Жертва

Полицейская академия Лондона, 1921 Воздух в аудитории был тяжёлым. Смесь старого дерева, меловой пыли и пота двадцати молодых мужчин, которые через год должны были стать законом на улицах этого города. Осенний свет просачивался сквозь высокие, запыленные окна, падая жёлтыми полосами на длинные ряды парт, потрепанные учебники уголовного права и лица, ещё не обветренные, не обожжённые настоящей работой, но уже напряженные, как тетива. Се Лянь сидел на третьем ряду, у окна. Он сосредоточенно слушал преподавателя. Его конспект был исписан мелким, каллиграфическим почерком, аккуратным и без единой помарки. Таким же, как и его репутация. За два года в академии он не получил ни одного выговора, не провалил ни одного экзамена и не нажил ни одного врага. Разве что одного. Цзюнь У сидел через проход, откинувшись на стуле с показной небрежностью. Одна нога была вытянута, а другая подогнута под себя. Его конспект был девственно чист, только название дисциплины вверху страницы и дата. Он не смотрел на преподавателя, наоборот, взгляд его был приклеен к затылку Се Ляня, к его идеальному пробору вьющихся коротких волос, безупречному воротничку форменного кителя и к ровной линии плеч. Он бы не стал открыто завидовать, это было не в его стиле. Он завидовал тихо, смакуя это чувство, как горький, крепкий табак, который жжёт язык, но от которого невозможно отказаться. Преподаватель, старый, прокуренный инспектор Маккиннон, неторопливо прохаживался между рядами. Его ботинки скрипели по паркету ритмично, как метроном. Он предпочитал учить студентов по собственному опыту, считая учебники лишь кучкой стандартных правил. На тыльной стороне его правой руки белел длинный, извилистый рубец, как память о ножевой, когда он был ещё сержантом в Уайтчепеле. — Итак, джентльмены, — его голос был низким и скрипучим. — Вводная. Убийство в Сохо. Жертвой будет ростовщик, найденный в собственной конторе с перерезанным горлом. Орудие не было найдено, свидетелей нет, но есть три подозреваемых: должник, который угрожал ему неделю назад; партнёр, который хотел выкупить долю; и любовница, которую заставали в ссорах. За три минуты составьте психологический портрет преступника. Кто начнёт? Вызвались двое. Первый говорил неуверенно и путался в терминах. Второй был лучше, но слишком академичен и сух. Маккиннон морщился, как от зубной боли. — Садитесь. — Он остановился. — Мистер Се, ваша очередь. Се Лянь поднялся плавно, без суеты, поправил китель и не спеша вышел к доске. Начал он с ростовщика: его профиль, привычки и окружение. Затем перешёл к подозреваемым, отсекая одного за другим холодной, железной логикой. Должник был слишком напуган, чтобы убивать, он бы не смог сохранить хладнокровие, не оставив следов. Партнер имел алиби, его видели в тот вечер в трёх местах, и ни одно из них не было Сохо. Любовница? Она была единственной, кто имел доступ, единственной, кто знал о тайнике с деньгами, и единственной, чьи отпечатки отсутствовали на месте преступления. Профессионал не станет так тщательно заметать следы, а вот женщина вполне способна, чтобы точно не попасться. — Она убила его не ради денег, — закончил Се Лянь, глядя прямо на Маккиннона. — Скорее она убила его за ложь и инсценировала ограбление, чтобы сбить со следа. Ищите её, сэр. Ищите женщину с ободранными костяшками, она била его после того, как перерезала горло. Очевидно, что это была месть. Маккиннон медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Отлично, — сказал он, — садитесь. В аудитории зашептались. Кто-то восхищенно, а кто-то завистливо. Се Лянь сел на своё место, опустив глаза в конспект, словно ничего не произошло. — Мистер Цзюнь, — Маккиннон повернулся к ряду у окна. — Теперь вы. Цзюнь У поднялся медленно, нехотя, всем видом показывая, что делает одолжение. Подойдя к доске, он взял мел и замер на секунду, собираясь с мыслями. Его ответ звучал довольно сухо, ведь он всего лишь перечислил факты, назвал