Ты сведёшь меня с ума

      Он смотрел на неё раздражённо, изогнув брови и слегка покачиваясь. Пальцы Предвестника самовольно, повинуясь слепому рефлексу и медленно, с методичной жестокостью впивались в податливую плоть её хрупкой шеи. В мыслях царил один лишь только хаос и неразбериха — ему определённо нужно было выпустить пар.       — «Верить»? — с губ Сказителя сорвался сухой смешок, переросший в опасную, утробную вибрацию, которая крепла с каждым слогом. — Ты торгуешь этим дешёвым словом так, словно сама создала его. Несёшь бред и смеешь задирать нос… Даже не осознавая, в каком ты сейчас положении.       Разгорающаяся волна ярости чуть ли не до молчания то опускалась, то взмывала за свои пределы, выражаясь в дрожащем, перенапряжённом мужском от злости голосе. Нездоровая, наигранная одышка с каждым словом становилась сильнее — он заглатывал воздух рвано, имитируя человеческий гнев с пугающей театральностью. Тот, кто не знает Скарамуччу, скажет, что прямо сейчас его захлёстывают эмоции, и он говорит в обуявшей его злобе и некотором отчаянии. Те, кто знаком с ним, будут говорить, что это невозможно — бесконечно хладнокровный и невозмутимый Предвестник не умеет выражать эмоции. Кто-то скажет, что в нём совершенно не заложено понятия чувств. Сам же Скарамучча, не колеблясь ни секунды, выплюнул бы в лицо любому: «Глупая, грошовая провокация». И в этой фразе крылось бы одинаково абсолютное отрицание как чужой проницательности, так и остатков собственного, заживо гниющего «я».       Помещение поразила тишина. Эту мёртвую паузу лишь изредка нарушал сухой, скрежещущий скрип зубов Сказителя, сменявшийся удушливым хрипом, который вырывался из груди Люмин. С каждым разом её судорожные попытки вдохнуть становились всё тише, всё реже и смиреннее. Настолько, насколько злоба юноши ослабевала, ослабевала и жизнь в дряхлом, обмякшем теле. Огонь, охваченный страшной и холодной метелью, постепенно угасал. Взор начинал мутнеть, покрываясь тёмной пеленой. Кожа с каждым мгновением наливалась сероватой, восковой бледностью покойницы.       «Вот и… конец?»       Звуки перестали доноситься отчётливо, всё вокруг заплыло и потеряло чёткость, превратившись в глухой, смазанный гул. Шея набилась ватой, которая изнутри царапала гортань. Мышцы больше не подчинялись приказам, отказываясь удерживать уходящее сознание. Рецепторы отмирали один за другим: Люмин перестала воспринимать дуновения ветра, не чувствовала больше ни контрастных, обжигающих мурашек, ни липкой, остывающей на бёдрах смазки — следа их недавней, извращённой близости. Внутренние органы замедляли свой привычный ритм, словно механизмы старых часов, а некоторые из них, казалось, и вовсе оторвались от плоти, замертво рухнув на дно её опустевшего тела.       — Я слышу, как бьётся твоё сердце, — свистящая, наждачная хрипота Сказителя хирургически точно впилась в угасающее сознание Люмин. — Такое ленивое, жалкое и медленное, словно и не бьётся вовсе.       Монотонный, пугающе ровный тембр отозвался внутри неё клокочущей, вибрирующей судорогой. Сказитель вновь вернул себе маску абсолютного равнодушия — так говорили ноты его голоса.       Он притянул её ближе к себе с пугающей лёгкостью, будто в его руках находилась не живая плоть, а убогая тряпичная кукла — настолько невесомая, что даже согнутой рукой ничего не весила. Она чувствовала его идеально ровное и спокойное дыхание мочкой уха и кожей на шее. Дыхание бесчувственного убийцы, сердце которого ни на сотую долю секунды не стало биться быстрее, поражало все человеческие принципы. Ему было настолько всё равно, что в некоторой степени даже обидно.       — Настоящая услада для меня, — вкрадчиво промолвил Предвестник.       Он слегка отстранил её обессиленное тело лишь для того, чтобы с новой, безжалостной силой сомкнуть холодные пальцы на горле.       Люмин не видела выражения его лица, но была твёрдо уверена, что оно дышало нескрываемым удовольствием, упоением и пресыщенным самодовольством. Одно оставалось ясным — так же отчётливо, как боль от смертельного ранения, юноша садистски наслаждался каждым её предсмертным вздохом. Он буквально впитывал глазами беспомощные хрипы и хаотичную дрожь конечностей содрогающегося, угасающего женского тела.       Только вот настолько ли ужасна смерть? Наступающее забвение внезапно показалось высшим удовольствием — таким незримым, далёким, но непреодолимо желанным. С забвением уйдут вечные терзания и переживания, и наконец-то наступит долгожданное умиротворение и мёртвая тишина… Люмин больше не страшилась смерти. Сейчас она жаждала этого покоя как никогда прежде. Почему-то от десяти минут пыток она так устала.       «Почему… же?», — удаляющиеся, гаснущие мысли в голове девушки отзывались глухим, далёким эхом.       Почему её натренированное тело настолько слабо?       — Тц, — донеслось через плотную пелену до слуха Люмин презрительное, досадное цоканье, и истерзанную шею резко одолела долгожданная свобода.       Сказитель безжалостно разжал пальцы, будто отпуская безжизненное, уже закоченевшее тело. На мгновение в запястья снова врезалась тугая верёвка, напомнив Путешественнице, что та до этого была позорно подвешена за руки. Ощущение сдавленности костяшек продлилось недолго — слух поразил сухой звук рвущейся веревки, и Люмин плашмя, мешком свалилась на каменный пол.       Весь вес её тела при ударе об твёрдый камень пришёлся на колени. Содранная, кровоточащая кожа в тот же миг взвыла от боли, но сил на крик или хотя бы жалобный стон в груди уже не оставалось. Крупные слезы, льющиеся без малейшего на то дозволения самой Люмин, безостановочно мочили полупрозрачную ткань повязки на её глазах.       Сознание начало трескаться по швам, лёгкие рефлекторно и жадно начали вбирать в себя воздух. Все остальные внутренние органы Люмин словно в один миг иссушились, и сжались в один общий, тугой комок — смерть отступала от неё, даря всё больше боли. Замерший кровоток резко возобновился, и застоявшаяся кровь принялась лихорадочно насыщаться кислородом. От этого процесса в венах зародилось колющее ощущение рвущегося наружу фейерверка – мелкие искры кололи девушку изнутри, отдаваясь болезненными щипками по всей поверхности кожи. Мышцы нестерпимо, парализующе ныли. Ноги, скованные спазмами, никак не могли привыкнуть к твёрдой земле, подкашиваясь при любой попытке поджаться поближе к телу. Ободранные локти и предплечья ласково касались холодной земли, и та с удовольствием обволакивала всю девушку. Пальцы, закоченевшие от долгого пребывания на весу, прижались к дрожащим губам и жадно ловили еле тёплый воздух, исходящий изо рта.       Но из-за прилива адреналина Путешественница была не в силах ощутить ни эту каменную прохладу, ни это хрупкое тепло, исходящее из неё. Ни пронизывающий холод подземелья, ни лихорадочный озноб, ни иссушающее обезвоживание — абсолютно ничего. Все её рецепторы были выжжены, оставляя место для одной лишь пульсирующей боли. Настолько концентрированной, настолько равномерно и глубоко расползшейся по всему телу, будто она уже не реальной вовсе. Шок с каждой секундой всё сильнее склонял измученную девушку к окончательному сумасшествию. У неё не осталось мыслей в голове, и, казалось, каких-либо чувств. Канула в бытие вся ненависть и отвращение, испытываемые к Предвестнику, она забыла, насколько беспомощна в его руках, всю боль, что тот ей причинил. Её тело, более не способное терпеть любые прикосновения к себе, сдалось. И оно же умоляло девушку заснуть. И больше не проснуться.       