Ты сведёшь меня с ума

      «Когда мы заходили к Сёки Но Ками, мы уже были в сансаре Скарамуччи — я не смогла этого заметить тогда… Моя попытка поместить его в созданную мной сансару, и тот резонанс энергии перетянул действие моей силы на меня и тебя, Паймон. Таким образом мы с тобой, точнее наши сознания, оказались в моей сансаре. Но Люмин… Осталась там. Что до сих пор непонятно для меня: словно её окружал невидимый щит, и моя сила прошла мимо неё. Именно из-за этого мы с тобой и смогли выбраться, а Люмин осталась там. Не исключено, что Скарамучча поместил Путешественницу гораздо глубже, чем нас, ведь она представляла большую опасность. То, что мы находимся в его сансаре я поняла, когда он смог остановить время, а когда решил убить меня, я смогла вывести себя и тело в свою сансару, и спастись. То же я потом сделала и с тобой, Паймон. Однако, Люмин я разбудить так и не смогла… Её сон был невероятно глубоким — в крохотной подкорке сознания, в которой человек забывает, кто он есть. Его имя, его прошлое, его переживания — всё это там забывается. Это место обычно всегда закрыто, и нужно только чтобы запускать произведение снов. И к нему невозможно пробраться. Поэтому мне оставалось лишь ждать бреши, лишь маленькой возможности… Когда она появилась, я и смогла разбудить Путешественницу. К сожалению, большего я не знаю. И не могу узнать, что он делал с Люмин.       Прости, Паймон. Я не смогла никого должным образом защитить, как полагается Дендро Архонту…».

***

      Все те два долгих месяца, что Люмин спала, в Сумеру было тихо: новый Архонт бездействовал и почти не показывался. Бразды правления страной, как и прежде, оставались в руках погрязшей в междоусобицах Академии. По крайней мере, так продолжалось первые несколько недель. Скарамучча не выходил к людям, не заявлял свои права — лишь изредка его можно было увидеть восседающим на балконе залы, в которой некогда жила сама Нахида. Страна тем временем стремительно утопала в коррупции, разросшейся из-за смены Архонта. Мудрецы оказались бессильны остановить нарастающую неразбериху в собственных рядах, а Фатуи, почуяв безнаказанность, развернули особенно агрессивную деятельность, вообразив, будто обрели здесь всеподавляющую, умопомрачительную власть. Не сумев смириться со своим жалким положением, Академия была вынуждена сама просить Нахиду взять управление в свои руки. Юный Архонт ответила согласием, фактически став полноправным и единственным правителем.       Со временем политический кризис стабилизировался, однако доступ к главному дворцу Сумеру по-прежнему оставался у Скарамуччи — его намерения были неясны, ведь, будь он на стороне мудрецов, ни за что не позволил бы Буэр вернуть признание и любовь народа. Параллельно с подготовкой к штурму цитадели, маленькая богиня круглосуточно выясняла причины состояния подруги. Буэр винила себя в случившемся, ведь, будь она сильнее — Путешественнице не пришлось бы её защищать, и в итоге пожертвовать собой. Во что бы то ни стало Нахида решила помочь девушке.       Совсем недавно, когда, наконец, всё было готово к штурму дворца, двери главной залы распахнулись сами по себе, а внутри не было ни Скарамуччи, ни огромного человекоподобного механизма. Лишь в самом центре опустевшей, залитой холодным светом залы на каменном полу одиноко лежало покрытое слоем пыли Электро Сердце Бога.

