Детские игры.

Глава 5: Последствия и признание Обратное превращение стало подобно взрыву в тихом, стоячем болоте сырцового общежития. Слухи, конечно же, поползли мгновенно. О том, что Драко Малфой пропадал на несколько дней. О том, что его видели возвращающимся в спальню утром, бледным и странно молчаливым. И, что было самым пикантным, о том, что с ним была Гермиона Грейнджер, которая вышла оттуда через полчаса, с горящими щеками и трясущимися руками. Блейз и Пэнси хранили ледяное молчание, отгородившись от любопытных взглядов и вопросов стеной презрительного высокомерия. Но удержать Крэбба и Гойла было невозможно. Их туповатое злорадство и намеки на «грязнокровку, которая опозорила Малфоя» разносились по коридорам. Сам Драко стал ходячим противоречием. Он пытался натянуть на себя старую кожу – высокомерную, холодную, ядовитую. Но швы расходились. Его колкости в адрес Гермионы за столом в Большом зале звучали натужно, лишенные былой искры истинной ненависти. Он не смотрел на гриффиндорский стол, а если его взгляд случайно находил в толпе каштановые кудри, он тут же резко отводил глаза, и по его лицу пробегала судорога чего-то, что было сложнее злости. Гермиона же пыталась уйти в учебу с таким фанатичным рвением, что даже профессор МакГонагалл однажды отвела ее в сторону и спросила, не нужно ли ей отдохнуть в больничном крыле. Она зубрила заклинания до головной боли, писала пергаменты до мозолей на пальцах, лишь бы не думать. Не думать о его взрослой руке на своей талии в ту ночь. Не думать о растерянности в его глазах. И уж точно не думать о том детском поцелуе, воспоминание о котором теперь, на фоне всего случившегося, обжигало с новой, пугающей силой. Они стали призраками друг для друга, мелькающими в периферии зрения, взрывающими тишину входя в одно помещение, но никогда не оставаясь в нем наедине. Так прошло несколько дней. Напряжение нарастало, как грозовой фронт. --- Вечером, когда Гермиона, отчаявшись найти уединение в переполненной библиотеке, забрела в пустой класс Заклинаний на седьмом этаже, небо наконец разверзлось. Она сидела на подоконнике, пыталась заставить себя читать конспекты по защите от темных искусств. Слова расплывались перед глазами, превращаясь в серо-голубые глаза, полные детского доверия и взрослой растерянности. Дверь с глухим стуком открылась и так же резко закрылась. Она вздрогнула и обернулась. В дверном проеме, освещенный последними багровыми лучами заката, стоял Драко Малфой. Он был без мантии, в простой черной рубашке и брюках, и казалось, сама тьма клубилась вокруг него. Его лицо было искажено внутренней борьбой. — Грейнджер, — его голос прозвучал низко и резко, как удар хлыста. — Малфой, — она инстинктивно сползла с подоконника, приняв оборонительную позу. Книга выскользнула из ее рук и с глухим стуком упала на пол. — Что тебе нужно? — Что мне нужно? — Он фыркнул, сделав несколько шагов вглубь комнаты. Он не приближался к ней, но его присутствие заполнило все пространство. — Мне нужно, чтобы эта чертова история закончилась! Мне нужно, чтобы я мог смотреть на тебя, не вспоминая… не вспоминая весь этот кошмарный фарс! — Это была ошибка! — выпалила она, чувствуя, как гнев и обида поднимаются в ней ответной волной. — Несчастный случай! Ты думаешь, мне приятно? Думаешь, я наслаждалась ролью няньки для того, кто годами поливал меня грязью? — О, я уверен, тебе было просто умилительно! — зашипел он, и в его голосе наконец прорвалась настоящая, кипящая ярость. Но направлена она была не столько на нее, сколько на мир, на ситуацию, на самого себя. — Маленький, жалкий Малфой, ползающий у тебя в ногах! Ты, наверное, рыдала от восторга! — Я рыдала от ужаса! — крикнула она в ответ, сжимая кулаки. — От ужаса и вины! Я превратила человека в ребенка, нарушила его волю, его личность! Я каждую секунду боялась, что нас поймают, что тебя не смогут вернуть! Я не спала ночами! Она видела, как его лицо дернулось. Ярость на миг схлынула, обнажив ту самую рану, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Ну да, — прошептал он горько. — Ты не спала. Ты была рядом. Всегда. В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Закат догорал