Жертва

Лондон, район Уолворд, 6 октября 1938 Сегодня туман в Лондоне стоял с самого утра. Тяжёлый, сырой, как пропитанная водой вата, он заполнял пространство между зданиями, превращая город в серию размытых, серых декораций. Улицы, освещенные редкими фонарями, были пусты, словно весь город вымер. Воздух был тихим до звона в ушах. Ни ветра, ни шороха. Лишь далёкий, приглушенный скрип вывески где-то на Портленд-стрит да мерный, гипнотический стук капель с водосточного желоба. Казалось бы, ничто не сможет нарушить безмятежность замершего момента, если бы не… Застывший воздух прорезала пулей вылетевшая из-за поворота черная Лагонда с желтыми горящими фарами. Выстрел. Тишина на секунду, резкий звук скрипящих по тротуару шин и натужный рёв двигателя, поднявший кучки сухих листьев в воздух и разбивший в мелкую росу лужи. Больно, больно, больно. Лицо водителя искажено ужасом, пока второй зажимает пальцами расползающееся пятно крови на белоснежной рубашке. Сквозь шум в ушах и собственное прерывистое дыхание он слышит обеспокоенные вскрики с водительского сиденья. — Проклятье! Этого я совсем не предвидел! Руль выкручивается, Лагонда выезжает на ухабистую тропу, пытаясь скрыться от преследования. Окровавленные губы растянулись в ухмылке. — Ты… ездишь… хуже, чем они стреляют. Едва оторвав дикий взгляд от дороги, водитель устремил его на пассажира, разочарованно покачав головой. — Зачем ты это сделал? — Да не знаю я… Они целились тебе в голову… — Я… Я мог наклониться! Ты мог просто сказать мне наклониться! — Эдвин… замолчи уже… — Му Цин прикусил губу, корчась от боли и пытаясь рукой остановить новый поток крови, хлынувший из раны. Оторвав одну руку от руля, Фэн Синь неглядя открыл отсек на приборной панели, где лежали аккуратно сложенные белоснежные перчатки и платки. — Держи, быстрее, — сквозь зубы прошипел он, бросая в Му Цина несколько платков, и инстинктивно пригнулся, когда услышал еще один выстрел и пронзительный вой мигалок полицейского патруля. — Черт. Перед глазами все плыло, машина словно кренилась набок, скрипя не предназначенными для скоростной езды шинами. Ах, нет же. С машиной все было относительно в порядке за исключением ряда дыр от пуль в заднем стекле. Это Му Цин заваливался на его плечо, обмякая и что-то шепча себе под нос, а сердце в груди Фэн Синя скрипело совсем как резина по гравию, заходясь бешеным ритмом от осознания, что все идет совсем не по плану. Отбросив панику напрочь, Фэн Синь нащупал ладонь Му Цина, стискивающую окровавленные платки, и вжал ее в его грудную клетку, силой блокируя крови выход наружу. Его нервы были на пределе, адреналин кипел в венах. Раздался еще один выстрел. Лагонду повело в сторону. Им пробили шину. В следующий момент в переднюю часть машины врезался преследующий их Форд. — Дерьмо, — Фэн Синь потряс головой от внезапного резкого толчка, а после от злости ударил руками по рулю. — Дерьмо! Втопив газ в пол, он отъехал на пару метров и вырвался по прямой на пустую трассу. Спустя некоторое время патруль их уже не преследовал. Фэн Синь подозревал, что это работа Се Ляня. Все тело словно выдохнуло с облегчением. На лицо выползла робкая улыбка. Да. Они это сделали. Они сделали это, черт возьми. — Му Цин, мы… Му Цин? *** Когда мы начинаем привязываться к человеку, легко бывает лишь в самом начале, ведь именно тогда стоит выбор: идти дальше или остановиться? но на половине пути уже неимоверно тяжело просто отпустить. Присутствие другого становится неотъемлемой частью твоей жизни. Впервые познавать чувство привязанности Хуа Чэн начал в глубоком детстве. Родители оберегали его, любили и делали все, что было в их силах, чтобы он рос в достатке и благополучии. Дорогих подарков не было, но были эмоции. Не всегда счастливые, но их было в разы больше. Все изменилось, когда Хуа Чэну исполнилось тринадцать. Он не знал, где