***

      Дни монотонно сменялись другими днями, раз за разом провожая и послушно встречая всё новые закаты и рассветы. Внутреннее пространство Обители упорно, до мелочей старалось сымитировать естественную деятельность солнца, распускающихся от дневного тепла бутонов и мягкого, ласкового ветра. Большой дом, одиноко стоящий на берегу искусственного лазурного моря, то озарялся ярким светом, то утопал в холодном лунном и звёздном сиянии, то оказывался полностью поглощён багровыми вечерними всполохами. Иллюзорные образы птиц неизменно сопровождали бесчисленные утра, в хрустальных прудах лениво плескались рыбы, а высоко в лазури, покачиваясь, плыли облака. И лишь изредка среди этого статичного великолепия можно было заметить скучающего Пухляша, который нехотя выбирался из своего укрытия и тоскливо осматривал окрестности в надежде, что случилось хоть что-то интересное.       «Раньше это место было таким оживлённым», — грустил дух чайника.       На протяжении долгого времени здесь ничего не менялось. Не приходили новые гости, не случалось суматох расстановки новой мебели, — ничего. Единственное, что раз или два в сутки появлялось перед взором Пухляша как вестник чего-то непривычного — это маленькая фигурка Паймон. Крошечная фея бесцельно сновала по пустынному берегу, одиноко и долго рисуя прутиком какие-то узоры на песке. Когда компаньонке надоедало это занятие, она замирала, подолгу всматриваясь далеко за горизонт, а затем принималась потерянно разглядывать собственные ручки, машинально отряхивая их об беленький комбинезон. После — обречённо летела обратно в затихший дом. На этом моменте Пухляш всегда вздыхал, и нырял обратно в свой маленький чайник. Каждый раз втайне надеясь, что завтрашний день принесёт хоть какие-то перемены.       В один из таких бесконечных, неотличимых друг от друга дней Паймон привычным жестом раздвинула тяжёлую дверь. Она медленно влетела в прихожую, аккуратно задвинула деревянную створку и направилась прямиком в ванную комнату — чтобы более тщательно отмыть руки и заляпанную песком ткань одежды. Ленивое бултыхание воды в глиняном кувшине, неторопливо поднимающиеся со дна прозрачные пузырьки, а также тусклый дневной свет, падающий на хрустальное стекло емкости и преображающийся в крохотный, дрожащий лучик на стене — всё это было настолько приевшимся, обыденным и невыносимо скучным, что маленькая фея каждые пару минут томно, тяжело вздыхала.       Закончив, Паймон уныло полетела на второй этаж, держа курс в самую дальнюю, изолированную от остального мира комнату. В мыслях измученной компаньонки стены, некогда насквозь пропитанные духом искренней дружбы и беззаботного веселья, сейчас одиноко высились вокруг и словно тяжёлым прессом давили на её крошечные плечи. В том, как теперь казалось, бесконечно далёком прошлом весь окружающий мир был расцвечен более сочными, насыщенными красками. В то время этот дом оживал и просыпался вместе с подругами, а ночью так же мирно и уютно засыпал под их тихий шёпот.       Но с наступлением того рокового, беспробудного сна Люмин всё это место окончательно погрузилось в тишину. И даже после её долгожданного возвращения так и осталось таковым.       Паймон уже и не помнила, когда в последний раз видела искреннюю улыбку на лице Люмин. Она почти забыла, как звучит звонкий, заливистый смех Путешественницы, забыла, как они с подругой раньше тепло и безмятежно проводили долгие вечера. Как они садились вплотную рядом с весело трещащим камином, открывали потрёпанную книжку о чужих приключениях и всегда со смехом сравнивали описанные там подвиги со своими собственными странствиями. Те выдуманные истории тогда казались им серыми и блёклыми, ведь они с Люмин переживали напасти в сотни раз безумнее и отважнее.       Но только не сейчас.       Бесшумно отворив дверь в спальню Люмин, Паймон влетела внутрь и потерянным взглядом замерла на Путешественнице. Девушка всё так же неподвижно, одиноко сидела на жёстком стуле, неотрывно созерцая сквозь оконное стекло искусственный небосвод Обители. Казалось, за прошедшие часы она даже ни разу не моргнула. Словно изваяние. Безжизненная, пустая, напрочь утратившая волю к существованию. Первое время у маленькой феи от одного только этого вида градом наворачивались горькие слезы.       В первый месяц при любых робких попытках растормошить Путешественницу или уложить её в постель, девушка испуганно дёргалась всем телом. Она диким, боязливым взглядом смотрела на Паймон, а иногда, защищаясь от невидимой угрозы, могла даже слабо, вслепую ударить крошечную фею. Она панически боялась любого тактильного контакта и игнорировала любые слова, обращённые к ней. Лишь спустя время, очень постепенно, она позволила Паймон дольше прикасаться к её плечам, однако Люмин всё равно смотрела только далеко-далеко в высь, не отводя затуманенного взора от лениво плывущих белых облаков. Словно до умопомрачения ждала кого-то, чей-то знакомый, манящий силуэт. Какие именно мысли роились в её опустошенной голове — оставалось глухой, непроницаемой загадкой как для Паймон, так и для Архонта Мудрости.       Нахида приходила к ним раз в неделю — проверить состояние и самочувствие Люмин. Иногда Буэр приходила с непонятными приспособлениями, и проводила что-то вроде «тестов». Крепила странные присоски к голове или какому-то месту на теле девушки, машинкой считывала импульсы, сокращения мышц. При этом всегда старалась разговорить девушку, или делала ей немного больно, проверяла рефлексы. Однако все эти попытки Дендро Архонта сливались в одно — в безуспешную потерю времени.

