, наверное, очень важные бумаги (так хотелось думать).       Ладно, возможно, Намджун решил таким образом сделать «подарок» этому мальчику, но за час до прихода Виктора Чимин вновь тянул его имя в милой и ненавистной интерпретации, сминая в пальцах спинку дивана и утыкаясь в нее лбом. Он действительно не знал (или забыл), что у этого ребенка сегодня день рождения.       Чимина легкая дрожь пробивает от воспоминаний. Что нашло на мужчину в их последний раз он не знал, но его язык и губы побывал не только на шее и сосках. Папа Ким впервые ласкал его буквально везде и в сравнении с ним то, что вытворял Юнги своим языком, когда они шалили раньше – невинно-приятные шалости. Тогда он кончил от пальцев в себе и языка, который продолжал вылизывать его, чуть погодя от губ на маленьком члене, что смотрелось совсем неправильно, но так восхитительно, что омега готов душу продать, чтобы Папа Ким еще раз сделал ему также. А буквально за десять минут до прихода Виктора Чимин задыхался, закатывая глаза, послушно подставляясь, принимая чужой член и окольцовывая его пульсирующими стенками.       Стоит ли говорить, что омега светится от счастья даже спустя две недели? И даже то, что они не виделись все это время, не омрачает будни.       А вот Юнги немного не понимает друга. Ему страшно – некий Господин Го охотится на таких, как они – тайной это перестало быть в тот момент, когда Дом закрыли чуть больше, чем на неделю, а Чимин лыбится, словно его головой хорошенько приложили о бетонный пол! Но у него ведь оправдание: Пак влюблен. Ну и что с того? Мин вот тоже влюблен, но не ведет себя, словно деревенский дурачок. Чимин, если бы знал, сказал бы, наверное, что чувства друга не такие всепоглощающие, а Юнги улыбнулся бы смущенно, опустил взгляд и признался, что и они приятно греют душу.       – Чимин-а, – окликает Юа, заглядывая в класс, где перед уроком физкультуры практически никого и не осталось. – Тебя к директору вызывают.       Чимин удивляется самую малость, шутит с Юнги перед выходом, что сделать ничего не успел еще и, наверное, директору понадобился Джексон, ведь не так давно такое уже было, а вот войдя в нужный кабинет предварительно постучав, замер в испуге, вытаращив глаза на женщину, сидящую в кресле. Она стрельнула в него глазами, взмахнув густыми, наращёнными ресницами, а Чимин напрягся.       – Госпожа Ким, – вместо приветствия пролепетал он, низко кланяясь в самом уважительном поклоне, радуясь, что спортивные шорты и футболка намного длиннее тех, в которых он был здесь всего какой-то год назад.       – Подойди, – знакомая сталь и интонация резанули воздух, только голос не грубый мужской, а женский.       Чимин, сцепив руки перед собой, засеменил к столу, под тяжелым взглядом Госпожи Ким.       Сердце биться перестало, решив, что уже незачем.       Женщина бросила на противоположный край стола снимок, всего один, который до этого вертела в руках. Омега вжал голову в плечи в ужасе распахнув глаза. Изображение нечеткое, снятое с большого расстояния, вероятно из соседнего здания или крыши. На нем домашний кабинет Папы Ким, перевернутое кресло, стол, на котором сидит Чимин, расставив ноги, между которыми обосновался мужчина. На фото кажется, что он держит его лицо нежно и бережно, смотрит в глаза немного хмуро, но не грозно, скорее задумчиво, а омега так влюбленно и преданно… и все выглядит так, словно кадр был словлен за мгновение до поцелуя! …которому, наверное, никогда не состоятся.       Госпожа Ким закидывает ногу на ногу, откидываясь на спинку кресла. Взгляд убийственный, тон голоса холодный, действия решительные.       – Молчишь? Правильно. – Чимин не может оторвать взгляд от фотографии. Страшно не потому, что кто-то узнал, а потому что, кажется, это конец. Тот счастливый последний день был действительно последним вместе с тем, кто заставляет сердце биться чаще в приятном трепете. – У вас, шлюх, понятие стыда и аморальности напрочь отсутствуют, – давит она интонацией. – Ничего не смутило? Или для тебя в шестнадцать нормально трахаться с тридцатилетним мужчиной?       