Почему-то Предвестник не убил её. Почему-то разжал пальцы и отпустил. Почему-то не довёл дело до конца. Но Люмин было уже глубоко всё равно на причины. Её сознание, беспомощно висящее на гнилой тростинке над темной, бездонной пучиной, окончательно обломилось в тот миг, когда обожжённая кожа перестала улавливать даже потоки воздуха, когда пришло фатальное осознание: больше она так не может. Всю её поразило лишь одно страстное, невероятно сильное желание умереть. И теперь оно оставалось единственным ориентиром в этой пустоте, единственной нитью, связывающей её с прошлой Люмин. К ней пришла тотальная, беспросветная тьма. Опустошённость — нескончаемая, вонзившаяся в вены и выпустившая свой яд.       — У… Убей… — побуквенно прошипела хриплым голосом Люмин. Отчаянные старания вытолкнуть из легких лишь это единственное слово подчистую отняли у неё последние искры воли к сопротивлению.       Что заставило её сказать это? Что заставило потерять веру? Отчего всё резко, так странно, убило в ней всё живое? Помимо мыслей об одиночестве и пустоте внутри, в её голове всплывали фразы Сказителя о её брате. О том, что, будь Итэр действительно любящим братом, Люмин бы сейчас здесь не было.       Это правда? Неужели всё сказанное им действительно правда?       Итэр не придёт. Паймон не придёт. Архонты не придут. Никто её не спасёт. Столько времени уже прошло, но она до сих пор здесь, до сих пор страдает…       «Столько… времени?»       …       — Ха? — удивлённо и в какой-то мере оскорблённо вопросил Скарамучча, прерывая звенящую тишину. — Убить… Тебя?       Внутри Люмин уже зародилась первая, крошечная трещина.       «Всё это… выглядит так неестественно».       Девушка больше не понимала и не могла осознавать ровным счётом ничего. На интуитивном, почти бессознательном уровне всё происходящее вокруг показалось ей до странности искусственным, наигранным, срежиссированным — и почему-то именно сейчас, в это мгновение. Мгновение, когда боль раздирала душу на части, мгновение, когда с каждой секундой её существование, и существование этого мира становилось всё бессмысленнее. Прежние друзья, великие приключения, Паймон и даже Итэр — всё это блекло, стиралось, словно их никогда и не было. Во всей вселенной осталась только она, её агония и Сказитель.       — Совсем обессиленная и такая никчёмная… Неужели ты искренне веришь, что смерть принесёт тебе долгожданный покой?       Люмин вздрогнула. В этой хриплой, торжествующей интонации сквозило что-то плотное, бархатистое и... невероятно знакомое. Разум пугала эта манящая тяга вспомнить то, чего здесь быть не могло — крупицы какого-то тепла. Словно забытое слово, которое отчаянно вертится на языке, но сил вытолкнуть его наружу нет.       Она была слишком истощена, чтобы вспоминать. Путешественница просто закрыла глаза, затихая у его ног.       Сквозь подступающий обморок пробилось отчаянное, почти умопомрачительное желание: увидеть кого-то бесконечно близкого. Найти взглядом родную улыбку, обнять любимого хотя бы в своих мыслях и наконец-то обрести покой. Ей судорожно, до боли в груди нужно было вспомнить лицо того, кто укроет её от этого ада.       И в этот миг какая-то ржавая шестеренка со скрежетом повернулась в глубине этого огромного механизма.       На Люмин резко, сокрушительным потоком нахлынули отрывки воспоминаний — перед глазами распростёрлось покрывало густой, вязкой крови. Она стояла посреди кровавого сгустка, таящего изнутри. Медленно и монотонно текущая тёмно-красная жидкость равномерно начала озарять мраморный пол и траву, городскую площадь и узкие улочки, стены помещений и листву на растениях, её руки и самодовольное лицо Сказителя — эти сцены отрывками прогонялись в её голове. Все они словно соединялись воедино, но Люмин всё равно понимала, что это — разные воспоминания. Старая, прожжённая плёнка памяти крутила в её голове обрывки сотен разных жизней. Калейдоскоп из её собственных смертей, казней брата и гибели друзей склеивался в единый бесконечный кошмар.       Все эти бесчисленные витки сансары ощущались сейчас как давно позабытый, чудовищный сон, который ей до безумия не хотелось вспоминать.       И тогда же в голове всплыл улыбающийся Итэр — такой, каким она его помнила. Беззаботный, заливисто смеющийся при виде своей любимой сестры с неряшливо сплетённым венком на голове. Ей вспомнилось то самое время, когда она путешествовала с ним по разным мирам. И в одном из них, в особенном мире, в котором они прожили вместе дольше, чем в любом другом, они резвились в красивом, усеянном цветами поле. Это был их родной мир, тот самый, в котором они родились. Когда были родители и не было боли. Медовые — точно такие же, как у самой Люмин, глаза смотрели на неё, любуясь только ей одной. А она послушно отражалась в них, и в этом чистом зеркале взора брата она видела яркие, согревающие огоньки счастливой жизни.       Но в одно мгновение это воспоминание показалось ей неправдоподобным, фальшивым. Действительно ли всё это происходило именно с её братом? Было ведь ещё что-то… Что-то невероятно похожее, дежавю, но… не с Итэром. Но с кем тогда? С кем она делила это бескрайнее, залитое солнцем золото полей?       Вдруг в нависающем перед глазами девушки видении по лбу Итэра тонкой струйкой потекла тёмная кровь. Небо над их головами, как и само цветущее поле, стремительно замылилось, покрывшись грязными пятнами, и весь взор Люмин против воли обратился к брату. Он находился так близко, почти вплотную, но вытянуть руку навстречу было невозможно — навалилась парализующая боль, словно её реальная плоть была чем-то намертво придавлена к земле.       «Пускай это прекратится… умоляю, пускай это закончится», — Люмин пыталась зажмуриться, лишь бы не видеть этот кошмар.       Невозможно было описать словами, насколько велико было то беспросветное отчаяние, та усталость и сила душевных терзаний внутри Путешественницы, и как стремительно они усиливались. Каждая секунда этого кошмарного видения ощущалась в разы мучительнее, чем прошлая. Страх одиночества, холод некогда любимых глаз, опустошённость… Всё это неостановимым потоком проносилось сквозь девушку, выжигая её чувства и её горечь.       Когда внутреннее сумасшествие почти что вылилось в беззвучный крик абсолютной безысходности, когда Люмин готова была, невзирая на острую боль в горле, закричать со всей тоской, что накопилась в её душе, по лбу человека, стоявшего перед её взором, вдруг перестала течь кровь. Багровая струйка замерла, словно в ожидании чего-то неизбежного. Пространство вокруг неё застыло, и само время будто прекратило свой ход. Для Люмин это мимолётное затишье ощутилось как спасительный оазис посреди выжженной пустыни, как ласковое прикосновение тёплого солнца к обмороженной коже после бесконечных ночей на Драконьем Хребте. Это походило на тот самый долгожданный миг, когда она впервые увидела брата после месяцев безуспешных, изнуряющих поисков. Только… теперь что-то странное и неотвратимое начало твориться с лицом этого призрака… Но чьим именно?       Люмин внезапно позабыла, кто именно стоял прямо перед ней. Кто-то очень близкий, родной и дорогой её сердцу. Но кто?       Это «нечто» неподвижно замерло во тьме, и его силуэт был полностью размыт, укутан туманом. Однако этот мираж не ощущался кем-то страшным, враждебным или чужим. Он был жизненно важен для Люмин, но она никак не могла разорвать оковы забвения и вспомнить его имя.       «Кто же ты? Кто же…»       Вслед за этими отчаянными внутренними вопросами пелена начала лениво спадать, и загадочный призрак принялся обретать свои подлинные, чёткие очертания. Тёмно-синие, глубокие, как ночное небо, короткие волосы, подстриженные так неровно и странно — Люмин вспомнила, что эту задачу он всегда доверял только ей одной, хотя она управлялась с ножницами очень неумело и робко. Округлая, мягкая мальчишеская форма лица, тонкие, аккуратные надбровные дуги. Густые ресницы, обрамляющие фиолетовые, словно поздний закат, глаза, глядящие на неё без привычной злобы. Изящный, совсем не мужской нос и губы — то, что она любила в нем больше всего на свете.       Что-то стремительное, словно толчок, насквозь прошило её сознание, раскалывая оковы сансары.       «Сёки? Это ты?»

