Детские игры.

Глава 4: Обратное превращение Наступил третий день странного заточения. Напряжение в сырых стенах гостиной Слизерина достигло точки кипения. Блейз Забини, с красными от бессонницы глазами, метался между стопками книг, лихорадочно перелистывая страницы и швыряя в сторону очередные бесполезные фолианты. Воздух был густ от запаха старого пергамента, пыли и отчаяния. — Нет, смотри! — его голос сорвался на хриплый шепот, когда в комнату вошла Гермиона, ведя за руку маленького Драко. — В «Метаморфозах для мстителей» есть упоминание о временной ретроградности, но там нужен рог единорога, смоченный в лунном свете до полнолуния! У нас его нет! Мы пропали! Пэнси, сидевшая у камина с пустым взглядом, мрачно наблюдала, как Драко устроился у ног Гермионы, увлеченно играя в волшебные шашки сам с собой (он упрямо отказывался играть с кем-либо еще, если «Герми» не участвует). — Успокойся, Забини, — ее голос прозвучал устало. — Ты только себя изводишь. Может, это навсегда. Может, мы просто... свыкнемся. Последние слова она произнесла с такой явной горечью, что Гермиона вздрогнула. «Свыкнуться». С мыслью, что она навсегда превратила своего заклятого врага в зависимого от нее ребенка. С этим постоянным страхом разоблачения. С этой удушающей смесью вины и противоестественной нежности. Сам Драко в тот день был странно спокоен. Капризная живость, свойственная ему последние дни, куда-то ушла. Он чаще молчал, просто наблюдая за Гермионой серьезным, задумчивым взглядом своих серо-голубых глаз. После обеда он не захотел идти «на прогулку» (которая всегда была рискованной вылазкой под мантией), а попросил почитать ему. — Что-нибудь с драконами, — попросил он, устроившись с ней в большом кресле. Гермиона, поколебавшись, достала с полки «Фантастические твари и где они обитаются». Читала она монотонно, погруженная в свои мрачные мысли, а он слушал, прижавшись к ее плечу, и гладил пальцами узор на ее рукаве. Его прикосновения были какими-то... прощальными. К вечеру он рано начал зевать. — Я хочу спать, Герми. Сейчас. И ты тоже. — Еще рано, — попыталась возразить она, но он уже тянул ее за руку в спальню, и в его голосе снова проскользнула знакомая, не терпящая возражений нота. Он уснул почти мгновенно, как только его голова коснулась подушки, все так же крепко держа ее за руку. Гермиона, измученная эмоционально, не стала сопротивляться. Она легла рядом, на краю огромной кровати, готовая в любой момент улизнуть в кресло. Но тяжесть в веках оказалась сильнее. Под мерное, ровное дыхание мальчика, под далекий шум дождя, застучавшего по оконным стеклам, ее сознание начало плыть. А потом начались перемены. Сначала это было едва уловимое ощущение. Во сне ей показалось, что подушка под ее щекой стала плотнее, теплее. Потом рука, которую она держала, начала медленно меняться в ее ладони. Детские, пухлые пальцы вытягивались, костяшки становились более выраженными, ладонь — шире и тяжелее. Гермиона погружалась в глубокий сон, но где-то на краю сознания тревожный сигнал нарастал. Ей снилось, будто земля под ней колышется. Что-то рядом росло с неестественной, пугающей скоростью. Тепло от тела рядом становилось все интенсивнее, занимая все больше места. Ее обняли. Но это были не детские, цепкие объятия. Это были сильные, мужские руки, которые обвили ее талию и притянули к широкой, твердой груди. Голова тяжело устроилась в ложбинке между ее шеей и плечом, дыхание стало глубже, горячее, струилось по ее коже. Гермиона проснулась от внутреннего, животного крика опасности. Ее глаза пытались что-то рассмотреть в кромешной темноте. Она не видела, но чувствовала. Все пространство кровати рядом с ней было заполнено. Большим, теплым, взрослым телом. Сердце упало в пропасть, замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что ей показалось, ее слышно по всей комнате. Она застыла, не смея пошевелиться. Мозг отказывался верить. Медленно, с леденящим ужасом, она опустила взгляд. Лунный свет, пробивавшийся сквозь разрывы в тучах, выхватывал из мрака детали: прядь светлых, теперь уже не детски-мягких, а прямых и тонких волос на подушке. Линию сильного плеча под тонкой ткань ночной рубашки. Ручку, которой она все еще держала... теперь уже крупную, длиннопалую кисть. Зелье заканчивалось. И Драко рос. Прямо сейчас, во сне. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, попыталась отодвинуться. Но объятия вокруг ее талии лишь слегка сжались, удерживая ее на месте. Из груди рядом с ней вырлся глубокий, довольный вздох — уже совсем не детский. Гермиона лежала, парализованная страхом. Что будет, когда он проснется? Что осталось в его памяти? Будет ли он помнить эти дни? Помнить ее колыбельные, свои детские признания, их вынужденную близость? Или в его просыпающемся сознании всплывет только ярость и унижение? Ночь тянулась мучительно долго. Она наблюдала, как тени ползут по стенам, чувствуя, как под ее боком окончательно формируется знакомый, ненавистный и теперь до жути пугающий силуэт Драко Малфоя. Не ребенка. Почти взрослого мужчину. Она, должно быть, все-таки провалилась в забытье под утро, потому что следующий толчок сознания был резким и окончательным. Она проснулась от того, что ее трясли за плечо. Но трясли несильно. И голос был не детский. — Грейнджер... Эй, Грейнджер, проснись... Она открыла глаза. И встретилась взглядом с ним. Серо-голубые глаза, ясные и трезвые, смотрели на нее из взрослого, бледного, отточенного чертами лица. В них не было привычной насмешки, злобы или высокомерия. В них была полная, оглушающая растерянность. И глубокая, непонятная усталость. Они лежали лицом к лицу, в сантиметрах друг от друга. Его рука все еще лежала у нее на талии. Ее ладонь — на его груди, где под тонкой тканью чувствовалось ровное биение сердца. В следующее мгновение они отпрыгнули друг от друга, как ошпаренные. Гермиона откатилась к самому краю кровати, едва не свалившись на пол. Драко резко сел, откинувшись на изголовье, и провел дрожащей рукой по лицу, как бы стирая остатки сна. Он смотрел на свои руки — взрослые, длинные пальцы, — потом на нее, потом вокруг, на знакомую, но будто увиденную в новом свете спальню. В воздухе повисло густое, давящее молчание. Гермиона обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь. Она ждала. Ждала крика, оскорблений, угроз, требований немедленно позвать директора, своего отца, авроров. Но Драко молчал. Он просто дышал, глубоко и неровно, его взгляд блуждал по комнате, цепляясь за вещи, будто заново узнавая их. Потом этот взгляд снова вернулся к ней. И в нем было что-то сломанное и очень уязвимое. — Ты... — его голос прозвучал хрипло от неиспользования. Он сглотнул и попробовал снова. — Ты... пела. Про пчел. И месяц. Слова повисли в воздухе, тихие и беззащитные. Не обвинение. Констатация. Воспоминание. Гермиона не могла вымолвить ни слова. Она только кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Он опустил взгляд на свои руки, сжал их в кулаки, разжал. — Я... помню. Не все. Как в тумане. Но... помню страх. И то, что... ты была рядом. Все время. Он поднял на нее глаза. И в этом взгляде, среди растерянности и усталости, теплилось что-то новое, незнакомое. Искра той детской, абсолютной зависимости, прошедшая сквозь призму взрослого сознания. Она преломилась во что-то сложное, мучительное и бесконечно нежное. В нем не было злобы. Была только ошеломляющая ясность произошедшего и странная, тихая благодарность. — Малфой... — наконец выдавила из себя Гермиона. — Драко... я... прости. Я никогда не хотела... — Знаю, — перебил он тихо. — Детский лепет. Он... я... был искренним. Он посмотрел на нее, и краска медленно залила его бледные щеки. Он помнил. Помнил свои слова. Помнил поцелуй. Они сидели на противоположных краях огромной кровати, разделенные внезапно выросшей между ними пропастью из изменившихся тел, социальных условностей и старой вражды. Но в этой пропазме теперь зияла новая, невидимая связь — память о невинности, о доверии, о тепле, которое они, вопреки всему, дарили друг другу. Снаружи послышались осторожные шаги, затем голос Блейза: — Драко? Грейнджер? Вы... там как? Дверь приоткрылась, и в щели показалось изможденное лицо Забини. Он увидел сидящего на кровати взрослого Драко, увидел Гермиону на другом краю, и его глаза округлились от изумления. — Круги ада... Оно... прошло само? Драко медленно повернул голову к другу. В его взгляде все еще была растерянность, но уже проступала привычная маска. — Кажется, так, — его голос обрел чуть больше твердости, но был лишен обычной язвительности. Он снова посмотрел на Гермиону. Взгляд был долгим, задумчивым. — Оно прошло. Но для них обоих было ясно: что-то безвозвратно изменилось. Враждующий мальчик и язвительная девочка остались где-то там, в прошлом. А здесь, в холодной утренней спальне, были двое людей, связанных странной, невыразимой тайной и воспоминанием о теплоте, которой между ними никогда не должно было быть. Им предстояло выяснить, что с этой памятью делать дальше.