***

      Несколько месяцев стекались то в пару недель, то в пару дней, то в пару минут — всё вокруг шло неестественно размеренно, своим чередом. Так же робко, вязко и не спеша, как разрасталась внутри Люмин беспросветная пустота. Каждая минута казалась ей бесконечно долгой, изматывающей неделей, но пролетала в мгновение ока — бесследно растворяясь в этом хаотичном, вязком месиве времени, неспособная хоть как-то повлиять на её застывшее бытие. «Время лечит» — избитая смертными поговорка, наивно объясняющая, что в подлунном мире ничто не вечно.       Всё когда-нибудь безвозвратно проходит.       Так получается ли, что всё в этом мире бессмысленно? Искренний смех и радость, горесть и печаль, трагичная разлука и воссоединение, мучительное ожидание и мимолётная скоротечность жизни — неужели всё это лишь дешёвая иллюзия?       Смогла бы Люмин найти ответ, если бы только захотела? Смогла бы успокоить свою израненную душу, которая терзается ужасными воспоминаниями об их со Скарамуччей сансарах? Смогла бы найти в себе остатки сил, чтобы просто вспомнить родное лицо своего брата, заново разжечь угасший огонёк надежды и жить дальше, продолжая его поиски… если бы она действительно этого захотела?       «Если бы ты была ему нужна, если бы твоё глупое, ничтожное существование имело для него хоть какую-то ценность… неужели ты думаешь, он оставил бы тебя гнить здесь?», — вновь всплыли в сознании девушки безжалостные слова Предвестника.       Миллионы раз она прокручивала эту фразу в своей голове, и всё не могла понять, кто был прав в той сансаре — сам Предвестник или её фантазия, порожденная собственной иллюзией и неосведомлённостью?       Люмин полностью перестала верить во все свои прежние убеждения. В то, что она искренне нужна родному брату или он всё ещё нужен ей. В верность и любовь друзей.       Сказитель оказался прав абсолютно во всём, и эта удушливая истина касалась не только Итэра — вообще всех вокруг. Все так называемые «друзья» были либо бессильны, либо им было глубоко плевать на её судьбу. Никто из них не пришёл за ней. Никто во всей вселенной не смог её спасти.       Она безоговорочно поверила словам Сказителя. Она свято поверила ему — человеку, который хладнокровно истязал её плоть, а затем вливал в её уши шёпот сладких речей, словно густой дёготь. Порочный, терпкий вкус его прохладных губ из сансары Сёки теперь напоминал ей само предательство, но парадоксальным образом возбуждал чувства так же неистово, как и его бархатный голос. Глухое эхо тёмных пещер, отчётливый звук соприкосновения падающей капли с голым каменным полом, тяжёлый запах сырости, перемешанный с ароматом её собственной смазки, и тут же — тёплый летний ветер, лениво колышущий пшеницу… Всё это непрерывно, по кругу повторялось в её разуме, всплывая в голове Люмин снова и снова. Она буквально жила этими извращёнными воспоминаниями. И когда в памяти наконец не оставалось того, что можно было прокрутить ещё раз, этот адский конвейер запускался заново.       