вероятности, даже упомянул пару терминов, которых не было в учебнике. Но в нём не было той искры и живости, которую выдал Се Лянь. — Достаточно, — прервал его Маккиннон. — Мистер Се, на пару слов после занятий. Мистер Цзюнь, вам есть чему у него поучиться, рекомендую. Кто-то в задних рядах хмыкнул. Цзюнь У медленно положил мел на край доски, его лицо ничего не выражало, но рука, сжимающая его, дрожала, отчего мел треснул, разлетевшись белой пылью по полу. После занятий Цзюнь У нашёл Се Ляня в коридоре. Тот стоял у окна, разглядывая унылый академический двор, и ждал Маккиннона. — Ты специально? — сурово спросил Цзюнь У. Се Лянь обернулся. — Что именно? — Выступать передо мной. Делать вид, что ты лучше. — Я не делаю вид, — ответил Се Лянь. Его лицо было спокойным, без тени превосходства или насмешки, только легкая, почти неуловимая усталость. — Я просто делаю свою работу. И искренне радуюсь, когда у тебя тоже получается. Се Лянь улыбнулся с легким, добродушным изломом губ, той самой улыбкой, из-за которой его любили свидетели и ненавидели подозреваемые. И от этой улыбки Цзюнь У стало тошно. Цзюнь У не ответил, только развернулся и ушёл, чеканя шаг по скрипучему паркету, а за его спиной Се Лянь проводил его взглядом. Он не знал тогда, — думал позже Се Лянь, перебирая эти воспоминания. — Не знал, что эта зависть не уйдёт. Что она будет расти, как раковая опухоль, пожирая всё хорошее, что в нём было. И что однажды я стану для него не просто одногруппником, а мишенью. Самой важной мишенью в его жизни. В коридоре было тихо. Только где-то далеко хлопнула дверь, и эхо покатилось по каменным стенам, затихая, как последний вздох того, кого уже не вернуть. Се Лянь отвернулся к окну. В лужах на асфальте отражалось серое, промозглое небо Лондона. Лондон, Полицейский участок на Манчестер-сквер, 1923 Се Лянь уже не был курсантом в начищенных ботинках и безупречном кителе. Он был инспектором. Его кабинетом была маленькая, заставленная папками клетушка на втором этаже, которая пахла кофе и типографской краской. На столе высились стопки нераскрытых дел, на стене висела карта Лондона, исчерченная красными нитями. Се Лянь сидел за столом, перечитывая донесение агентуры. Второй раз. Третий. С каждой новой страницей его лицо становилось всё более неподвижным. Цзюнь У. Имя всплывало снова и снова намеками, косвенными уликами, показаниями перепуганных должников и продажных клерков. Он больше не был инспектором. Он был… кем-то другим. Посредником. Тем, кто знает нужных людей, берёт нужные суммы и закрывает глаза на то, что должно было гореть ярким пламенем правосудия. В участке ползли тихие слухи о взятках, помощи нелегалам в обмен на процент, делах, закрытых за сумму, на которую обычный полицейский мог жить полгода. — Это всё сплетни, — сказал ему напарник, старый сержант Грейвз, когда Се Лянь завёл разговор. — Цзюнь У свой. Его прикроют. — Даже если это правда? — тихо спросил Се Лянь. Грейвз пожал плечами и затянулся сигаретой. — Правда, сынок, это то, что удобно начальству. А остальное лишние хлопоты. Се Лянь не мог с этим смириться. Он даже пришёл к Цзюнь У домой. Квартира Цзюнь У находилась в дорогом районе, недалеко от Кенсингтонского сада. Дубовая дверь, латунная табличка, запах дорогого табака в подъезде. Цзюнь У открыл сам. Он был в домашнем халате поверх рубашки, без галстука, с бокалом бренди в руке. Его лицо за эти годы изменилось, стало более острым и хищным. Глаза, когда-то полные тихой зависти, теперь смотрели холодно и оценивающе. — Се Лянь, — он даже не удивился. — Входи. Они сидели в гостиной. Тишина между ними была тяжелой, как свинцовое одеяло. — Скажи, что это неправда, — сказал Се Лянь, глядя прямо на него. Цзюнь У усмехнулся. Он откинулся в кресле, закинул ногу на ногу и закурил длинную, тонкую сигарету в серебряном портсигаре. — А если правда? Что ты сделаешь? — Голос его был мягким, почти ласковым, но в нём чувствовалась сталь, которую