Чимин молчит, опустив голову вниз, заломив пальцы и закусив губы. Он до этого момента никогда внимание на разницу в возрасте не обращал. Как там говорится? Любви все возрасты покорны? Ну и что, что ему семнадцать, а Папе Ким тридцать четыре? Разве это имеет значение? Возраст – просто цифра. А моральные устои – тиски в человеческих головах! Омеге так и хочется сказать, хочется уповать на то, что у них любовь, но он боится навредить Намджуну, а потому готов уже все отрицать. Сказать, что женщина не так поняла, что на фотографии не он вовсе! Но язык не поворачивается. Он прилип к нёбу, а мысли в панике сжигают воспоминания и желания будущего.       – Попади эта фотография не в те руки, – она потянулась вперед, ударив несколько раз красным ногтем по глянцу снимка, – знаешь кто пострадает? Мой сын! – заявляет она строго прикрикнув. – Это он взрослый и рассудительный, имеет вес и цену в обществе, а ты – незрелая шлюха, у которой уже скандал за спиной! – Чимин невольно вздрагивает – ему нечем крыть. – Знаешь, что скажет общество? Что ты – распутник, соблазнивший моего сына! Люди обрушат весь свой гнев на Намджуна и на твоего любимого Джексона!       Омега всхлипнул. Картинки нежелательного будущего, собственная вина и факт того, что его ругают наступили на горло. Сделалось до безобразя плохо. О таких последствиях он не подумал, никогда не задумываясь о том, что связь с Папой Ким имеет какой-то негативный расклад, но все может обернуться действительно так. Ким Намджун и Джексон Ванг не так давно выставили на публику, что «вновь» начали сотрудничать после крупной ссоры отцов. Никто не удивится, предположив, что несколько семейных ужинов состоялось и Джексон познакомил своего партнера с братом, у которого имеется неудачная попытка соблазнения старшеклассника в школе. Люди наверняка придумают, что он не остановился на этом и словил рыбу покрупнее. В таком случае дорога в большой мир перекроется стенами Кукольного Домика, где он будет ублажать клиентов пока не перестанет быть востребованным, или пока не умрет затраханным до смерти!       – Раньше думать нужно было, – грозно заключает женщина. – Вытри слезы и перестань давить мне на жалость. В хорошие времена я бы лично придушила тебя, но не сейчас. – Чимин кусает губы, быстро отирает щеки ладошками, втягивает влагу в носу, но плакать от этого не перестает. Откровения женщины пугают, а история Лео про куклу, с которой Госпожа Ким расправилась в прошлом мелькнула в подсознании. – Ты поможешь мне избавиться от человека, который может навредить моему сыну, – продолжает женщина, а омега впервые боязно поднимает взгляд, прячась за густой челкой. Совсем не ожидал услышать что-то подобное, а оттого немного растерялся, оказавшись сбитым с толку. Это не вопрос и не просьба – утверждение, но Пак слишком хорошо запомнил кому он принадлежит, чтоб так просто проглотить это все даже в такой ситуации.       – Я вам не подчиняюсь, – тихо, на грани с шепотом выдавливает он из себя всхлипнув напоследок. Раньше Чимин частенько специально давил из себя слезки, действительно уповая на жалость собеседника, но почему-то последний год все его обижают и вынуждают плакать по-настоящему уродливо и отвратительно.       Госпожа Ким закусывает щеку и тупит взгляд также, как это делает Папа, когда зол.       Омега уверен, что поступает правильно! Он подчиняется исключительно Ким Намджуну, обязан сообщить ему про то, что его мать знает про них, что она втягивает Чимина в какие-то свои дела, но решительность меркнет, когда женщина, собирая руки в замок, упирается ими в стол, пододвигаясь ближе.       – Ты ведь влюблен в моего сына, так? – на лице Чимина отображается растерянность. Он вновь не ожидал чего-то такого и прямиком в лоб, а от того все ответы огромными буквами выжигаются на его лбу.       Слезы в одно мгновение высыхают, а лицо предательски вспыхивает смущенным румянцем. Хочется по-детски кричать и возражать, топать ножками и разок ударить злую тетю, чтобы знала, что омега опасен и перестала смущать и говорить о его тайне.       – Дорожишь им, возможно, сильнее, чем я, – слова Госпоже Ким даются слишком легко, они тяжелым бременем ложатся на омежьи плечи и тянут вниз, вынуждая вновь опустить голову и немного сгорбиться. – Несмотря на все наши разногласия я делаю все, чтобы сохранить его положение и репутацию. Я – его мать, и мне лучше знать, что для него хорошо. – Она говорит негромко, вкрадчиво, по-деловому, а Чимин и не понимает, что каждое ее слово пропитано лживым лицемерием.       Откуда знать такие тонкости школьнику? Он и о Папе Ким ничего толком не знает. Он никогда не интересовался, чем он занимается и как пришел к этому. Ему хватало осознания и понимания, что Ким Намджун – большой босс. Он предел мечтаний – красив, богат, успешен. Сошедший с экрана телевизора. Чимину нравится проводить с ним время. Ему с ним хорошо. Этого было вполне достаточно. Так что он не мог знать о напряженных отношениях с матерью. Не мог знать, что она намеревается подвинуть сына всеми возможными способами. Не знал, что ее жажда к высокому титулу сильнее семейных уз. Не знал, что она – первый человек, который выстрелит сыну в спину, когда тот отвернется или ослабит бдительность. Но, несмотря на это, омега знает, что скрывать что-то от Папы чревато своими последствиями, что долго скрывать что-то не получится, что он все равно узнает и тогда будет плохо всем, а потому:       – Нужно рассказать Папе Ким, – робко мямлит Чимин, на секунду лишая женщину самообладания и позволяя легкому удивлению окрасить серьезное лицо. Признаться, она не ожидала, что эта маленькая дрянь будет блистать рационализмом. – Он разберется с этим человеком сам.       Госпожа Ким роняет смешок.       – Думаешь, если бы это было действительно так мы бы об этом разговаривали сейчас с тобой? – звучит вполне логично, заставляя Чимина действительно задуматься. То, что он слышал от старших… Его быстрее нашли бы растерзанным в чаще леса, что наталкивает на мысль о действительной опасности для Папы. – Намджун не сможет защитить себя от него.       – А я могу? – вырвалось само, а в блестящих светлых глазах с застывшими в них слезами слишком ярко вспыхнуло желание спасти мужчину.       Госпожа Ким неприятно улыбнулась, с хитрецой, продолжая незримо навязывать омеге свою волю.       – Иронично, но помочь можешь только ты. – она выждала секунду, подогревая интерес и оценивающе рассматривая куклу. – Скоро в школе появится человек. – легко повествует она. – Он будет много расспрашивать, пытаться копать под моего сына. Будет допрашивать тебя и вторую шлюху, – грубости режут уши и Чимину неприятно, что эта женщина называет его и Юнги именно так, но возразить не получается. Лишь слабо нахмурить брови в детской обиде и искривить лицо. – Понятное дело, вы ничего ему не расскажите, но он не остановится. Я хочу избавиться от него раз и навсегда.       Омега вздрогнул, обомлев. В его понимании от людей избавляются навсегда только в одном случае.       – Лицо проще, – грубо бросила женщина. – Тебе не убить его нужно: выпьешь несколько препаратов, притворишься на допросе напуганным, (можешь даже разрыдаться) потеряешь сознание и очнешься через пару часов как ни в чем не бывало.       – А что будет с этим человеком? – наивно интересуется омега.       – Тебя это не должно волновать, – резонно умозаключила Госпожа Ким. – Поднимется шум, который повлечет за собой свои последствия в финале которых мой сын будет в безопасности.       Чимин не понимал, как такое может кому-то навредить. План показался абсурдным, лишенным всякого смысла и логики, а потому следующий вопрос напросился вполне логично:       – Я умру?       – Ты действуешь мне на нервы. – моментально зло шикнула женщина, и строгость на ее лице окрасилась опасностью. – На кой черт мне убивать тебя так изощренно? – она раздражена. – Тебя. Обычную маленькую шлюху. Ты кем себя возомнил? Думаешь то, что мой сын тебя трахает, что-то меняет?       Чимин молчит. Слова неприятны, вновь хочется плакать, но он держится. Она не сказала ничего лишнего – все чистая правда.       Госпожа Ким тяжело вздыхает и громко цыкает, понижая тон голоса:       – Предлагаю сделку: я закрываю глаза на это безобразие – хочет мой сын трахать малолетку – пожалуйста, его выбор; а ты молча делаешь то, что от тебя требуется и мой сын будет в безопасности. Или тебе плевать на его жизнь?       Ох, если бы…