работали его родители, почему они были постоянно нервные, на взводе и иногда кричали на него, а потом сидели рядом в слезах и умоляли простить их за грубость. Простить было не сложно, ведь Хуа Чэн почти никогда не обижался. А любимых всегда прощают. Да и что для ребенка обида на родителя? В своем юном возрасте он уже отлично понимал значение слова «благодарность». Со временем появился контроль, запреты. Уровень ругани в их маленьком домике на узкой улице где-то в глуши Лондона достигал своего предела, что Хуа Чэну казалось, будто стены сейчас взорвутся от напряжения. Он мог назвать себя бунтующим подростком, но в рамках поведения настоящего джентльмена, коим его и растили. Званые ужины, охота, игровые вечера, танцы. Все сопровождалось укоризненным взглядом матери и коротким словом отца, если Хуа Чэн не дай бог скажет что-то лишнее. Закрывшись в своей комнате, он зачастую утыкался в подушку и выговаривал все, что ему не позволялось говорить рядом с родителями. С каждым годом ситуация становилась хуже. Примерно в то же время Хуа Чэн познакомился с семьей Фэн — давними друзьями родителей, которые совсем недавно переехали по соседству из малонаселенного Крефельда. С ними был неокрепший подросток с вечно хмурым лицом и тонкой сжатой ниткой вместо рта. Он был в потрепанной школьной форме с расстегнутым воротничком белой рубашки. — Тебя что, бьют в школе? — вылетело из Хуа Чэна со смешком, когда они сидели на бордюре и ели мороженое, пока родители играли в любительский гольф на поляне в миле от их района. Мальчишка, вообще-то, просто кусал эскимо. Видимо, думал Хуа Чэн, лизать мороженое для него было не по-мужски. — Тебе-то что? — последовал хмурый ответ. Он откусил большой кусок, чтобы дольше жевать и не отвечать на вопросы. Хуа Чэн накрыл лицо ладонью и засмеялся. Рука с мороженым опустилась, отчего ванильный пломбир, подтаявший на жарком солнце, начал капать в траву. — А ты книги читаешь? — не унимался он, подперев голову рукой и уставившись на маленькое, по-детски округлое веснушчатое лицо с морщинкой меж бровей. — Я люблю книги про любовь. — Хуа Чэн сунул мороженое обратно в рот. Он увидел, как пальцы этого парнишки сжались в кулак. — Я читаю школьные учебники и книги про стрельбу. — Ого. Да ты совсем скучный, — и засмеялся вновь, когда его пихнули локтем в бок. — Интересуешься стрельбой? Совсем рядом зашелестела трава под твердыми шагами. Рослый мужчина встал прямо перед ними, уперев в траву клюшку. — Фэн Синь первоклассный стрелок из лука! — Он потрепал сына по волнистым коротким волосам. — Прекрати, отец… А потом Хуа Чэна увезли домой, чего он абсолютно не хотел. Еще пару раз он видел Фэн Синя, идущего в школу по маленькой улочке их двора, но никогда не подходил к нему. Они иногда пересекались взглядами, но не более того. Да и смысл Хуа Чэну с ним заводить разговоры. Лучше он лишний раз достанет книжку и посвятит себя чтению, чем заговорит с кем-то, кроме друзей и родных. Обстановка дома накалялась с каждым следующим годом. Родители, как только вышли на новую работу, в детали которой Хуа Чэна запрещено было посвящать, как-то резко постарели и стали абсолютно не разговорчивыми. В доме появились правила: не шуметь, не выходить после семи вечера из дома (это правило распространялось только на Хуа Чэна, отчего тот был крайне возмущен), завтракать, обедать и ужинать в полной тишине, не подслушивать разговоры родителей. И еще десяток странных правил, о природе которых Хуа Чэну никогда не рассказывали. Свой двадцать первый день рождения Хуа Чэн ждал с нетерпением, а после него собрал вещи и уехал в Соединенные Штаты на заработки, не желая слушать наставления родителей о том, что и в Лондоне можно найти достойную работу. Это был самый настоящий побег. Атланта 1926 Утратив чувство глубокой привязанности к тем, кто был с ним безусловно, Хуа Чэн, пусть