Она до сих пор в мельчайших деталях помнила и могла физически ощутить, как её запястья туго связаны и подвешены к невидимому потолку сырой пещеры; кожей чувствовала обманчивые дуновения сквозняка из глубины грота, которые призрачным диссонансом стекали в морозное, тяжёлое дыхание Предвестника по её обнажённой, покрытой мурашками спине. Она одновременно до умопомрачения ненавидела этот кошмар, но и больше не была способна существовать без этих порочных ощущений. И каждый раз её истерзанное сердце ёкало от подобных мыслей, в какой-то степени пробуждая в ней отголоски прошлой, сильной Люмин. Но затаившееся внутри безумие мгновенно подавляло любое здоровое проявление эмоций.       Эти навязчивые мысли о пытках и вечная жизнь в замкнутом пространстве воображения плотной, грязной пеленой застелили от неё окружающую реальность. Всякий раз, когда до её слуха доносились посторонние, мирные голоса, когда истощённое тело ощущало робкие прикосновения маленьких ладошек Паймон, Люмин искренне казалось, что она до сих пор туго связана и заперта на дне подземелья. Она верила, что эти звуки — лишь новые козни Сказителя, срежиссированные с одной целью: окончательно запутать её и сломать остатки воли. Но ей было... всё равно. Всё равно, даже если долгожданного наказания за непрерывное молчание так и не поступало.       Она окончательно сошла с ума, и сама до болезненного спазма это осознавала. И каждый раз, когда Люмин пыталась ухватиться за ускользающий рассудок, память безжалостно подсовывала ей её собственные мольбы о небытии, вспоминала жаркие, запретные поцелуи с Предвестником, их удушливую, фанатичную любовь, а сразу после этого — бесконечную череду кровавых смертей. Она безумно, до крика в лёгких жаждала умереть, упиваясь воспоминаниями о том, как на самом деле угасала в его сансарах, но это угасание каждый раз оказывалось фальшивкой. Это непреодолимое противоречие сводило её с ума ещё сильнее. Ничего в своей прежней жизни она не желала так отчаянно и яростно, как этой финальной, очищающей гибели. Но что именно она обязана сделать, чтобы наконец прервать этот адский круг, когда её душа навечно заперта в бесконечной петле из пыток, слёз и извращённого блаженства?       Раз за разом её мысли неизменно смыкались в одно — в страдание. Невозможность умереть, бессилие перед лицом вечных мук снова и снова возвращали её к единственному ориентиру в её вселенной — к Сказителю.       Казалось, что только в его безжалостных прикосновениях кроется её истинное спасение. Казалось, что исключительно в его властных объятиях она сумеет отыскать долгожданное забвение. Ей верилось, что в его последнем, смертоносном поцелуе её наконец-то ждёт вечная смерть.