за окном, окрашивая их обоих в кровавые тона. — Я помню, — сказал Драко, и его голос потерял громкость, став тихим, почти исповедальным. Он смотрел не на нее, а куда-то в пространство между ними. — Я помню не все четко. Как сквозь воду. Но я помню… помню чувства. Страх. Такой всепоглощающий, леденящий страх, будто мир рушится. И… тепло. Твое тепло. Твой голос, который прогонял тени. Твои руки, которые… которые держали меня. Он замолчал, сглотнув. Его горло двигалось. — Я помню, как пахнут твои волосы. Травой и пергаментом, и чем-то еще… домашним. Я помню ту колыбельную. Про пчел. «Спи, моя радость, усни…» — он процитировал шепотом, и голос его дрогнул. Гермиона стояла, не дыша. Ее сердце колотилось где-то в горле, больно и громко. — Замолчи, — прошептала она, но в ее голосе не было силы. — Нет! — он резко поднял на нее взгляд, и в его глазах горело настоящее отчаяние. — Я не могу замолчать! Это сводит меня с ума, Грейнджер! Эти воспоминания… они не уходят! Они здесь! — он ударил себя кулаком в грудь. — И они не вписываются ни в одну чертову схему! Ты – грязнокровка. Ты – враг. Ты – Грейнджер, которая всегда была умнее, которая всегда смотрела на меня с таким… с таким презрением! А в моей голове ты – это тот человек, который был единственным островком безопасности, когда весь мир стал враждебным и страшным! Как мне с этим жить? Скажи! Он кричал теперь, и его крик был полон боли и растерянности. Он сделал шаг к ней, потом еще один. — Ты думаешь, мне легко? — выдохнула она, и ее глаза наполнились слезами. Не от страха, а от того же самого хаоса чувств. — Ты думаешь, я знаю, что с этим делать? Я вижу тебя, и я вижу того маленького мальчика, который доверял мне каждую секунду! Которому я пела! Который… который целовал меня! И этот мальчик – это ты! — Он не я! — рявкнул Драко, оказавшись уже в двух шагах от нее. Его дыхание было неровным. — Он был слабым! Глупым! Ребенком! — Но это были твои чувства! — парировала она, поднимая лицо к нему. Слезы катились по ее щекам, но она не отводила взгляда. — Твоя искренность! И это… это было настоящее. Более настоящее, чем вся наша глупая, надуманная война! Его лицо исказилось. В нем боролись ярость, стыд, боль и что-то еще, огромное и неконтролируемое. Он смотрел на ее мокрые глаза, на ее дрожащие губы, на ту самую щеку, которую когда-то поцеловал с детской невинностью. И контроль лопнул. — Заткнись, — прошептал он хрипло. И больше не было ни слов. Он наклонился и поймал ее губы своими. Это не было нежным, детским прикосновением. Это был поцелуй взрыв, поцелуй-катастрофа. Грубый, требовательный, полный всей накопленной ярости, растерянности и того самого запретного тепла, о котором он только что кричал. В нем было отчаяние и признание, ненависть и нежность, смешанные в один горький, пьянящий коктейль. Гермиона замерла на долю секунды, оглушенная. А потом ответила. Ее руки сами поднялись и вцепились в складки его рубашки, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, потому что колени подкашивались. Она отвечала на его поцелуй с такой же яростью, со всей своей болью, страхом и тем странным, теплым чувством, которое росло в ней все эти дни, несмотря ни на что. Это была битва и капитуляция одновременно. Это было разрушение всех барьеров, всех правил, всей их старой жизни. Он прижал ее к себе, его руки обвили ее талию, ее спину, прижимая ее к своей груди так сильно, будто хотел стереть границы между ними. Дыхание спуталось, сердца бились в унисон – бешено, отчаянно. Казалось, это длилось вечность. Казалось, всего мгновение. Он оторвался первым, резко, как будто его ударило током. Они стояли, все еще держась друг за друга, дыша навзрыд, лоб в лоб. Его глаза, широко раскрытые, метались по ее лицу, ища… ответа, осуждения, чего угодно. Гермиона смотрела на него, чувствуя, как мир перевернулся с ног на голову. Губы горели. Тело помнило каждое прикосновение. А в душе, среди обломков вражды и страха, расцвело что-то новое, пугающее и ослепительно яркое. — Вот черт, — хрипло выдохнул Драко, и в его голосе был ужас. Ужас от того, что он натворил. Ужас от того, что она ответила. Но он не отпускал ее. И она не отпускала его.