невозможно не заметить. — Всё, что должен, — тихо ответил Се Лянь. Цзюнь У выпустил струю дыма в потолок. — Ты всегда был таким. Правильным и безупречным. Это твоя сила и твоя слабость. Ты думаешь, что правда всегда побеждает. Что если собрать доказательства, предъявить их начальству, тогда справедливость восторжествует. Он наклонился вперед, и его голос понизился до шепота. — Но мир устроен иначе, Се Лянь. Здесь побеждают далеко не правые, а те, кто умеет договариваться, кто понимает, что закон — это всего лишь инструмент. И у меня есть инструменты, о которых ты даже не догадываешься. — Холодно сказал он, стряхнув пепел с сигареты. Се Лянь смотрел на него без ненависти. Скорее с печалью. — Увидим, — сказал Се Лянь и поднялся. Он ушел и как можно быстрее начал собирать дело. На всю работу ушло много месяцев. Се Лянь передал всё начальству, не дрогнув, даже когда ему намекнули, что «не стоит копать слишком глубоко». Но Цзюнь У вышел сухим из воды, его адвокаты нашли лазейку, свидетели вдруг изменили показания, бумаги, которые Се Лянь собирал по крупицам, объявили «недостаточными», и дело замяли. Цзюнь У отделался испугом и формальным выговором. Се Лянь стоял у выхода из зала суда, сжимая папку с делом, которое стало бесполезным. Дождь барабанил по козырьку, стекая холодными струями на асфальт. Цзюнь У вышел следом. Улыбка его была слишком спокойной, слишком уверенной для этого. — Ты всё равно проиграл, — сказал Се Лянь, глядя на него. — Нет, — улыбнулся Цзюнь У. — Я только начал. Он развернулся и ушёл. А Се Лянь остался под дождём, смотря вслед человеку, который когда-то был его одногруппником, который завидовал ему тихо и болезненно, который теперь стал тем, кого Се Лянь не узнавал. Я создал монстра? — подумал он. — Или монстр всегда был в нём, просто я не хотел этого видеть? Се Лянь не мог найти ответы на эти вопросы. Лондон, Клуб «Атенеум», Вест-Энд, 1926 Пять лет спустя. Цзюнь У исчез на долгие годы, и Лондон перестал о нём слышать. Его имя исчезло из полицейских сводок, из сплетен и из памяти тех, кто когда-то знал его как продажного инспектора. А потом он вернулся. Се Лянь узнал об этом случайно от старого знакомого, который работал в налоговой службе и наткнулся на регистрационные документы. — Ты не поверишь, — сказал тот по телефону. — У нас тут новый благотворительный фонд открылся. «Возрождение». Занимается детскими домами, ремесленными мастерскими, помощью эмигрантам. Учредитель Цзюнь У. Се Лянь положил трубку и долго сидел в тишине, глядя на потрескавшуюся краску на стене. Он отмылся, — понял он. — Вышел из грязи, и теперь его даже не тронешь. Ну конечно, благотворитель, меценат, столп общества… Через месяц Се Лянь получил приглашение на благотворительный вечер в честь открытия нового фонда. Отправитель: господин Цзюнь У. Вообще-то он мог не идти, даже не хотел. Но пошёл. Уже тогда Се Лянь носил пенсне, потому что зрение с возрастом садилось из-за бесконечных ночных чтений под слабым светом лампы. Шляпка-котелок стала неотъемлемой частью его образа вместе с твидовым костюмом и любимыми белыми перчатками. Клуб «Атенеум» был роскошен. Мраморные полы, хрустальные люстры, запах дорогих духов и французского шампанского. Цзюнь У стоял в центре зала в безупречном костюме, окруженный статными мужчинами и леди. В его руке был бокал с шампанским. Он смеялся над чьей-то шуткой, кивал, улыбался, и всё это было настолько естественно, словно он родился в этом мире. Он заметил Се Ляня, когда тот вошёл. Заметил он его не сразу, дал ему время осмотреться, почувствовать себя чужим в этом блеске, а потом подошёл. — Се Лянь, — сказал он, и его голос был мягким, почти нежным. — Ты пришёл. Я ведь и не надеялся. — Я хотел увидеть своими глазами, — ответил Се Лянь. — И что ты видишь? Се Лянь огляделся. Вокруг были лишь шёлк, бриллианты и фальшивые улыбки. — Тебя, — сказал он. — Того же, что и всегда, только в более дорогой обертке. Цзюнь У усмехнулся