***

      Наступил день встречи с Нахидой.       Маленькая белокурая девочка, бережно держащая в руках небольшой металлический чемодан, неспешно перешагнула порог дома внутри Чайника — в Обители, как и всегда в последнее время, царили тишина и гнетущее умиротворение. Восходящее солнце мягко ложилось на слегка запылившуюся древесину пола, озаряя медленно кружащие в воздухе пылинки, которые мерцали в золотистых лучах, словно далёкие звезды на ночном небосводе. Следом за Архонтом в дом влетела и Паймон, тихо задвинув за собой входную створку. Их лица отражали глубокую, затаённую грусть, но они всё же были искренне рады этой короткой встрече. Обмениваясь негромкими, короткими фразами, девочки направились по лестнице на второй этаж. Нахида чувствовала себя здесь довольно уверенно и шла к спальне Люмин без каких-либо подсказок со стороны феи. Она неторопливо рассказывала компаньонке о последних новостях Сумеру, а особенно заостряла внимание на непрекращающиеся проблемы с остатками сил Фатуи.       Даже когда они перешагнули порог комнаты Путешественницы, их диалог не утих ни на секунду. Нахида лишь на короткий миг взглянула на мирно, словно статуя, сидящую у окна девушку, томно вздохнула и продолжила свой размеренный рассказ. Подойдя к деревянной тумбе рядом с кроватью, богиня аккуратно опустила на неё свой чемодан. Металлический щелчок поддавшихся защёлок заставил Паймон слегка вздрогнуть от неожиданно громкого звука в этой звенящей тишине, после чего верхняя крышка плавно откинулась назад.       Паймон робко заглянула в открытое нутро сумки, будучи совершенно не в силах сдержать наплыв навязчивого любопытства. То, что она увидела, заставило её затаить дыхание: внутри ровными рядами покоились странные приспособления, отдалённо напоминающие фиксирующие повязки, медицинские шприцы, кровоостанавливающие жгуты, стерильные бинты, а также несколько непонятных, зловеще переливающихся разными цветами кристаллических сфер. Нахида и раньше приносила этот саквояж, но внутри никогда не оказывалось столь пугающего обилия специализированных, опасных вещей.       Маленькая белокурая девочка, вооружившись узким глазным фонариком, неторопливо подошла к застывшей Путешественнице:       — Привет, Люмин. Надеюсь, сегодня ты чувствуешь себя чуточку лучше? — крошечная, прохладная ладонь Архонта робко потянулась к девичьему лицу. — Позволишь мне осмотреть тебя?       Нахида аккуратно, едва заметно надавила пальцами на бледную щёку Люмин, но медовый, расфокусированный взгляд девушки ни на миллиметр не сдвинулся в её сторону. Богиня щелкнула кнопкой прибора и ненадолго посветила направленным лучом в потускневшие зрачки, послушно зафиксировав их вялую реакцию на раздражитель. После этого Буэр планомерно измерила её кровяное давление, прослушала хриплое дыхание, осмотрела полость рта и общее состояние кожи. Люмин все эти медицинские манипуляции игнорировала; она беспрекословно, словно тряпичная кукла, подчинялась чужой воле, когда требовалось ненадолго приподняться со стула.       — Её мышцы стремительно атрофируются, они очень ослабли… Вот, посмотри сама, — Нахида бережно приподняла край белоснежной юбки Люмин, указав растерянной фее на свежее синеватое пятно. — Он появился из-за нарушения кровотока. Ткани отмирают без движения. И если мы ничего не предпримем, с каждым днём таких гематом на её теле будет проступать всё больше и больше.       — И… и что же нам теперь делать? — боязливо, срывающимся на дрожь голосом пролепетала Паймон, в ужасе прижимая крошечные кулачки к груди.       Дендро Архонт сочувствующе посмотрела сначала на паникующую фею, а затем — на отрешённое лицо Путешественницы. По Буэр было отчетливо видно, как сильно она переживает за судьбу подруги, и что она готовится озвучить нечто очень важное. Возможно — по-настоящему пугающее.       — Мы можем назначить ей постоянную терапию и вручную растягивать атрофированные мышцы, тем самым создавая искусственную имитацию нормального перегона крови по телу, — негромко произнесла Нахида. — Точно так же поступают с парализованными людьми или с теми, кто находится в глубокой коме. Поскольку сейчас Люмин спокойно реагирует на тактильный контакт, с этим не должно возникнуть проблем. Я могу закрепить за вами лекаря из Академии, который станет приходить в Обитель пару раз в день. Но чем дольше Люмин будет оставаться в этом состоянии, тем хуже ей будет становиться. Это означает, что частота и интенсивность лечебных процедур будут неизбежно возрастать.       