***

Одна из прошлых сансар Скарамуччи, в которой он был не как мучитель, а как «Сёки»

      На коже ощущалась чистая, безупречно выглаженная и ласковая ткань — она мягко обволакивала живот, грудь, плечи и невесомо струилась по изгибам бёдер. Голени и обнажённые стопы щекотало что-то пушистое, но слегка покалывающее, словно лебяжий пух. По щекам кружили выбившиеся пряди, легко поддающиеся тёплому летнему ветерку и нежно оглаживающие лицо.       Люмин резко открыла глаза от укола беспричинного страха. Перед её взором воцарилось бескрайнее, пронзительно-лазурное небо, расцвеченное редкими, белоснежными облаками.       — Плохой… сон? — едва слышно пробормотала себе под нос Люмин.       Девушка приподнялась на локтях и обыденно, умиротворённо огляделась по сторонам. Безбрежное поле, усеянное высокими колосьями пряного, сочно-пшеничного золота, простиралось до самого горизонта. Ни одного одиноко стоящего дерева, ни единой лишней детали — лишь безграничный простор и пьянящее чувство свободы. Тревожные мысли о кошмаре, подробности которого мгновенно растаяли в сознании, окончательно канули в небытие.       Люмин снова беззаботно опустилась на мягкую, пахучую пшеницу и завороженно принялась разглядывать плывущие высоко над ней облака. Она пристально всматривалась в их причудливые очертания, мысленно пытаясь угнаться за их ленивым бегом. На её губах расцвела милая, искренняя улыбка.       Прикрыв глаза, Люмин принялась беззаботно, вполголоса напевать какую-то простую, бесконечно родную мелодию. Мотив лился из её груди легко и свободно, переплетаясь с шелестом колосьев. Она не помнила слов, но её голос — чистый, лишённый привычной хрипоты и боли — мягко взмывал вверх, выводя тягучие, нежные рулады. Девушка тихонько мурлыкала себе под нос, отстукивая ленивый ритм пальцами по тёплой земле, и эта бесхитростная песня казалась естественным продолжением тёплого летнего ветра.       — Красиво, — довольный, обволакивающий бархатом голос прозвучал откуда-то с пригорка, прямо из-за головы девушки.       Песня в миг затихла. Люмин испуганно подскочила и, оставшись сидеть на траве, резко развернулась всем туловищем к источнику звука. На её раскрасневшемся лице проступила мимолётная неожиданность и девическая смущённость от того, что её застали за таким интимным занятием. Однако стоило ей взглянуть на знакомую, хрупкую фигуру, как лицо озарила искренняя, ослепительная улыбка, а медовые глаза засияли от переполняющей её сумасшедшей радости.       — Сёки, ты вернулся! — Люмин едва ли не взлетела с места, позабыв обо всём на свете, и со всех ног бросилась по пшеничным волнам встречать своего мужа.       Фиолетовые глаза Сёки, которые на ярком полуденном солнце сейчас напоминали охапку сирени в самом сочном цвету, изогнулись в шутливой, ласковой насмешке. Он небрежно выпустил из руки тяжёлую походную сумку и разомкнул объятия, готовый принять её в свои руки. Люмин с разбегу, почти вприпрыжку запрыгнула на него. Сёки со стоном пошатнулся, но сумел устоять на ногах и не повалиться навзничь, при этом подчёркнуто тяжело вздыхая — безбожно притворяясь, будто его любимая жена за эти несчастные два дня разлуки умудрилась знатно прибавить в весе.       — Ну-ну, тише, лошадка, — игриво напевал прямо под ухо Люмин юноша, изредка кряхтя от её веса и крепче перехватывая её под бёдрами. — С таким диким разбегом ты мне однажды рёбра переломаешь, или вообще насмерть собьёшь.       — Бука! — притворно надулась девушка.       Она забавно сморщила нос и шутливо, беззлобно щёлкнула Сёки подушечкой пальца прямо по гладкому лбу, заставляя его театрально зажмуриться. Нежные женские ладони мягко легли на его слегка испачканные дорожной пылью щёки, заставляя юношу поднять лицо навстречу её лукавому взгляду. Люмин самодовольно и с вызовом заглянула ему прямо в глаза, всем своим видом показывая, что ни капли не раскаивается в своём бурном наскоке.       — Поцелуешь меня, несчастного? — фиолетовые глаза юноши наполнились такой несоизмеримой нежностью, что этот взгляд, казалось, поглощал Люмин целиком, не оставляя во вселенной места ни для кого больше.       Девушка заливисто рассмеялась, завороженно подумав про себя: «А разве может в нашей жизни быть как-то по-другому?». Их губы сомкнулись в глубоком поцелуе, полном безграничной привязанности.       И каждый раз — словно самый первый.       — Как на этот раз прошли переговоры? — спросила Люмин, когда они с мужем уже медленно шли сквозь золотые волны пшеницы к своему уединённому крову.       — Скажем так: сорвались с треском, — ответил Сёки, раздраженно сощурившись и глядя куда-то вдаль исподлобья с довольной, хищной ухмылкой. — Несусветная наценка, неизлечимо скупой жирдяй, возглавляющий, как оказалось, целую шайку местных контрабандистов… С подобным отребьем лучше не иметь никаких дел. Себе же дороже выйдет. Но, правды ради, я не смог отказать себе в одной… маленькой пакости.       Он раскатисто, искренне рассмеялся. Люмин посмотрела на него с немым непониманием, и в её медовых глазах отсветом пробежал интуитивный страх. Сёки мгновенно уловил этот встревоженный, напуганный взгляд.       — Ну же, не переживай, это была всего лишь безобидная шалость, — ласково добавил юноша, крепче прижимая её к своему боку. — Эти идиоты никогда не догадаются, что за всем стою я. Я просто через одного старого знакомого сорвал им… достаточно прибыльную, крупную сделку. И всего-то. От этих тварей каждый день страдают простые, невинные люди, должен же хоть кто-то проучить их, м?       Люмин ощущала тягучее внутреннее давление каждый раз, когда наблюдала за этими стремительными переменами на лице мужа — от нежного, по-мальчишески милого до пугающе властного, деспотичного. Её безумно манила эта скрытая в нём смертоносная опасность.       — Интересно… — девушка доверчиво обвила своей рукой предплечье Сёки, лежащее у неё на бедре, прижимаясь к его плечу поближе. — Что вообще творится у таких людей в головах?       — Неопределённость между дешёвой выпивкой и сексом, — юноша резко замолчал и с издевательской, дразнящей ухмылкой принялся откровенно глазеть на Люмин, скользя взглядом по её губам.       Медовые глаза оторвались от завороженного любования движениями его тонких уст и устремились вперёд — на скромный одноэтажный деревянный домик, к которому всё ближе подходила пара. И в это самое мгновение Люмин вдруг осенило задорное, кокетливое озарение.       — Так-так, а чем же твои мысли отличаются от их, — очевидно заискивающе, с усмешкой выдала издёвку Люмин. — А, Сёка?       — Вот когда придём домой, ты сполна об этом узнаешь, — в один миг бросив тяжёлую походную сумку прямо в пшеницу, юноша хищно приподнял брови, налету вцепился в хрупкие бока девушки и принялся безжалостно её щекотать.       Люмин, что было мочи, с заливистым визгом бросилась наутёк, безостановочно смеясь и путаясь в высоких колосьях. Однако у неё изначально не оставалось ни единого шанса скрыться от его ловких рук. Сёки действовал издевательски: он намеренно отпускал её на пару шагов, даря фальшивую надежду на спасение, чтобы раз за разом настигать её снова. Окончательно лишившись сил, Люмин плашмя рухнула на мягкую пшеницу и шутливо попыталась отбиться от него, задействовав даже ноги, но и тут муж не оставил ей никакого выбора. Без особых усилий подобрав её хиленькое тельце под себя, он перевернул Люмин на живот и принялся щекотать её с удвоенной силой.       