и взял с подноса два бокала шампанского, один из которых протянул Се Ляню. — Ты был лучшим во всём, Се Лянь, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Лучшим в академии и в расследованиях. Даже лучшим в предательстве. — Я не предавал тебя, я лишь делал свою работу. — Получается, ты выбрал работу, а не друга. — С какой же горечью Цзюнь У это прошептал. — Ты знаешь, сколько я о тебе думал? Каждую ночь на протяжении всех этих лет. Се Лянь почувствовал холод, ползущий по позвоночнику. — Это нездорово, — сказал он. — Возможно, — улыбнулся Цзюнь У. — Но это факт. Ты стал моей навязчивой идеей, Се Лянь. Ты моя любимая ошибка, и я многое тебе за неё должен. Он чокнулся с ним бокалом о бокал и отошёл, растворившись в толпе. Се Лянь остался стоять с бокалом в руке и подрагивающими от горечи пальцами. Сквозь плотные перчатки он чувствовал, что шампанское в бокале было ледяным. Таким же ледяным, как тот осенний день в академии, когда он впервые увидел трещину в душе человека, которого считал просто завистливым, но не злым. С того вечера странные вещи начали происходить вокруг Се Ляня. Письма без подписи. Несчастные случаи с теми, кто был с ним знаком. Люди, которые исчезали и появлялись снова, или не появлялись вовсе. Цзюнь У ничего не забыл и не простил. Цзюнь У играл с ним в игру, где главной ставкой был разум Се Ляня. Человека, который когда-то посмел его осудить. Сам Се Лянь не знал тогда, что это только начало, и что главный удар будет нанесен не по нему, а по тем, кто ему дорог. Что Фэн Синь окажется в центре этого ужаса, а Линда ему вовсе не друг. Он не знал, но скоро узнает. *** Чейпл-стрит, дом Се Ляня, 1937 Се Лянь сидел за своим рабочим столом. Перед ним лежала старая, пожелтевшая фотография выпускников академии, на которой он и Цзюнь У стояли рядом. Оба молодые, ещё не знающие, кем станут друг для друга, а за спиной серое лондонское небо, такое же, как сейчас. Фотография выцвела за годы, края потрескались, чернила, которыми кто-то подписал фамилии, почти стёрлись, но глаза остались. Глаза Цзюнь У, уже тогда неспокойные, уже тогда смотревшие на мир с каким-то холодным, оценивающим любопытством. — Ты помнишь ту дату? — спросил он у Фэн Синя, который вошёл с двумя чашками чая. Фэн Синь поставил чай на стол и подошёл ближе. — Какую? — Когда похитили Ши Цинсюаня. Се Лянь посмотрел на календарь, висевший на стене. На нем был отмечен красный кружок, обведенный дрожащей рукой, как память о том дне, когда всё пошло не так. — Это был тот же день, когда Цзюнь У отмазался от тюрьмы, — тихо сказал он. — Когда он начал новую жизнь, и когда умерло кое-что… — Что? — нахмурился Фэн Синь. Се Лянь замолчал. Он смотрел на фотографию, на тех двоих, которые когда-то стояли рядом и улыбались в объектив, не зная, что их улыбки последние искренние в их жизни. — Моя вера, — наконец сказал он. — В то… в то, что хорошие парни всегда побеждают. Что правда рано или поздно восторжествует, и что если делать всё правильно, то мир станет лучше. — И какой же вывод ты сделал? — Вывод. — Се Лянь поднял на него глаза, усталые, глубокие, как колодцы. — Правда не всегда побеждает. Иногда она просто… существует. Такая бесполезная… Он убрал фотографию в ящик стола. — Но мы всё равно будем её искать, — добавил он, уже глядя в окно. — Потому что если перестать, то они победят окончательно. Фэн Синь долго молчал, а потом подошел к столу, взял свою чашку чая и сел напротив. — Значит, будем искать, — сказал он. Се Лянь кивнул. Единственное, что давало ему надежду, это то, что он был не один. *** Лондон, 1927 Солнечный день радовал Се Ляня приятным легким ветром, колышащим листья на деревьях. Но как бы ясно на его лице не горела улыбка, в душе все разрывалось от печали. Неспешным шагом он дошел до рынка, где купил корзину фруктов и смесь нескольких видов орехов. Вот только этим лакомиться не ему. Спустя какие-то пятнадцать минут он оказался напротив небольшого светлого