и неосознанно, но отчаянно пытался найти, разглядеть его в разных людях. Общественная библиотека Карнеги пропиталась запахом старого клея, пыли и тишиной. Священным запахом, который Хуа Чэн ценил больше всего. Порядок и тишина, царившие здесь, были именно тем, что так отчаянно он искал и к чему в итоге пришел. Именно там Хуа Чэн впервые увидел Элис. Она работала за кафедрой выдачи книг, и её присутствие нарушало его представление о библиотекарях как о сухих и бесполых существах. У неё были волосы цвета осенней листвы, собранные в небрежный, но очаровательный пучок, и тёплые, внимательные глаза, которые смотрели на мир (и на него) без намёка на высокомерие или осуждение. Элис со всем энтузиазмом предлагала ему прочесть ту или иную книгу, и её рекомендации всегда были точны, словно она видела отпечаток его души на читательском формуляре. Их знакомство началось с Шервуда Андерсона. Потом была Уилла Кэсер. Разговоры были осторожными, кружили вокруг метафор и характеров, никогда не опускаясь до личного. Для Хуа Чэна это был идеальный язык. Любовь через общее понимание текста. Привязанность, измеряемая в прочитанных и обсуждённых строчках. Однажды, в конце особенно душного дня, она пригласила его выпить лимонада в маленьком кафе через дорогу. Солнце клонилось к закату, окрашивая Атланту в золото и пурпур. Они сидели за столиком на тротуаре, и Хуа Чэн, слушая её легкий, как звон хрусталя, смех, впервые за многие годы почувствовал нечто, отдалённо напоминающее счастье. Тихое, как этот вечерний свет. «Вот оно», — думал он, смотря, как она поправляет прядь волос. Вот как это должно быть. Просто два человека, что нашли мир в компании друг друга. Он учился улыбаться в ответ, рассказывать что-то о своей работе на фабрике, не скатываясь в жалобы. Он строил, кирпичик за кирпичиком, их близкую связь, а она казалась такой хрупкой и такой бесконечно ценной. В тот вечер он проводил её до трамвайной остановки. Они не касались друг друга, просто стояли в сгущающихся сумерках, и пространство между ними было наполнено чем-то точно искрящимся. Хуа Чэн шёл домой, и в его груди все щебетало, словно он снова влюбленный школьник. Он почти поверил, что может оставить Лондон в прошлом, что его дом не там, среди обугленных воспоминаний, а здесь, в этом новом городе, с этим новым, тёплым чувством, которое он растил так бережно, как редкий цветок. Однако следующий день не был таким прекрасным. Хуа Чэн сидел у окна, наблюдая, как янтарный свет позднего утра льётся на столик, подсвечивая кружащуюся в чашке пыль. Его коллега, Крис, что-то бубнил о вчерашней игре «Брэйвз», размахивая свежим номером «Атланта Джорнэл». Хуа Чэн кивал, лишь наполовину слушая. «Любовь», — думал он, помешивая ложечкой остывающий чай, — «должна быть не такой, как у моих родителей. Уж точно не сжатыми кулаками под столом и молчаливым отвращением в «доброе утро». Понимание этого было собрано из строк книг, из редких улыбок случайных прохожих, из энтузиазма, с которым Элис выдавала ему томики Диккенса. — Чёрт возьми, — вдруг свистнул Крис, отрываясь от газеты. — Смотри-ка, у вас там, в старом свете, совсем разбушевались. Хуа Чэн поднял взгляд, ожидая очередной политической карикатуры. Крис протянул ему газету, тыкая пальцем в фото под заголовком: «ТРАГЕДИЯ В ЛАЙМХАУСЕ: ГАЗОВЫЙ ВЗРЫВ УНОСИТ ЖИЗНИ». Мир словно рассыпался. Он узнал. Узнал вывернутые балки, обугленный кирпич фасада, знакомый скос крыши. Это определенно был дом соседей, где жил тот самый молчаливый, хмурый мальчик по имени Фэн Синь. А чуть левее, на краю снимка, виднелся разрушенный угол его собственного дома. Ложка с глухим стуком упала на блюдце. Гул голосов, звон посуды — все звуки отодвинулись, стали плоскими, как из дешёвого радиоприёмника. — Крис, — его собственный голос прозвучал словно чужой. — У меня… срочное дело. Хуа Чэн не