Нахида устремила затуманенный взор куда-то вверх, под самый купол Чайника, и очень глубоко, тяжело вздохнула, а после — снова задержала серьезный взгляд на маленькой компаньонке:       — И на самом деле… сегодня мне бы хотелось попробовать сделать кое-что. Но это будет сопряжено с колоссальным риском. Это очень и очень опасно.       — Опасно? Что ты имеешь в виду?       — Да. Я давно и детально изучала этот метод в архивах Ирминсуля. Суть заключается в том, что Люмин навсегда забудет о сансарах, в которых её удерживал Сказитель. Если всё удастся, её сознание полностью вернётся в то состояние, в котором она пребывала до того, как мы переступили порог залы с Сёки но Ками, — спокойно объясняла Нахида, принимаясь неспешно рыться в открытом чемодане, извлекая оттуда различные приспособления, жгуты и диковинные тканевые мешочки.       — «Если»? — голос Паймон испуганно подрагивал, но в её выплаканных глазах постепенно воспламенялся первый огонёк робкой надежды.       — Нюансов при применении этого метода слишком много, — омрачилась Нахида, бережно раскладывая на тумбе склянки. — Подобная ментальная ментоскопия не изучена досконально. Она крайне ненадёжна из-за недостатка информации или более углублённых опытов. Во-первых, я не могу точно «отмотать» память Люмин до конкретного дня. Если что-то пойдёт не так, её воспоминания могут оказаться в середине сансары. Или, например, во времена, когда она была с тобой даже не знакома.       У крошечной феи на глазах мгновенно проступили горькие слезы. Лишь одна мимолётная мысль о том, что все их великие приключения, все пережитые напасти и сама Паймон в один миг перестанут существовать в голове Люмин, невыносимо ранила её сердце.       — Во-вторых, — вновь заговорила Нахида, продолжая уставлять деревянную поверхность непонятными, зловеще мерцающими приборами. — Велика вероятность, что воспоминания со временем начнут постепенно возвращаться. Как Люмин отреагирует на восстановление памяти, зависит только лишь от неё. Возможно, если она будет возвращаться постепенно, психически ей будет возможно помочь. Путём времяпрепровождения с близкими, путешествиями, поддержки — в общем, тем, что Люмин очень нравится.       Паймон невероятно внимательно ловила каждое слово Дендро Архонта, отчаянно стараясь концентрироваться на сути и заглушить собственный страх. Фея сразу, едва Буэр завела об этом разговор, внутренне почувствовала, что за этим спасительным планом скрывается одно, а возможно, и несколько фатальных «но».       — Но… — после непродолжительной, звенящей паузы тяжело вздохнула маленькая богиня. — Возможны тяжёлые побочные осложнения. Как опасные для рассудка, так и необратимые. При подобных экспериментах в прошлом подопытные добровольцы со временем начинали путать свои стёртые воспоминания, которые являлись к ним в образе пугающих ночных кошмаров и галлюцинаций, с реальностью. Это самый страшный, разрушительный исход, который мог произойти. К счастью, подвергалось такому результату не больше одного человека из ста.       — Вы… Академия действительно проводила настолько чудовищные, опасные эксперименты над людьми? — едва слышным, дрожащим от ужаса шепотом пролепетала Паймон, отлетая на шаг назад.       — Строго говоря, не мы… Я нашла очень старые записи в заброшенных подземных лабораториях Сумеру около месяца назад. Этим отчётам больше двухсот лет. Подобные вмешательства проводились под строжайшим присмотром консилиума выдающихся ученых тех лет, но... — Нахида тяжело вздохнула, не отрываясь от работы. — В те времена в подземельях повсеместно были распространены тайные опыты над чистой элементальной энергией Бездны. Учёные отчаянно хотели подчинить её, использовать как неиссякаемый источник энергии, а потому тщательно изучали. Но все их попытки неизменно приводили к поломке оборудования и утечкам… Скверна Бездны неоднократно вырывалась наружу. Она проникала в тела и разумы тех, кто проводил эти эксперименты, отчего несчастные постепенно, необратимо сходили с ума.       