здания. Маленький дворик с детскими скрипучими качелями и песочницами был огорожен недавно перекрашенным забором, табличка на воротах гласила: «Лондонская школа для сирот». Глубоко вздохнув, Се Лянь прошел через охранный пункт прямо к облезлым дверям здания. Произошедшее двумя неделями ранее потрясло весь Лондон. Некто взорвал дом ни в чем не повинной семьи по фамилии Фэн. Выжил только подросток, родители его умерли на месте. Но дело замяли почти сразу же, и Се Лянь никак не мог повлиять на это, ведь незадолго до этого он оставил пост офицера и принял решение уйти в частную детективную практику. Этот случай оставил настолько сильный отпечаток на его душе, что Се Лянь не только занялся личным расследованием взрыва, но и взял на себя обязанность познакомиться с ребенком пострадавших, вследствие чего определил его в приют. В конце концов, это могло помочь делу. Это был второй раз, когда он посещал приют. Парня звали Фэн Синь. Нелюдимый человек с глубокой ямкой между бровей из-за постоянно сурового выражения на лице. Плечи его были зажаты, руки никогда не двигались без надобности — настолько он был закрыт. И смотрел он на всех как побитая озлобленная собака, не подпускал к себе никого. Се Лянь испытывал сожаление, когда видел этого несчастного ребенка, чья психика просто не выдержала и закрыла всю боль внутри крепкого тела, оставляя снаружи лишь ледяную маску. Он поздоровался с нянечкой, которая курировала младшие группы, и пошел на второй этаж, уже наизусть зная, в какой комнате находился Фэн Синь. В это время у них должен быть часовой перерыв, если он правильно помнил… Набрав в легкие побольше воздуха, он постучал. Когда ответа не последовало, он усмехнулся и повернул ручку, неторопливо заходя в комнату. На маленькой кровати в углу лежала сгорбленная фигура. По коротким каштановым волосам Се Лянь понял, что это был Фэн Синь, а не его сосед. Он тихонько зашел, поставил гостинцы на одинокую тумбочку и присел на край кровати. Здесь все было так, как он запомнил — тонкие занавески на деревянных окнах, деревянный скрипучий пол и дешевая мебель с въевшимся запахом затхлости. По крайней мере кормили тут полезной и сытной едой, беспокоиться ему было не о чем. Улыбнувшись своим мыслям, Се Лянь перевел взгляд на мерно поднимающиеся и опускающиеся плечи Фэн Синя. Парень спал, сжав в кулаке край одеяла. В уголках глаз защипало, но Се Лянь откинул наваждение и ласково провел ладонью по коротким прядям на его макушке. Такой юный, но уже познал вкус настоящей боли. Потерять родителей в осознанном возрасте самое ужасное, что могло случиться в жизни гражданского человека. Молодого парня. Се Лянь чувствовал, как в душе зарождается чувство ответственности и желание оберегать этого ребенка. Фэн Синь дернулся от прикосновения и разлепил веки. — Мистер Се?.. — буркнул он скрипучим после сна голосом. В нем слышался легкий немецкий акцент. — Что вы здесь делаете? Се Лянь кивнул в сторону гостинцев. — Принес тебе вкусного. Прости, что разбудил. У меня появилось свободное время, и я захотел прийти проведать тебя. Фэн Синь поднялся и сел в кровати, подтягивая колени к груди. Его заспанное лицо и растрепанные волосы вызывали в Се Ляне нескончаемое умиление. — Спасибо… — Как твои дела, мой друг? Парень задумался. Он не поднимал взгляд, предпочитая рассматривать застиранное одеяло. — Нормально. Се Лянь вскинул брови. — Надеюсь, ты уже завел друзей? Тебе не скучно здесь? — Скучно. Но занятия интересные, — Фэн Синь достал из тумбочки книгу. — Взял в библиотеке. Дружить я ни с кем не хочу, хочу читать. В сердце защемило от этих слов. — И что это за книга? Первая эмоция на лице Фэн Синя за сегодня — огонек интереса, возникший после вопроса Се Ляня. — Она на немецком языке, — сказал он, открывая книгу. — Про военного Эдвина Беккера. Это больше записки человека, чем полноценный рассказ… Видимо заметив, что заговорился, Фэн Синь вновь посерьезнел и закрыл книгу. — Вот оно как. Любишь