помнил, как вышел на улицу, как прошёл несколько кварталов до своей съёмной комнаты. В голове звенело: позвонить, надо позвонить. И лимонадный вечер, и обещание в улыбке Элис, и хрупкие чувства застыли, покрылись трещинами и в следующее мгновение осыпались песком, смешавшись с пеплом того самого дома на другом конце света. Когда он бежал к своей комнате, чтобы добраться до телефона, его последней ясной мыслью перед погружением в кошмар было: «Я не успею завтра вернуть ей книгу. Я должен был…», но даже эта мысль утонула в нарастающей волне ужаса. Дверь захлопнулась, отгородив его от чужого города. Тишина комнаты была теперь зловещей, от прежнего уюта не осталось и следа. Он схватил трубку телефона, пальцы, вдруг ставшие неуклюжими, набрали длинную, до боли знакомую комбинацию. Гудок. Один. Два. Пять. Десять. Абонент занят или находится вне зоны действия сети. Хуа Чэн положил трубку и сделал глубокий вдох. Паника ни к чему. Мать могла уйти к соседям. Отец на работе. Он набрал снова. Тишина. В третий раз он набирал номер уже почти невидящими глазами. Палец дрожал. Все та же тишина. Нет даже гудков. Просто… пустота. Та самая, из которой он когда-то сбежал. Она нашла его и здесь, через океан, и теперь заполняла комнату. Тогда Хуа Чэн перестал звонить. Он опустил трубку и просто посмотрел на свои руки, которые всего минуту назад держали чашку с чаем в другом мире. А теперь они должны были собрать вещи, купить билет на первый корабль и вернуться туда, откуда он сбежал. Бежать больше не было смысла. Был смысл ехать навстречу той самой пустоте, что зияла на краю газетной фотографии и слышалась в монотонных гудках. Его первое, самостоятельно выученное чувство, надежда на осторожную и светлую любовь, обратилось самым настоящим пеплом, а на его месте рождалось что-то новое, неотвратимое, холодное, твёрдое и очень, очень опасное. Месть. Да, это можно было назвать местью. *** В Лондоне шел дождь. Хуа Чэн промочил пальто насквозь. Волосы, отросшие за долгие годы, завитками обрамляли лицо, перекошенное в ужасе. Полчаса назад сошедший с корабля, он ехал в метро до родного района, держась за поручень, как за спасательный круг, его губы были искусаны в кровь и не переставали дрожать. Немигающими глазами он уставился в грязный пол, чувствуя, что его ждет крайне печальная информация. Нет, все же он надеялся на лучшее, но гремящие мысли в голове перебивали даже самую стойкую надежду. Прошло какое-то время, прежде чем Хуа Чэн добрался до дома. Как и ожидалось, соседский дом семьи Фэн был разгромлен до руин, но не это сейчас было самым важным. Он хотел заколотить в дверь собственного дома, как будто там его ждут, но зыбкий холод, гуляющий вдоль спины, отрезвлял не хуже ойстера. Дверь поддалась на легкое касание. В горле встал ком. — М-мам? Пап? Хуа Чэн сделал осторожный шаг внутрь. Пусто. Ни единой живой души. Все вещи лежали на своих местах, даже мамины цветы в горшках еще тянули свои листья вверх, словно хозяйка ненадолго ушла по делам и по возвращении обязательно польет землю отстоявшейся водой. Не разуваясь, Хуа Чэн побежал наверх, проверяя каждую комнату, пытаясь найти хоть одну зацепку. Он допускал мысль, что родители в отъезде, но тонкий слой пыли на мебели кричал о том, что его требовательная до чистоты матушка покинула эти стены. Чашка с высохшим кофе на подоконнике подсказывала, что его отец, который не терпит беспорядка, не появлялся здесь уже давно. — Ох… — Хуа Чэн остановился посреди гостиной, прислонившись плечом к стене. И что же теперь делать? Где искать информацию? Все это было очень странно. Руки и ноги дрожали, поэтому Хуа Чэн, оперевшись на тумбочку, присел на пол. Облако пыли поднялось рядом, но он лишь отмахнулся и поморщился. Казалось, бешеный пульс прошибал абсолютно все тело. Хуа Чэн, глубоко вдыхая и выдыхая, настойчиво пытался сохранять