Маленький Архонт Мудрости обернулась к Паймон, и в её зеленых глазах отразился свет ушедшей эпохи:       — Кровавые вспышки безумия, хаос и жестокие бунты того времени — всё это было порождением потерявших рассудок исследователей, подвергшихся тлетворному влиянию Бездны после неудачных опытов. И метод, который я прямо сейчас хочу опробовать на Люмин, изначально использовался как крайнее, радикальное лекарство. Наука, позволяющая принудительно стереть поражённые порчей воспоминания и переписать часть личности. Не беспокойся, те люди сами давали добровольное согласие на процедуру и были полностью осведомлены о рисках. Для них это оставалось единственным шансом на спасение… Возможностью наконец перестать слышать голоса Бездны в своей голове. Шансом поменять ход мыслей, навсегда позабыть о содеянных преступлениях и дожить свои дни как обычные люди. В те года в проекте приняли участие более трёхсот добровольцев, но программу в итоге спешно свернули и засекретили — именно из-за тех самых побочных осложнений, о которых я тебе говорила.       Наконец, Нахида выложила на деревянную тумбу всё необходимое. Торопливо перебирая гору научного барахла, она достала стерильные хлопковые салфетки и обеззараживающий спиртовой раствор. А следом за ними, заставив Паймон испуганно пискнуть, Буэр извлекла на свет массивные металлические присоски, из центра которых зловеще торчали стальные иглы.       По телу Паймон внезапным импульсом пробежали панические мурашки.       Нахида тщательно смочила плотную хлопковую салфетку раствором, и принялась усердно, с тихим скрипом протирать металлические присоски и длинные стальные иглы. Закончив, она нанесла этот же резко пахнущий спиртом состав на чистый кусочек марлевого бинта. Неторопливо подойдя к застывшей на стуле девушке, богиня мягко закинула её чёлку назад и принялась осторожно оглаживать её бледную кожу.       — Как я и сказала, полная, необратимая потеря самого себя — случай крайне редкий, — негромко, размеренно продолжала Нахида, аккуратно протирая холодным антисептиком виски Путешественницы. — Однако, судя по моим расчетам, в ситуации с Люмин риск подобных осложнений существенно повышен. Одно дело — исследователи, потерявшие рассудок из-за внешнего воздействия Бездны, и совсем другое — жертва изощрённого ментального насилия… Стёртые сансары Сказителя могут возвращаться к ней в ночных кошмарах, преследовать даже тогда, когда Люмин будет бодрствовать. Прошлое может пробиваться фрагментами, а может навалиться на неё в один миг. Во втором случае её разум рискует либо откатиться назад, к тому состоянию, в котором она находится прямо сейчас, но может и…       Нахида резко сжала губы, обрывая фразу на полуслове. Она явно категорически не желала продолжать эту страшную мысль вслух — настолько ужасным виделся ей возможный финал эксперимента над душой подруги. Большие зелёные глаза Дендро Архонта обернулись на парящую неподалеку фею, безмолвно убеждаясь, что Паймон прекрасно поняла зловещую суть несказанных слов. В комнате повисла тяжёлая, гробовая тишина.       — Вероятность, что её личность разрушится окончательно, совсем мала, — попыталась успокоить компаньонку Буэр, возвращаясь к чемодану. — Скорее всего, мы столкнемся с осложнениями, но они будут не критическими, исправимыми путём долгой терапии. Но также существует шанс, что Люмин позабудет обо всём напрочь и больше никогда в жизни не вспомнит сансары. Всё будет зависеть только от прочности её собственной воли.       Маленькие ручки Паймон лихорадочно, беспомощно дрожали.       Нахида удручённо взглянула на неё снова и очень глубоко, тяжело вздохнула:       — Именно поэтому я оставила этот способ на самый крайний случай…       В голове феи вихрем крутилось множество вариантов выхода из этой тупиковой ситуации, и не меньше рождалось безответных вопросов. Она окончательно терялась. Ей с каждой секундой становилось физически сложнее дышать, а воздух, на котором она парила, казалось уходит из-под её ног.       