Его весёлый, звенящий задором голос ласкал слух и завораживал. В эти секунды ей отчаянно хотелось без остатка отдать ему всю себя: свои мысли, тело, вспыхивающие каждое мгновение с ним, чувства, и преданное сердце. И теперь было совершенно неважно, какие беды случатся в будущем — Люмин ясно видела, что рядом с ним всегда будет тепло и спокойно. Его счастливая улыбка на фоне бескрайних пшеничных полей, растрёпанные летним ветром синие волосы, испачканные дорожной пылью лоб и щёки — всё это казалось чем-то очень и очень важным. Чем-то сакральным, что она когда-то давно безвозвратно забывала… и к чему наконец-то смогла вернуться.       Этот мимолётный момент, до краёв наполненный чистым, звенящим счастьем, Люмин отчаянно хотелось оттянуть как можно дальше — никогда не возвращаться под крышу дома, навсегда позабыть обо всех внешних бедах и просто растворяться в этом бесконечном лете.       Отчего-то на долю секунды в её сознании внезапным импульсом стукнула пугающая мысль: «А вдруг всё это… всего лишь сон?».       Стоило им переступить порог, как в нос ударил густой, успокаивающий аромат свежести и сырого дерева.       — Убиралась? — Сёки привычным, небрежным жестом закинул тяжёлую походную сумку на ближайшую скамейку.       — Ага, я натаскала много воды, как чувствовала, что ты вернешься именно сегодня, хе-хе, — Люмин подхватила сумку и понесла её в соседнюю комнату. — Хочешь, я подготовлю тебе ванну?       Уж было она начала развязывать верёвку, стягивающую края сумки, как позади своего тела она ощутила нежные, кроткие движения прохладных ладоней. Руки Сёки плавно скользнули по её талии, поднялись к животу и сомкнулись в кольцо, полностью заключая её в свои властные объятия.       Горячее, нависающее дыхание у самого девичьего уха вкрадчиво прошептало:       — Как насчёт того, чтобы принять ванну вместе, м?       Сёки помнил, что эта интимная близость заставляет всё её существо трепетать от возбуждения, и намеренно не оставлял ей иного выбора. Ведь до этого момента она ни разу не посмела ответить ему отказом.       — Ну и как я могу отказаться от столь заманчивого предложения? — Люмин ловко перевернулась в его капкане лицом к Сёки и всем телом прижалась к мужу.       Они и сами не заметили, как оказались в большом деревянном бочонке, до краёв наполненном дымящейся, ласковой водой. Юноша собственнически и нежно обнимал Люмин со спины, прижимая её лопатки к своей обнаженной груди. Холодные, тонкие пальцы вкрадчиво массировали клитор и трепещущую промежность девушки, в то время как его свободная рука властно, почти до боли сжимала её нежную грудь.       Каждое его мимолётное движение, плавно набиравшее стремительный темп, отзывалось в теле Люмин лихорадочным, пьянящим ознобом. Наполовину томное, прерывистое дыхание мужа у самого её уха щекотало кожу и распаляло внутренний пожар ещё сильнее. Им обоим было мало. Мало этой тесной близости, мало скользящих движений в воде — в этот миг они отчаянно, до дрожи в лёгких желали окончательно раствориться в этом порочном омуте. Остатки девического смущения лишь сильнее разжигали непреодолимое стремление досконально обследовать каждую потаённую частичку тел друг друга, стирая границы между реальностью и забвением.       — Хочешь, чтобы я вошёл? — томительно замедлил скольжение пальцев Сёки, заставляя её затаить дыхание.       Люмин кожей чувствовала на себе его жадный, пожирающий взгляд. Всё её существо волнами содрогалось от дикой тяги к своему мужчине — в его объятиях, казалось, бесследно растворялась вся та странная усталость, которая отчего-то проявилась особенно отчётливо именно после его возвращения. Ей свято верилось, что под натиском этих ласк и поцелуев любое пугающее дежавю испарится само собой. Сладостный трепет предстоящего соития приводил в экстаз, заставляя каждую клеточку её тела лихорадочно трепетать.       Она едва заметно повела головой из стороны в сторону с явным, задиристым намерением отказать ему. Кто знает, что именно двигало ею в эту секунду? Возможно, мимолётное девическое стеснение, а возможно… подсознательное желание распалить его доминирующую силу.       Сёки ладонью, что только что ласкала её грудь, властным движением перехватил её за шею. Он слегка, лишь для того, чтобы обозначить рамки своей абсолютной власти и не причинить настоящей боли, придушил девушку.       — Уверена? — к завораживающему, низкому голосу он добавил порочную, тяжёлую одышку, от которой по спине Люмин пробежал обжигающий разряд. — Возможно, мне изначально не стоило спрашивать твоего разрешения, а, лошадка?       О Архонты, как же она это обожала.       Но она была не из робкого десятка.       Перехватив его ладонь, девушка ловко увернулась от шутливого сопротивления и нежно скользнула вперед, садясь вплотную, лицом к лицу к своему мужчине. Вода в бочонке шумно выплеснулась через край, когда их тела столкнулись, и Люмин отчетливо ощутила, как его напряженное естество оказалось зажато прямо между их горячими животами.       Она чуть приподнялась над ним, вынуждая Сёки задрать голову кверху. На его грязноватых щеках теперь лежали её мокрые, обжигающие ладони. Люмин завороженно заглядывала в эти фиолетовые омуты глаз, пока подушечки её больших пальцев медленно, гипнотически водили по его гладкой коже.       В этот миг ей казалось, что всё перевернулось: он — её собственность. Он существовал сейчас исключительно ради неё одной, жаждал её, покорно ждал каждого её последующего действия и упивался её телом, грудью и этой дикой женской инициативой. Сёки жадно всасывал в себя всё, что она ему демонстрировала, всё, что она с ним творила. Сейчас, в этом тесном деревянном мирке, он не был способен думать ни о чём, кроме Люмин — это кричало из самой глубины его потемневших зрачков, где плясали безумные, голодные огоньки.       Их губы и языки соединились в жадном поцелуе — они исступленно обвивали друг друга, стремясь связаться в тугой узел без малейшей возможности выпутаться. Ладони Люмин гладящими, скользящими движениями перетекли с его лица на худые, но крепкие плечи, принимаясь нежно массировать их и слегка, до розоватых полос, сдавливать кожу короткими ногтями.       — Скажи мне… хочешь ли ты этого? — полушёпотом выдохнула Люмин прямо в его влажные губы. Словно назло, она томительно, дразняще потерлась нижними губами о самую головку его члена, заставляя юношу рвано вздохнуть, наказывая его за прошлую дерзость. — Скажи это вслух…       Её хрипловатый шёпот ублажал слух Сёки, заставляя его нутро трепетать от восторга. Блестящие, ехидные глаза Предвестника завороженно наблюдали за девушкой, без слов транслируя: «Этим издевательством ты мучаешь только себя саму». Но он с видимым удовольствием решил ей поддаться — его тонкие, длинные пальцы сильным движением перетекли с её талии на бёдра, безжалостно сжав нежную плоть до белых пятен.       — Садись. Быстро, — приказным, непреклонным тоном выдохнул Сёка, окончательно теряя остатки своего хвалёного терпения.       Она не могла не повиноваться ему. Её податливое тело послушно двинулось само, и в следующее мгновение они наконец-то соединились воедино, стирая любые границы между собой. Маленький деревянный домик озарили громкие женские стоны и отчаянное, пульсирующее в венах желание навечно остаться друг с другом в этой замкнутой реальности.       После бурного воссоединения наступили минуты долгожданного отдыха — Сёки и Люмин лежали в обнимку на кровати, сомкнув пальцы рук друг друга.       — Тебе, наверное, тяжело управляться со всем одной, — негромко прервал звенящую тишину юноша.       — Что-о? — искренне удивилась Люмин, шутливо возмутившись. — Да ты что, я же воин, мне усталость вообще неведома!       Девушка резко приподнялась на простынях, задорно подтянула рукав тонкой рубашки и с гордостью напрягла мышцы, демонстрируя и гордо кичась мужу своей «мощью».       — Ха-ха, ну ладно-ладно, верю, — так тепло, искренне и беззаботно рассмеялся Сёки. — Иди уже сюда, моя великая, всесильная воительница.       