спокойствие. Немного посидев и подумав, он кое как поднялся и пошел в отцовский кабинет. На столе лежали разбросанные папки с какими-то документами, покрытыми пылью, и футляр с очками. Хуа Чэн совсем легонько прикоснулся к футляру. Отец надевал эти очки только когда садился работать, либо читал газету по вечерам. Они забавно увеличивали его глаза, но когда маленький Хуа Чэн смеялся над этим, отец лишь хмурился и не обращал внимание. Он всегда был таким. Безэмоциональным. Папки с документами не выглядели необычно, как и документы внутри. Пробегая глазами по тексту, Хуа Чэн не обнаружил ничего подозрительного, и тогда какая-никакая надежда и вовсе покинула его. Остался последний вариант, о котором он думал с самого начала. Позвонить ему. На одной из папок был приклеен стикер с именем и номером. — Слушаю, — ответили на том конце провода. Хуа Чэн поежился. — Здравствуйте, господин Хувэй, я… — Здравствуй, Хуа Чэн. Его голос звучал так, будто он ждал этого звонка. — Надеюсь, я не побеспокоил вас. Я только что вернулся из Америки, потому что… — Я знаю, что произошло. После этой фразы стало немного легче дышать. Хуа Чэн в отчаянии сжал провод телефонной трубки. — Знаете? — Я знаю все о своих сотрудниках, — этот голос по прежнему сквозил холодом, от которого было не по себе. — Я уже занимаюсь расследованием этого дела, но все наводит на мысль, что тебе нужно приготовиться к плохим новостям. Пальцы стиснули телефонную трубку, едва не сломав ее. Вдох застрял где-то в горле. Яд, разъедающий, сжирающий, медленно поплыл по венам, делая тело тяжелым и немощным. Хуа Чэну казалось, что он умирает. — Значит… они… — Да. — Но как же так… Немного помолчав, господин Хувэй ответил: — Приезжай ко мне, адрес помнишь. Поговорим. Гудки звенели, как удары колокола, ударяясь о барабанные перепонки. А потом резкий шум в ушах заглушил все звуки, в глазах начало темнеть. Непослушными руками Хуа Чэн вытащил из кармана пальто пачку сигарет и закурил прямо в комнате, прикладываясь губами к фильтру сигареты каждые несколько секунд и почти не выдыхая дым, хороня его в легких. Чтобы хоть немного успокоиться. Он уже взрослый, он должен сохранять холодный рассудок. Эти колебания нервной системы только помешают… Ну же… Ну же… Отец тоже курил. Но никогда он не позволял никому и даже себе делать это прямо в доме или на балконе. Он любил выйти на крыльцо, встретиться с соседом и медленно прикуривать трубку, между делом обмениваясь бытовыми новостями. А мама вообще не курила. Слезы непроизвольно полились по щекам, Хуа Чэн стер их грубым движением, затягиваясь так глубоко, что в голове помутилось. Не время печалиться. Нужно как можно быстрее отправиться к господину Хувэю. Улица встретила Хуа Чэна сыростью и прохладой после дождя. Не оглядываясь на свой дом и не обращая внимание на то, что ветер продувает шею, он быстрым шагом направился к метро, мысленно вспоминая дорогу к нужному месту. Уже третья по счету сигарета тлела между сжатых зубов, пока Хуа Чэн пересаживался с одной станции на другую. Лондон не изменился. Он все так же навевал тоску, что полосила ранами воспоминаний прямо по сердцу. Как же Хуа Чэн не хотел сюда возвращаться. Он ненавидел этот город. Он хотел обратно в теплую Атланту. К Элис… Черт, Элис! Он обязательно напишет ей письмо, когда разберется со всеми делами. Всего лишь раз Хуа Чэн посещал это место, когда нужно было забрать маму с работы. Тогда он ездил на новенькой машине, что отец подарил на совершеннолетие. Сейчас она пылилась на подъездной дороге к дому, ключи были где-то в кабинете отца, но Хуа Чэн и не думал притрагиваться к ней. Просто не мог. Это было высотное здание с новомодной отделкой, однако оно больше не казалось таким величественным после стольких лет. Хуа Чэн вошел в холл, где его поприветствовала вежливая и милая консьержка. Он вручил ей свое пальто и