читать книги про военных? Фэн Синь коротко кивнул, так и не поднимая глаз. Се Лянь взял из принесенной корзинки яблоко, протер один бок рукавом рубашки и протянул парню. Тот сначала не обратил внимание, но потом взял его. — Да. Интересно понять их мышление. Не выдержав, детектив потрепал Фэн Синя по волосам и выдал: — После того, как станешь совершеннолетним, я заберу тебя к себе. Хочешь? У тебя будет собственная комната, как тебе такое? Наконец-то Фэн Синь взглянул на него. В его глазах читалось удивление. — Почему вы хотите забрать меня? — Ты очень умный парень, а мне такие нужны. Будешь моим помощником. Единственное… Может быть опасно выпускать тебя в преступный мир, с которым я работаю, с твоим настоящим именем. Так как гибель твоих родителей связана с чем-то криминальным, тебя могут начать искать. Было заметно, что тема гибели родителей вызывала у Фэн Синя боль. Его лицо на секунду скривилось. — Вы дадите мне новое имя? — Да, — улыбнулся Се Лянь. — Как насчет… Эдвин? — Эдвин?.. — Да. Тебе же нравится эта книга. Будешь ощущать себя таким же крутым, как Эдвин Беккер. Он же крутой в этой книге? — Крутой… — смущенно отозвался парень. — Тогда договорились! *** Спустя несколько лет Се Лянь взял Фэн Синя в свои помощники, выделив ему комнату рядом со своей и купив все необходимые вещи. Зарплату он ему платил раз в неделю, немного, но хватало на личные расходы, ведь все остальное: продукты, дорога, бытовые вещи оплачивал он сам. Параллельно он взялся за личное расследование одной криминальной фигуры, которая не давала покоя Лондону уже много лет, но действовала крайне скрытно. Грегори Эттвуд. Расследование тянулось уже третий месяц. Се Лянь знал, что этот человек связан с цепью убийств, поджогов и исчезновений, но как же не хватало доказательств. Эттвуд был неуловим. — Он как ртуть, — говорил Се Лянь Фэн Синю за вечерним чаепитием, разглядывая очередную папку с бесполезными бумагами. — Его схватить невозможно, постоянно выскальзывает. Фэн Синь стоял у окна, сложив руки на груди. С тех пор как они начали охоту на Эттвуда, он стал еще более молчаливым и напряженным. Каждое упоминание этого имени заставляло его желваки ходить ходуном. — Может, его и не надо хватать, — мрачно отозвался он, глядя в темноту за стеклом. — Может, достаточно, чтобы он исчез. Се Лянь посмотрел на него с лёгкой укоризной, но спорить не стал. Он понимал эту ярость. Она жила в Фэн Сине с того дня, как парня нашли рядом с горящим домом его родителей. Се Лянь иногда побаивался этой ярости, ведь если ей не дать выхода, она точно сожжет изнутри. Они пробовали всё: старых свидетелей, которые вдруг забывали свои показания; перехват писем, которые вели в никуда; даже внедрение информатора в ближайшее окружение Эттвуда. Ничего не работало. Эттвуд был очень осторожен. Вполне разумным было предположение, что за ним кто-то стоит и подчищает следы. И тогда Се Лянь принял решение, о котором потом жалел многие годы. — Есть один вариант, — сказал он Линде, когда они остались вдвоем в его кабинете. В этот поздний вечер за окном моросил дождь, и тени от лампы ложились на её лицо, делая его чужим, почти неузнаваемым. — Вариант рискованный. И вообще-то я не имею права тебя просить. Линда сидела напротив с чашкой кофе, который давно остыл. В ее взгляде не было и намека на страх или колебание. — Проси, — ответила она, и её голос был таким же тёплым, как всегда, понимающим. — Я всё равно сделаю. Се Лянь помолчал, собираясь с мыслями. Он знал, что переступит черту, если произнесет это вслух. Но другого выхода не было. — Предположим, Эттвуд ищет женщин, — тихо сказал он, глядя не на неё, а куда-то в сторону, в стену, где висела карта Лондона, исчерченная красными нитями. — Он посещает бары, клубы… Он непостоянен, но если кто-то привлечет его внимание… — Ты хочешь, чтобы я стала приманкой, — закончила Линда без страха, даже с лёгкой усмешкой. — Я хочу, чтобы ты была моими глазами и ушами там, куда я не могу попасть, — поправил Се Лянь. — Но если ты чувствуешь, что это слишком… — Я справлюсь, — перебила она. — Это ведь ради дела. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько безоговорочного доверия, что Се Лянь на секунду почувствовал себя предателем. Потому что знал, что посылает ее в логово настоящего зверя и не может гарантировать, что она вернётся оттуда целой. — Будь осторожна. Линда кивнула, поднялась и вышла, оставив после себя тяжёлое чувство вины, которое поселилось в груди Се Ляня и не уходило долгие годы. *** Знакомство случилось быстрее, чем они ожидали. Линда появилась в баре в тот вечер, когда Эттвуд отмечал очередную «удачную сделку» с подельниками. Она была в простом, но элегантном платье цвета темной вишни, с легким макияжем и той особенной, почти небрежной грацией, которая привлекает внимание. Эттвуд заметил её сразу, как хищник замечает добычу, которая сама идет в лапы. Он подошел, заказал два виски и начал ни к чему не обязывающий разговор. Он говорил о погоде, о музыке, о том, что она здесь делает одна в такой поздний час. Линда играла свою роль идеально. Немного загадочная, немного доступная, достаточно умная, чтобы поддерживать беседу, и достаточно пьяная, чтобы не вызвать подозрений. Она смеялась с его шуток, поправляла прядь волос, смотрела на него из-под ресниц и чувствовала, как внутри неё разгорается отвращение. Второе свидание произошло через три дня, а третье через неделю. Эттвуд пригласил её к себе домой. Дом его оказался не таким, как она ожидала. Внешне совершенно обычный, даже ухоженный, с аккуратным палисадником и чистыми окнами, за которыми горел теплый, уютный свет. Внутри был мещанский уют, продуманный до мелочей: кожаный диван у камина, на стенах охотничьи трофеи вроде оленьих рогов, чучело лисы, тускло блестящее стеклянными глазами. Пахло деревом, табаком и чем-то сладковатым, напоминающим миндаль. Никаких намёков на ту тьму, что скрывалась за его глазами. — Уютно, — сказала Линда, оглядываясь. — Стараюсь, — усмехнулся Грегори Эттвуд, наливая ей вино из хрустального графина. — Не люблю, когда дома бардак. Они сидели у камина, пили и разговаривали о пустяках. Огненные языки плясали на стенах, отбрасывая тени, которые казались живыми. Эттвуд был почти обаятельным, немного грубоватым, но не злым, с хрипловатым голосом и тяжелыми, но не лишенными тепла руками. Линда поймала себя на мысли, что если бы не знала, кто он, то могла бы даже… нет. Она отогнала эту мысль, прежде чем она успела сформироваться. — Ты какая-то напряженная, — заметил Эттвуд, присев на подлокотник ее кресла. — Ты боишься меня? — Немного, — честно ответила она. — Ты пугающий. Он действительно заставлял ее чувствовать себя неуютно. В его глазах и словах чувствовался холод, было видно, что многое он замалчивал, где-то не договаривал, некоторые мысли явно не доходили до рта. Грегори Эттвуд рассмеялся, как будто она сказала что-то невероятно смешное. — Ты даже не представляешь, насколько я могу быть пугающим, — сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то, от чего у неё заледенели руки. Когда дело дошло до спальни, Линда делала то, ради чего её сюда послали, но с каждой минутой чувствовала, как граница между ролью и реальностью стирается. Эттвуд был грубым, требовательным, даже казался жестоким, но таковым не был, по крайней мере, с ней. В его прикосновениях было что-то собственническое, почти нежное, и это было хуже любой жестокости. Потому что это заставляло её сомневаться. Сомневаться себе, в том, кем она была и кем становилась. Она лежала в темноте, притворяясь спящей, когда услышала шаги в коридоре. Их было двое. Эттвуд зашевелился во сне, пробормотал что-то нечленораздельное, но не проснулся. Дверь спальни была приоткрыта всего на пару дюймов, но этого хватило, чтобы звуки просачивались внутрь. — Он спит? — спросил один низкий, хриплый голос. — С бабой, — ответил второй с лёгким презрением. — Как всегда. Они прошли в гостиную. Голоса стали приглушенными, но в тишине ночи, когда каждый звук кажется громче, чем днем, Линда слышала почти каждое слово. — …сказали, что следующий заказ в Бетнал-Грин. — Тот же метод? — уточнил хриплый. — А какой ещё? Конечно же газ. Заберут страховку, выплатят нам долю, и всё шито-крыто. Линда замерла. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она боялась, что они услышат этот стук. — А прошлый раз в Лаймхаусе? Тоже газ? — спросил хриплый. — Нет, там косяк вышел. Адрес перепутали. Должны были одну семью убрать, а прилетело по соседям. Адрес перепутали. Эти слова ударили её, как пощёчина. Она знала, о какой семье идёт речь. Се Лянь рассказывал ей о том деле, о доме в Лаймхаусе, который взорвали, оставив в живых мальчика. Он рассказывал об этом, как о личной трагедии, поэтому она знала, какое для него имеет значение это дело. — И кому теперь предъявишь? — хриплый усмехнулся. — Тем, кто ошибся? — Тем, кто заказал, — ответил голос. — Но это уже не наша забота. Наше дело сделать, а там они сами пусть разбираются, кого и за что. — А семья та? Ну, которую должны были, но не доехали? — Ещё не доехали, но доедут на следующей неделе. Заказчик настаивает. Шаги начали удаляться, и когда хлопнула входная дверь, вернулась тяжелая тишина. Адрес перепутали. Должны были одну семью убрать, а прилетело по соседям. Теперь она знала, кто сжёг тот дом, и что это была не случайность. Заказчик жив, действует и на следующей неделе убьет снова. Линда лежала рядом с убийцей, чувствуя тепло его тела, слыша его ровное, спокойное дыхание, и в голове билась одна мысль, пульсировала, как открытая рана: «Что я здесь делаю? С кем я сплю? И зачем я вообще во всё это влезла?». Вместо ответа к горлу подступила тошнота. Линда вернулась к Се Ляню вечером следующего дня бледная, с красными глазами. — Дорогая, что случилось? — Се Лянь встал из-за стола, когда она вошла в кабинет, задел локтем чернильницу, но не заметил этого. — Я знаю… знаю, кто сжёг дом в Лаймхаусе. Се Лянь сначала не поверил своим ушам. — Эттвуд… — Он. И не один. У него есть подельники, и именно они перепутали адрес. Как я поняла, они должны были убрать другую семью, а попали в дом… — она запнулась, сглотнула, и её голос дрогнул. — В дом, где жил Эдвин. Линда рассказала всё дословно, слово в слово, как слышала той ночью, говорила быстро, торопливо, как будто слова могли обжечь, если держать их внутри слишком долго. Се Лянь слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, как каменная маска, но внутри всё кипело начиная с гнева, боли, отвращения и заканчивая виной. Он чувствовал вину за то, что не защитил ее и отправил на верную смерть. — Я нашёл то, что искал, — сказал он наконец, и его голос звучал глухо, как из-под земли. — И ты… ты рисковала собой. Я никогда этого не забуду, дорогая… — Я не ради тебя, — тихо сказала Линда. Впервые за весь разговор она подняла на него глаза, и в них была далеко не усталость. — Я ради Эдвина. Ему лучше не знать этого… Когда она ушла, хлопнув дверью, Се Лянь остался совсем один со всеми этими мыслями. Он сидел в своём кабинете, глядя на пустой стул, на котором она только что сидела, и чувствовал, как правда, которую он так долго искал, давит на плечи, сгибает, ломает. Теперь он знал убийцу, но почему-то это не принесло облегчения. Правда оказалась такой грязной, что ему захотелось помыться. Через неделю Грегори Эттвуда арестовали. Вот только это случилось по другим обвинениям, что оказалось достаточным, чтобы посадить его, но не за поджог дома Фэн Синя. Доказательств той конкретной ночи так и не нашли, а свидетели исчезли или передумали давать показания. Кто-то явно заплатил им. Эттвуд отделался десятью годами, из которых, как знал Се Лянь, отсидит не больше пяти. Линда больше никогда не упоминала ту ночь, и Се Лянь тоже молчал, но между ними что-то сломалось. Се Лянь видел, как в ее взгляде постепенно зарождается холод.