Люмин со смехом плюхнулась обратно, и юноша, повернувшись набок, нежным движением заключил её в свои объятия, надежно утыкая её голову в свою грудь. Сёки прижался лицом к макушке девушки, зажмурившись. Вопреки своей привычной сдержанности, он принялся жадно, до головокружения внюхиваться в её аромат, пока его свободная ладонь лениво поглаживала длинные струи пшеничных, пахнущих ванилью волос. Они золотистым ковром колосились по кровати и тяжёлым, шёлковым водопадом соскальзывали с его пальцев на чистую постель.       Теперь свежесть такой жизни казалась наркотиком, созданным вселенной специально для его больной, уже давно сошедшей с ума, души.       — Тебя, кстати, давно пора подстричь. Ты такой лохматый, — со смешком нарушила тишину Люмин, забавно потеревшись носом о его грудь. — Смотреть уже больно на эти заросли.       — Сама ты лохматая, — лениво отозвался юноша, щёлкнув её по носу. — И вообще, мои волосы безупречны. Не смей покушаться на святое.       — И даже не вздумай спорить со мной! Вот увидишь, в один прекрасный день, если так и продолжишь сопротивляться, я подкрадусь к тебе со своими ножницами, — её голос превратился в специально устрашающий, забавный шёпот с картинным затуханием окончания всех слов. — И сотворю такую красоти-и… кхм-кхм!       Договорить Люмин не успела. Воздух пошёл не в то горло, и она внезапно поперхнулась на самом пафосном слове, зайдясь в сильном, неудержимом кашле. Вся её грозная маска в миг осыпалась.       Сёки от этого зрелища прыснул и захохотал только громче, искренним смехом сотрясая кровать. Он бесцеремонно похлопал её ладонью по спине, упиваясь её смущением, постепенно прекращая смеяться.       Слова стали не нужны: они замерли, завороженно глядя друг на друга. Люмин смотрела на него с картинно надутой, шутливой обидой, а Сёки изо всех сил пытался сдержать нежную, любующуюся улыбку, лишь бы не засмущать её ещё сильнее. Впрочем, получалось у него это весьма неубедительно — он словно назло буравил её взглядом, полным искрящейся, задорной укоризны.       Люмин сдалась, со смехом плюхнулась к нему обратно в объятия и весьма ощутимо ткнула его кулаком под рёбра. Юноша же в ответ только громче, заливистым хохотом прерывая нависшую тишину, перехватил её запястья.       — Ух-х, ну держись, ты сейчас у меня сполна поплатишься за дерзость… — девушка извернулась в его руках и с победным кличем принялась отчаянно его щекотать.       Жаль только, что он физически не был способен чувствовать щекотку.       — Ну так нечестно-о! — после нескольких минут безуспешных, выматывающих атак, вся взъерошенная, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, наигранно заворчала Люмин, бессильно падая лицом в его плечо. — Сдаюсь, так неинтересно.       Это был самый обыкновенный вечер, который не предвещал никакой беды. Золотое солнце постепенно заходило за горизонт, оставляя за собой пылающий закат цвета спелого мандарина и слоистый, тягучий градиент оранжевых оттенков. Вслед за исчезновением светила небесный свод стремительно окрасился в глубокое звёздное полотно. Ветер полностью стих, словно бережно замер, не желая приносить в их мирную жизнь посторонний запах огня, крови и неминуемой гибели.       Настала тихая ночь.       В кромке леса, в густой тени деревьев поодаль от домика, где уже давно погас свет, начали один за другим вспыхивать тусклые, еле полыхающие огоньки. Если не всматриваться в ночную тьму, эти искры можно было легко спутать с далёкими мерцающими звёздами. Но вместе с ними из чащи выполз невнятный гул множества грубых, задиристых мужских голосов. С каждой минутой этот чужеродный ропот становился всё ближе и громче. Окутавшая налётчиков ночная тень была больше не в силах скрывать их: неизвестные люди сплошной стеной выходили из леса, держа в руках зажжённые, трескучие факелы.       Вдруг статные фигуры наёмников замерли, коварно притаившись на безопасном расстоянии, чтобы застать мирно спящих жильцов врасплох. Началось бурное, слаженное движение: бандиты завели руки за спину, выхватывая из кожаных колчанов дальнобойные стрелы. И вот в ночное небо со свистом взлетела первая стрела с горящим наконечником. Подчиняясь силе гравитации, она достигла высшей точки своего полёта и огненным росчерком полетела прямиком на сухую крышу деревянного домика. А следом за ней — не один десяток таких же смертоносных искр.       Яростное пламя в считанные секунды охватило солому на кровле. Новый выпущенный залп стрел стремительным дождем обрушился на пшеничное поле вокруг дома — сухие колосья вспыхнули, и ревущая огненная завеса встала вокруг них непреодолимой стеной.       — Люмин! Люмин, проснись! — Сёки вскинулся первым и сразу же принялся отчаянно, грубо тормошить свою жену за плечи.       В помещении уже вовсю пахло угарным гаром и едким, чёрным дымом. Люмин от неожиданного пробуждения инстинктивно попыталась сделать глубокий вдох, но воздух в горле словно спёрло тяжёлым спазмом — невозможно было протолкнуть даже каплю слюны.       Девушка окончательно очнулась, и с первым же натяжным, сухим глотком воздуха остатки сонного блаженства мгновенно улетучились. Рассудок Путешественницы захлестнула парализующая паника.       — Быстрее, не сиди, нужно убегать! — Сёки схватил Люмин за предплечье, да так крепко, что испуганная девушка чуть ли не сидя прокатилась по деревянному полу через половину дома.       Её сознание терзали мысли: «За что? Кто это сделал? Зачем мы им нужны?». Жаль только, что у неё не оставалось и доли свободной секунды на то, чтобы поразмышлять об этом кошмаре. В текущее мгновение было не так важно разобраться в ситуации, сейчас на кону стояло самое главное — не дать себе и Сёки сгореть заживо.       Юноша буквально вышиб ладонью входную дверь, и они вдвоем опрометью вылетели наружу — прямо в пижамах, босиком, без каких-либо вещей и оружия. Оказавшись на пороге, Люмин в ужасе оглядела некогда прекрасные, сочно-пшеничные луга. Всё вокруг окрасилось в багровый цвет полыхающего ада; золото сгорало без намёка на былую безмятежность. На долю секунды ей показалось, будто вся её вселенная рухнула в этом прожорливом пожаре, но она тут же силой перебила собственную панику: Сёки здесь, он рядом, по-прежнему крепко сжимает её ладонь, а значит — всё будет хорошо.       Послышался свист стрел. Новая волна обрушилась с обратной стороны их пылающего жилища, втыкаясь в горящую землю.       — Это наш единственный шанс прорваться! Люмин, быстрее!       Они побежали вперёд, но прямо перед ними непреодолимой стеной встала завеса из едкого дыма и яростного огня — бежать было некуда. Мелкая, паническая дрожь, сотрясавшая всё тело девушки, неизбежно передавалась и самому Сёке сквозь сплетённые пальцы. Он резко оглянулся на неё, и увидел на девичьем лице один лишь первобытный, сковывающий волю ужас.       Его отчаянная хватка за её кисть слегка ослабла. Сёки шагнул к девушке вплотную, нежным движением привлекая её к себе, и укрыл ладонью её золотистые, растрёпанные ветром и дымом волосы.       — Тише-тише… Всё будет хорошо, — прошептал он прямо в её губы, а затем переложил руки на плечи Люмин, ощутимо сжав их и заставляя посмотреть себе в глаза. — Послушай меня, Люмин! Что бы сейчас ни случилось — мы обязаны выжить. Ты должна быть сильной, слышишь меня? Прошу, соберись!       Она стояла в парализующем ступоре. Ревущий вокруг огонь фантомным, непонятным в своём истоке диссонансом напоминал ей о чём-то невыносимо страшном, изнанка памяти горела. Люмин больше не могла находиться в этом кошмаре. Ей отчаянно хотелось исчезнуть, испариться прямо здесь — так же стремительно, как испарялись на горячих щеках её горькие слезы.       — Люмин! — резко и с силой затряс её Сёки, пытаясь выбить из оцепенения. — Прошу тебя, Люмин, очнись!       Плотная замыленность наконец спала с её глаз, и она отчётливо увидела встревоженное лицо любимого на фоне бушующего пламени. В его фиолетовых глазах плясали отсветы пожара, отражая дикий страх за её жизнь, но в то же время — какое-то обречённое, глубинное понимание. Создавалось пугающее ощущение, что он торопил вовсе не её, а саму судьбу. Словно он прекрасно осознавал, что их минуты сочтены, и боялся этого финала ничуть не меньше, чем она.       — Твои волосы… Я ведь их так и не подстригла… Прости… — невпопад прохрипела Люмин, глядя на синие пряди.       — Глупышка, сейчас совсем не время думать об этом, — Сёки горько ухмыльнулся, снова перехватил её ладонь и развернулся лицом к ревущему пшеничному пожарищу. — Нам придётся бежать напролом. Будет больно жечь, Люмин… Ты сможешь потерпеть ради меня?       — Да, — с полной уверенностью в голосе выдохнула девушка, устремив взор прямиком к полыхающему горизонту. К их долгожданной свободе.       Они одновременно сорвались с места и без оглядки ринулись прямо в бушующий ад. Сёки и Люмин бежали на пределе человеческих возможностей, отчаянно пытаясь ухватить в свои горящие лёгкие хотя бы каплю чистого воздуха. Нестерпимо жгло оголённые стопы и голени, но эта физическая мука лишь придавала им сил двигаться быстрее.       Нужно выжить. Во что бы то ни стало.       Уж было Сёки и Люмин единым рывком вырвались из полыхающего плена и ступили на холодную, освежающую ночную траву, как в тени деревьев что-то стремительно мелькнуло — едва заметный силуэт, слившийся с чернильным небом.       Первая секунда — Сёки успевает заметить смертоносную тень. Вторая — он рефлекторно оборачивается к Люмин, закрывая ее своим телом и вытягивая руку в защитном жесте. Третья — его висок с глухим, костным треском пробивает тяжёлая стрела. Железный наконечник насквозь вышел с обратной стороны черепа, и оперённое древко замерло, намертво застряв в его голове.       Взор Сёки, еще мгновение назад излучавший безумный страх за жизнь любимой, мгновенно и безвозвратно обесцветился, подёрнувшись стеклянной пеленой. Ноги юноши подкосились, переставая держать собственное тело, и он беззвучно рухнул на сырую землю. Люмин оставалось лишь безучастно, завороженно наблюдать за этим падением, парализованной вспыхнувшим шоком.       «Что?.. Что сейчас произошло? Почему… почему Сёки упал?»       — Сёки? Что с тобой, Сёки? — Люмин беспомощно рухнула на колени, подползла к нему почти вплотную и лихорадочно положила руки на его плечо и холодеющую шею. — Сёки, что…       Только в это мгновение её взор наконец выхватил из темноты оперённое древко стрелы, пробившей голову мужа насквозь, его безжизненный взгляд, потухший в одну роковую секунду, и быстрорастущую лужу тёмной крови, густым потоком текущую сквозь его тёмно-синие волосы.       — Ха-ха, вот это я понимаю — меткий выстрел, братишка! — услышала Люмин чей-то глумливый выкрик где-то в ночной тени, после чего к ней принялись стремительно приближаться тяжёлые шаги трех людей. — Хозяин будет доволен, ничего не скажешь!       — Меткий?! Нам было чётко приказано привести девку живой, а ты, придурок, чуть было по ней же и не попал, блять! — свирепым матом исходил один из налетчиков.       — Да и что с того? — огрызнулся наёмник, выпустивший роковую стрелу. — Ты только представь лицо этого уёбка при виде дохлой жены, вот ведь умора бы была, а?!       Раздался тугой, утробный гогот, и сухой стук чужих сапог подобрался уже совсем близко — настолько, что мародёры могли отчётливо расслышать прерывистый шёпот самой девушки.       — Сёки… Нет, пожалуйста… — Люмин дрожащими пальцами гладила его по щекам, по растрёпанным волосам, пока из её глаз непрекращающимся, удушливым умопомрачительным потоком лились слезы. — Сёки! Прошу тебя! Прошу, только не это… проснись!..       Девушка начала истошно вопить во всё горло, срывая голосовые связки, и в абсолютном беспамятстве прижалась лбом к неподвижной, остывающей груди мёртвого мужа.       — Ой-ой, какие у нас тут страсти, — издевательски протянул один из налётчиков. — Слышь, баба, хорош выть. Вставай давай.       В его развязном тоне не крылось ни единой капли жалости или банального сочувствия; его громкий тембр без труда перекрывал весь тот рвущийся вопль, который издавала потерявшая любимого мужа безутешная женщина.       Внезапно крик оборвался. Наступила мёртвая тишина.       — Сёки… Прости меня… — едва слышно, отрешённым шёпотом выдохнула Люмин, неотрывно глядя в одну точку.       — Чё ты там мямлишь себе под нос, дура? — раздался тот самый голос. Хвастливый голос твари, убившей Сёки.       Произошедшее дальше заняло всего одну неуловимую долю секунды. Люмин молниеносным рывком вскинулась с колен. Едва её босые, обожжённые ступни твёрдо обрели опору на сырой траве, она со всего размаху замахнулась в лицо ухмыляющегося убийцы. Головорезы изначально не почуяли ни малейшей угрозы от этого хиленького, полураздетого девичьего тела с тонкими запястьями, поэтому их реакция оказалась слишком притуплена.       Только вот вместо обычного женского кулака Люмин намертво сжимала в пальцах окровавленный обломок стрелы с гранёным железным наконечником. С диким, звериным взглядом расширенных зрачков она наотмашь вонзила остриё прямо в шею мародёра, с хрустом пробивая самую уязвимую точку — мужской кадык.       Мужчина закряхтел, беспомощно свалившись на одно колено, и в панике попытался сдержать фонтанирующий поток багровой крови, заткнув рваную рану ладонью. В его тускнеющем взгляде, устремлённом на девушку, уже читалась предсмертная агония и неизбежная смерть.       — Убийце место в аду, так и катись туда! — прорычала Люмин, и в её сорвавшемся голосе не осталось ничего человеческого.       Его сообщники смогли среагировать только теперь, до этого момента толком не понимая, что за кровавое безумие разворачивается перед их носом. Ослеплённый яростью названный брат умирающего мародёра моментально подлетел к Люмин и наотмашь вдарил ей тяжёлым кулаком прямо по щеке, совершенно не сдерживая свою силу. Девушка от сокрушительного внезапного удара резко развернулась всем туловищем и кубарем свалилась на сырую траву. Траектория падения заставила её замереть в таком положении, из которого она могла отчётливо созерцать застывшее лицо любимого на фоне неба, горящего яркими, зловещими огнями пожарища.       Сейчас, в этой предсмертной тишине, ей казалось, будто её Сёки просто лежит в глубокой задумчивости, мирно смотрит на далёкие звёзды и размышляет о чём-то своем, бесконечно прекрасном.       — Прости меня, Сёки… — беззвучно шевельнулись её разбитые губы.       По беззащитной спине наотмашь прошёлся кованый удар одного из амбалов, отчего в ночном воздухе послышался отчётливый, лёгкий хруст повреждённых рёбер. Однако навалившаяся боль была странно притупленной и не ощущалась так ярко, как должна была в реальности. Ментальный шок служил надёжной анестезией.       Разум Путешественницы стремительно угасал. Она медленно погружалась в бездонную пучину собственных мыслей, раз за разом безропотно принимая удары тяжёлых наёмничьих ботинок по истерзанным частям своего обмякшего тела. Сознание покидало её.       «Сёки, скажи… А как именно мы с тобой познакомились? Мне так невыносимо трудно сейчас это вспомнить… Как ты сделал мне предложение, какая у нас была свадьба? Сёки… Слышишь меня?»       «…»       «Сёки, знаешь… Я уже почти не помню твоего лица… Это ведь нормально, правда? Твои фиолетовые глаза… они блекнут. Как же тогда… Как я буду вспоминать тебя, Сёки?..»