поднялся по лестнице на третий этаж. Среди множества кабинетов он отыскал нужный и с замиранием сердца постучал в дверь костяшками пальцев, настраивая себя на крайне неприятный разговор. Поджилки в буквальном смысле тряслись, сколько бы он не пробовал дыхательные техники и не заполнял легкие никотином. — Войдите, — глухо прозвучало из кабинета. Хуа Чэн повернул ручку двери. Внутри обстановка немного изменилась, стала более современной, чем он ее помнил. Вместо антикварного деревянного стола теперь стоял стеклянный винтажный с английскими петлями. Шторы от дизайнерских кутюрье полотнами свисали вдоль окон, украшенные резными зажимами. Даже аромат был другой. Хуа Чэн заметил в углу кабинета миниатюрную девушку в строгом костюме поджигающую благовония. Раньше тут пахло книгами и пылью. — Берта, спасибо, можешь идти. Тот, ради кого Хуа Чэн пришел, восседал на обитом бархатом кресле рядом с книжными шкафами. В одной руке у него была газета, а в другой четки, которые он монотонно перебирал большим пальцем. Как и тогда, от этого человека исходила пугающая аура, как от притаившегося зверя. Хуа Чэн не мог сказать, что он выглядел устрашающе: простой чиновничий костюм, аккуратная стрижка, смешные морщины в уголках глаз и добрая улыбка. Хотя насчет улыбки он бы еще мог поспорить. Нередко она казалась ему до жути фальшивой. Наверное именно она была одной из причин, почему в сердце забирался страх, стоило этому человеку только обратить на него внимание. — Я чувствую запах сигарет. Ты так и не бросил курить? — мужчина отложил газету и уставился на Хуа Чэна. — Как тут бросишь… — буркнул Хуа Чэн. Он присел на табурет возле двери. — Понимаю, — усмехнулся господин Хувэй. Его взгляд блуждал по деревянному полу, устланному итальянским ковром с причудливым узором. — Эта зависимость… она уже завладела тобой, и избавиться от нее ты сможешь только тогда, когда твоя душа успокоится. — У меня нет зависимости, — Хуа Чэн потер переносицу двумя пальцами. — Но вы правы: моя душа далеко не в порядке. Давайте перейдем к делу. В тишине кабинета прозвучал продолжительный вздох. — Как я уже говорил, расследование я взял на себя. Все-таки твои родители столько лет работали у меня… Потеря таких верных и надежных сотрудников сильно отразится на моей компании. Я переживаю не меньше тебя, парень. — И как продвигается расследование? Если нужна моя помощь, я приложу все усилия, только скажите, что от меня требуется. Господин Хувэй немного помолчал, сжав в пальцах четки, а потом с трудом поднялся с кресла, держась за подлокотники. Он был довольно поджарым мужчиной, но возраст постепенно брал свое. На его рабочем столе лежало много бумаг, но он взял лишь одну черную папку. — Здесь все, что касается этого дела, — сказал он, параллельно открывая папку и доставая из нее несколько листов. Хуа Чэн подошел ближе, засунув руки в карманы брюк и вглядываясь в мелкую печать. Единственное, за что зацепился его взгляд, были имена родителей на самой первой строчке под заголовком: Хуа Йе и Хуа Лин. А вот следующее врезалось в самое сердце: «пропали без вести». — Пропали без вести?.. — вторил он своим мыслям потерянным голосом. — Эта фраза больше всего подходит ситуации, — внимательно следя за реакцией Хуа Чэна, объяснил мужчина. — Официального заключения еще нет, это лишь мои записи. Не нервничай раньше времени. Он положил сверху еще один лист. — У меня пока нет предположений, кто именно устроил взрыв, но… — Но? — Но была мысль, что это могли сделать мои конкуренты. Хуа Чэн сжал руки в кулаки. Они все еще были спрятаны в карманах. Господин Хувэй продолжил: — Несчастная семья Фэн пострадала вместо твоих родителей, — он ткнул пальцем в вырезку с черно-белой фотографией разрушенного дома. — Это был просчет нападавшего. Изучив подноготную семьи Фэн, я понял, что ничего не могло угрожать их жизни, к тому