***

      Слёзы из глаз девушки хлынули с новой силой, обжигая содранную кожу щёк.       — Ну и где же теперь твоё хвалёное, упрямое рвение? — снова недовольный, из-за глухого треска в ушах еле слышный голос мёртвой хваткой влился в голову девушки.       Скарамучча был глубоко разочарован и уязвлён её жалкой просьбой о смерти. Он жаждал покорности, жаждал увидеть отчаяние, от которого Люмин бы исполнила всё, что угодно — стала его.       Он сломал её. Но это не та реакция, которой он добивался.       — Сё…ки… — сквозь плотный туман ускользающего разума в очередной раз еле-еле прохрипела Люмин.       — Что… — искреннее, парализующее удивление с пугающей ноткой… затаённого разочарования вырвалось из уст Предвестника. — Что ты сейчас сказала?       В одно мгновение Сказитель словно окаменел. Оттуда, откуда только что доносился его ровный тон, внезапно послышались быстрые, резкие и тяжёлые шаги.       Его ярость разбилась, уступая место леденящему, почти детскому испугу — лицо побледнело, а фиолетовые зрачки сузились до размеров игольного ушка. Он медленно, с трудом сглатывая застрявший в горле ком, опустился на колени перед её распростёртым телом. Его дыхание стало прерывистым, выдавая бушующий внутри пожар паранойи.       — Что… что ты сейчас сказала? — его голос упал до едва различимого, дрожащего шёпота. Он уязвленно, с пугающим трепетом вглядывался в её закрытые веки, словно панически боялся услышать это имя вновь. — Повтори. Живо.       Только вот Люмин просто не могла услышать его, в голове безостановочно бил оглушающий звон. До сознания долетали лишь обрывки слов Сказителя. Из-за этого за вопросом следовала лишь ещё более выводящая из себя Предвестника тишина.       Взбешенный этим вынужденным игнорированием и не способный стерпеть вопиющее, гордое молчание жертвы, Предвестник в диком порыве злости мёртвой хваткой схватил вялые плечи Люмин своими холодными руками. Тактильно, ладонями он отчётливо ощутил лихорадочные мурашки, бегущие по её оголённой коже — они болючим спазмом чуть ли не врезались в его пальцы.       Свободной, дрожащей ладонью Сказитель резким движением сорвал полупрозрачную чёрную повязку с лица Люмин.       То, что открылось его взору в следующую секунду, по-настоящему испугало его, заставив сердце пропустить удар. Взъерошенная, испачканная чёлка наполовину закрывала лицо девушки, а выражение некогда сияющих медовых глаз сделалось мёртвенным — грубым, безжалостно закинутым в грязь и абсолютно пустым. Люмин будто бы спала наяву, застыв с едва приоткрытыми веками. Единственное живое движение на её бледном лице исходило от непрекращающегося потока слёз, которые непрерывным ручьем катились по уже засохшим дорожкам.       Ощущение было настолько жутким, что Скарамучче показалось, будто перед ним безмолвно рыдает самый настоящий живой труп.       Взор Люмин замер, неотрывно уставившись в одну воображаемую точку где-то на груди юноши — скорее всего, даже будучи скованной плотной тканью повязки, она все эти минуты слепо смотрела точно туда же. Размышления о смерти неотступно преследовали её угасающий рассудок, утягивая измученную душу в леденящую пучину кромешного холода. То тотальное отчаяние, которое сейчас излучали её зрачки, было видно как на ладони.       Сказитель, как и сама Путешественница, на мгновение застыли в сырости пещеры. Юношу лавиной принялся преследовать его самый главный страх — страх вероломного предательства, одиночества и абсолютной покинутости всеми. Когда-то давно, на пепелище Татарсуны, у него самого был точно такой же сломанный, пустой взгляд. Это зрелище наотмашь подкосило его гордость. До этой самой секунды он был свято уверен, что в Тейвате страдал один лишь он. Все остальные вокруг казались ему лишь беспечными, радостными пешками, никогда не ощущавшими предательства на собственной шкуре. А видел ли он во всей вселенной кого-то хоть раз с таким же выражением лица, какое когда-то раздавило его самого?

      «Нет»

      Это осознание оказалось в сотни раз хуже, страшнее любой физической боли. Это он её сломал. Собственными руками, расчётливо и хладнокровно. Прямо сейчас, в этот самый миг Сказитель превратился в тех, кого сам презирал больше всего на свете — он стал неотличим от Баал, стал точной копией Кацураги. Он сам превратился в чудовище, причинившее невыносимую муку кому-то другому.       Уже было слишком поздно что-либо менять, но Предвестник всё равно окончательно остолбенел — и вовсе не потому, что винил себя, и не потому, что ему было по-человечески жаль распластанную Люмин. Подлинная причина его ступора крылась в другом.       Он больше не один в этой вселенной. Не один в этом отвратительном, подлом и безрадостном мире. У него наконец-то появился кто-то, кто может разделить его боль.       И эта жуткая, эгоистичная догадка его искренне, до сумасшествия радовала.       — Сё… ки… — хриплый, умирающий женский голос жалящим эхом вновь принялся ласкать слух Скарамуччи, окончательно сбивая его с толку.       — Ха… — на юношу снизошло ослепительное озарение, чистая радость и одновременно с ней — новое, стремительно разрастающееся в груди безумие. — АХА-ХА-ХА-ХА!       Он ещё сильнее, до хруста вцепился пальцами в обмякшие плечи девушки, судорожно и слепо пытаясь удержать в вертикальном положении себя и её. Из его горла нескончаемым потоком рвался зловещий хохот, который он физически не мог остановить. Что за противоестественное чувство одолело его существо — он и сам не понимал до конца, но всё равно бился в лихорадочном, неистовом экстазе.       Эта извращённая утеха ощущалась как погружение в вязкую ванну густого, растопленного мёда — невыносимо липкую, душную и неприятную для кожи, но в то же время неумолимо проникающую в каждую частицу, в каждую оголенную пору его тела.       — Понравился мой спектакль в той сансаре, а, лошадка? — всё так же надрываясь диким, свистящим хохотом, издевательски насмехался над ней Скарамучча.       Внезапно безвольно свисающая рука девушки едва заметно, слабо дрогнула.       — Что такое? — юноша моментально осёкся, освободил одну ладонь, и грубым движением вздернул девичий подбородок к своему лицу, заставляя её смотреть на себя.       Выражение его лица сейчас дышало уязвлённым своеволием и искренней, остервенелой враждебностью. Столько времени, столько сотен замкнутых сансар он обхаживал её. А она вот так неожиданно, беспричинно взяла — и сломалась в самый неподходящий момент, превратившись в пустую безделушку. Она ведь могла давным-давно подарить ему это упоительное удовольствие абсолютной покорности, но вместо этого столько раз мучила его своей строптивостью.       — Сё… ки… — хриплый, умирающий женский голос вновь бесцеремонно прервал хаотичные мысли юноши.       Люмин говорила всё так же прерывисто, мучительно растягивая каждую букву сквозь сдавленное горло. Она медленно подняла на него свои пустые, выплаканные медовые глаза:       — Это… т-ты… Сёки?..       Её голос дрожал и чем-то неизъяснимым, глубоким до судорог завораживал Сказителя. Он смотрел на её еле-еле двигающиеся, потрескавшиеся губы, на всё новые и новые слёзы, которые вырывались из её глаз гораздо быстрее, чем хриплые слова из груди. В его голове наперекор здравому смыслу хлынули воспоминания об их совместном, беззаботном вечере в деревянном домике, вспомнились её искренние, нежные и такие любящие поцелуи. И взгляд, горевший к нему искренней любовью, совсем несравнимый с тем, что он видел сейчас.       — Скажи мне, Люмин, что ты сейчас чувствуешь? — неожиданно для самого себя, срываясь на вкрадчивый шёпот, спросил девушку Сказитель. — Каково это — осознавать, что ты слепо хватаешься за навязанные тебе воспоминания? Каково это — на самой грани смерти вспоминать любовь к собственному мучителю?       