же, дома твоей семьи и семьи Фэн похожи внешне, поэтому вариант остается только этот. — Почему вы так уверены, что должны были взорвать именно мой дом? Почему вы считаете, что семья Фэн ни в чем не виновна?! Господин Хувэй поднял взгляд на Хуа Чэна. В нем читалась какая-то загадка. — Парень, — вкрадчиво начал он, — у меня есть глаза и уши во всех уголках этого города. И не только этого… От его голоса по спине Хуа Чэна пробежали мурашки. — Честно говоря, я откопал кое-что интересное… — Мужчина достал скомканный листок с фотографией. — Видишь этого человека? Это была очередная газетная вырезка с изображением незнакомого Хуа Чэну человека. Он выглядел довольно молодо, на его кудрявых коротких волосах была смешная шляпка-котелок, а в глазах плескалось дружелюбие. На груди человека красовался орден офицера. — Кто это?.. — Мой старый знакомый, — губы господина Хувэя растянулись в улыбке. Голос его был пропитан ностальгией. — Офицер Се Лянь из Скотленд-Ярда. Бывший офицер. — И какое отношение он ко всему этому имеет? — Присядь. Хуа Чэн на секунду замялся, а потом послушно сел. — Как ты думаешь, почему полиция замяла это дело? Иначе говоря, они вообще не взялись за него, списав все на несчастный случай. Так почему? — вкрадчиво говорил господин Хувэй, все еще стоя около стола и со странным блеском в глазах рассматривая фотографию офицера. — Потому что именно офицер Се Лянь был ответственным за это дело. Он не хотел, чтобы всплыла правда. Это и заставило его оставить пост. — Но какие же были у него мотивы? — Хуа Чэн чувствовал, как внутри закипает злость. В следующий момент ему протянули файл с бумагами. — Прочитай. Почерк в документах был аккуратным и довольно крупным. «Операция по задержанию членов преступной группировки, Хуа Йе и Хуа Лин, была спланирована и одобрена, но в ходе исполнения произошла ошибка идентификации целей. Был нанесен коллатеральный ущерб…» Дальше он читать не стал, чувствуя, как глаза застилают слезы. Внизу документа была вполне однозначная подпись «Се Лянь» и рядом совсем маленький кленовый листок. — И что все это значит? Преступная группировка? Офицер Се Лянь спланировал убийство моих родителей? — Так вышло, что в полиции меня не любят, — многозначительно улыбнулся господин Хувэй. — Ты ведь догадывался, что моя деятельность под секретом? И твои родители явно не рассказывали тебе, чем именно занимаются. Мне пришлось создать свою структуру, свои правила, свои… способы защиты. Потому что, когда я попытался действовать официально, меня растоптали. Посадили бы, если бы не нашёлся свой «доброжелатель», который предупредил. Я не хочу никого убивать, парень. Но иногда приходится выбирать: либо ты, либо тебя. Тебе это знакомо, не так ли? Хуа Чэн кусал губы, не желая смотреть на господина Хувэя, не желая находиться здесь. Его слова резали по живому. Оказывается, он так многого не знал о своих родителях… И тем не менее он сидел на стуле как привязанный, слушая и слушая, пытаясь что-то для себя понять. — Ты вернулся в Лондон, — все не унимался господин Хувэй. — Ты видел, как тут живут люди. Богатые становятся богаче, бедные умирают в канавах. А те, кто пытается помочь бедным, сейчас в тюрьме или в земле. Я не хочу для тебя такой судьбы. Иди ко мне. Работай. Я помогу тебе найти правду о твоих родителях. А ты поможешь мне… защищать тех, кто не может защитить себя сам. Когда Хуа Чэн не ответил, он добавил: — Офицер Се Лянь знал, что я пытаюсь конкурировать с его друзьями из старой гвардии. Он подставил меня, вписав в отчёт как главаря банды. Это был его способ убрать меня с дороги — либо посадить, либо уничтожить репутацию. А когда не вышло, он переключился на твоих родителей. Видишь, как все обстоит на самом деле? Ему нужен был кто-то, кого можно обвинить в «связях с преступностью». Твоя семья стала козлом отпущения, а я, видимо, следующий.