Казалось, её ответом он хотел продлить тот экстаз, что сейчас безудержно тёк по его телу.       Он ждал. Он терпеливо и напряжённо ждал, незаметно для самого себя принявшись бережно, почти супружеским жестом приглаживать подушечкой пальца её дрожащий подбородок.       И вдруг… Кончики её разбитых губ медленно поползли вверх. Эта вымученная улыбка, пусть и била через край невыносимой печалью и выжигающей болью, была до самого основания заполнена чистейшей нежностью. Неудержимый поток слёз на мгновение приостановился, а глаза Люмин совсем ненадолго приобрели прежний, живой медовый оттенок — пусть и гораздо тусклее, но он был напитан всей той преданностью, что у неё осталась.       Она улыбалась ему. Так искренне и по-детски, чуть ли не силой выдавливая эту улыбку из своего истощённого тела. Казалось, ей просто отчаянно хотелось порадовать того, кто задал ей этот вопрос, невзирая на всю внутреннюю агонию. Как долгожданный рассвет в той далёкой сансаре, где они жили душа в душу — её улыбка пронзительным контрастом напоминала выжженные пшеничные поля, окроплённую багровой кровью свежую траву и нежный, пылающий восход. Для них он не существовал, но был как никогда близок.       И именно в эту секунду Сказителю пришла в голову мысль, которая намертво, калёным железом засела в его разуме вместе с этой прекрасной, меланхоличной картиной его любимой:       «Её нельзя сломить… Нельзя».       В этот короткий миг, вопреки всей своей садистской мании контроля, ему отчаянно, до дрожи в суставах хотелось просто крепко прижать её к себе и обнять.       — Это… ты… Сёки... — выдохнула Люмин дрожащим, как одинокая травинка на штормовом ветру, голосом.       Она смотрела на него влюблённо и, казалось, её последнее желание увидеть самого дорогого для неё человека наконец-то исполнилось. В ту же секунду вновь потеряла хрупкую искорку жизни, окончательно обесцветив свои глаза.       Весь мир Предвестника словно в одно мгновение рухнул в бездну. Область его груди поразила острая вспышка боли — так, будто изнутри его сердце ломалось под неподъёмным весом. Дрожащие холодные пальцы Скарамуччи отпустили её подбородок и схватились за раскалывающуюся голову. Подобно его собственному разуму, окружающее пространство тоже начало стремительно трещать по швам: в сыром воздухе зазвучал оглушительный звон лопающегося стекла. Будто огромный хрустальный шар, ранее накрывавший Люмин и Сказителя, покрылся глубокими изломами и вот-вот готов был рассыпаться на миллионы острых осколков.       — Убей меня… — потухшие, серые зрачки Люмин слепо направились на Сказителя.       Она произнесла это тихо, всё тем же безжизненным, умирающим голосом, но на её измученном лице больше не отражалось ни одной человеческой эмоции. Полная, абсолютная пустота.       Скарамучча опустил на неё свой взор, неотрывно глядя на Путешественницу как на нечто драгоценное, безвозвратно и навсегда уходящее из его жизни. Ему впервые стало по-настоящему страшно: всякое садистское наслаждение в одно мгновение переросло в искренний, накрывающий его с головой, парализующий испуг.       Он подтянул её в свои объятия — Люмин безвольно лежала на его руках, безучастно оглядывая его испуганное, искаженное паникой лицо, по-прежнему не испытывая абсолютно ничего. Внезапно, словно от глухого удара в грудь, из её приоткрытых губ толчками брызнула тёмная кровь. Она рвано зашлась в предсмертном кашле, и из уголка рта по подбородку потекла тонкая, вязкая тёмно-красная струя.       Казалось, само её существование в этой петле подошло к концу — её тело на глазах Предвестника принялось медленно рассыпаться на блеклые золотистые искры.       — Не может быть… Этого не может быть… — словно пытаясь успокоить собственный нахлынувший ужас, сохраняя остервенелую злобу, лихорадочно шептал Предвестник.       Задрав кверху голову, он завороженно смотрел на рушащийся купол их петли, где с оглушительным хрустальным звоном множились трещины, но при этом так и не отпустил обмякшие плечи Люмин. Напротив, он цеплялся за неё отчаянно сильнее, до побеления суставов, словно эта умирающая, распадающаяся на части девчонка была единственным плотным якорем в их разваливающейся реальности.       Люмин при окончательно помутневшем рассудке видела окружающий мир лишь размытым, грязным дымом, считывая происходящую катастрофу исключительно на уровне угасающих предчувствий. Но независимо от этого хаоса она жаждала только одного — небытия. Ей было в сотни раз страшнее остаться в живых после всего того ада, что случился с ней здесь. Страшнее всего было однажды проснуться, вновь посмотреть в доверчивые глаза Паймон, а что ещё ужаснее — как ни в чем не бывало продолжить своё бессмысленное путешествие по Тейвату. Продолжить поиски брата, которому на неё наплевать.       Она уже окончательно отказалась от жизни и всем своим естеством не желала возвращаться к прежней себе.       Она молила о смерти — это позор для героя и война. Это было худшим клеймо, которое, в отличие от брошенных в запале оскорблений, уже никогда не заберешь обратно. Это был её личный, абсолютный крах. Ведь она сдалась. Растоптанная ласковой нежностью, одержимой любовью и пытками, она добровольно отринула свою прошлую, вожделенную цель — воссоединиться с братом, отказалась от надежды еще хоть раз разделить ужин с Паймон. В эту секунду она больше не думала ни о ком во всей вселенной, кроме самой себя. Кроме небытия. И кроме него.       — Люмин! Люмин! — откуда-то издалека, пробивая хрустальный звон рушащегося пространства, донёсся отчаянный женский, совсем тонкий голосок. — Это сон, Люмин! Всего лишь сон!       Казалось, сквозь раскалывающийся потолок пещеры внезапно пробился ослепительный, чужеродный столб света, безжалостно выхвативший из темноты фигуру её мучителя. Этот девчачий голосок, кричащий словно сквозь толщу тяжёлой воды, звучал приглушённо, неотчётливо, но до болезненного знакомо. Нахида пыталась выдернуть её душу из капкана.       — Глупые, ничтожные насекомые, — в сорвавшемся голосе Сказителя гремела остервенелость, смешанная с панической, жалкой потерянностью.       В ту же секунду Люмин ощутила плечами и спиной отчаянный хват её обездвиженного тела. С новой, тоскующей силой, со всей той больной нежностью, которую он так долго и тщательно прятал в глубинах своей души, Предвестник дёрнул её к себе. Наплевав на весь этот рушащийся мир, на столб света и голос Архонта, он одним резким движением обнял её так крепко, как только мог. Юноша судорожно вжимал её в себя до хруста рёбер, закрывая от ослепительного сияния Нахиды, словно ни за что на свете не желал отпускать свою единственную любовь.       С ещё большим усилием теперь уже со всех сторон одновременно, треск лопающегося стекла начал распространяться в геометрической прогрессии. Словно огромная, невидимая кувалда беспрерывно и свирепо била по нависающему хрустальному куполу. До этого возвышающийся и надёжно огораживающий помещение, он был больше не в силах выдерживать давления сил Нахиды.       Люмин стремительно распадалась на искры прямо на глазах Предвестника — в его отчаянных, тоскующих объятиях. Для неё самой это растворение ощущалось так, словно она навсегда падала в беспамятный сон.       

***

             Тяжёлый сон нехотя, капля за каплей отступал от сомкнутых век. Сознание возвращалось медленно, словно пробиваясь сквозь толщу ледяной воды, и первой мыслью, паническим сигналом в вспыхнувшей в голове Путешественницы было горькое озарение:       «Я не умерла… Но почему? За что мне это?..»       Первое, что она выхватила расфокусированным взором, едва приоткрыв тяжёлые глаза — нависающую прямо над ней Паймон. Крошечная подруга испуганно шмыгала носом, готовая вот-вот разрыдаться от облегчения, и преданно заглядывала ей в лицо.       Вокруг выстраивались знакомые, уютные стены. Она дома.