Маленькая, нежная ладонь Нахиды бережно опустилась на дрожащее предплечье Паймон, ощутимо сжав его в успокаивающем жесте:       — Я не стану этого делать, если ты сама не захочешь, Паймон. Люмин всё-таки твоя подруга, и никого ближе и преданнее тебя у неё в этом мире нет. Я просто не имею права проводить эксперимент без твоего осознанного одобрения.       — Она… неужели она сама больше никогда не сможет излечиться? — голос феи дрожал как иссушенный, мёртвый лист, который вот-вот сорвётся с ветки под напором свирепого ветра.       — Я не думаю, что это возможно, — призналась Нахида, и её печальный взор остановился на неподвижном силуэте Путешественницы. — Прямо сейчас её физическое состояние начинает стремительно ухудшаться из-за такого образа жизни. И без того расшатанная, выжженная Сказителем психика с каждым днём высасывает из неё последние остатки жизненных сил. Её разум уничтожает сам себя.       Паймон ещё раз завороженно, сквозь пелену слёз задержала взгляд на чуть приподнятом крае белоснежной юбки Путешественницы — на том самом зловещем, багровом синяке, который только что показала Нахида. Крошечные глаза маленькой феи с тихим ужасом скользнули по исхудавшим, лишённым былой силы рукам и ногам подруги, вглядываясь в её впалые, подёрнутые мёртвенной синевой щёки. Она уставилась на опущенную грудь Люмин, которая медленно, судорожно поднималась в слабой, вымученной попытке заглотить немного воздуха, и в такой же бессильной попытке вытолкнуть его обратно. И каждое это редкое движение теперь неизменно сопровождалось еле слышным, свистящим хрипом, разносящимся по комнате.       И именно в этот самый миг Паймон отчётливо, всем своим существом ощутила, что обязана быть сильной ради Люмин. В отчаянной погоне за её утраченной улыбкой, готовая пройти сквозь любые круги ада, маленькая фея наконец-то набралась сумасшедшей уверенности и смелости. Твёрдым выдохом она гордо произнесла:       — Хорошо. Делай это.       Нахида внимательно посмотрела в решительные глаза компаньонки и согласно, серьёзно кивнула. Маленький Архонт Мудрости на удивление оставалась абсолютно, пугающе спокойна — её разум уже вовсю просчитывал алгоритмы операции, чего нельзя было сказать о самой Паймон, чьё крошечное сердце готово было выпрыгнуть из груди.       — Не переживай так сильно, — ласково добавила Буэр, аккуратно беря в руки металлические присоски с длинными иглами. — Я потратила много времени и значительно усовершенствовала это устройство. По сравнению с технологиями ушедшей эпохи, моя модификация работает гораздо стабильнее.       Нахида медленно и невероятно бережно провела прохладной ладонью по правому виску Люмин, оставляя на бледной коже мягкое, пульсирующее светло-зелёное свечение.       — Сначала я частично обезболю точки вкола, — пояснила Архонт, и её рука зеркальным ручьем скользнула по другому виску Путешественницы, окутывая дендро энергией её голову. — Паймон, приготовься крепко держать Люмин. Её тело может рефлекторно начать сопротивляться.       Маленькая фея испуганно подлетела с противоположной стороны стула и положила свои дрожащие ладошки на исхудавшее предплечье девушки, стараясь стать для неё надежной опорой.       — Ей… ей будет очень больно? — одними губами прошептала компаньонка.       — Я не знаю, — удручающе, с глубокой тоской в тихом голосе ответила Нахида, аккуратно беря в пальцы первую стальную иглу с массивной присоской на конце, чей длинный провод тянулся прямиком к загадочному металлическому саквояжу. — Скоро начнём.       Боковым зрением Буэр заметила, как по телу феи пробежался импульс, пробирающий до мурашек. Едва острие иглы коснулось кожи виска, Нахида завороженно закрыла глаза, и её хрупкую фигуру коконом окружило изумрудное сияние элементальной силы. Маленькая богиня на какой-то миг замерла, прекратив всякие движения. Её аккуратные брови то мучительно сужались к переносице, то вновь расслаблялись — создавалось пугающее ощущение, что сквозь этот металл её мысли прямо сейчас считывали разорванные сансарами Сказителя мысли Люмин.       — Ввожу, — тихо, но твердо произнесла Нахида.       Густое изумрудное сияние, окружавшее её фигуру, послушным ручьем перетекло в миниатюрную ладонь. Богиня решительно открыла глаза и с выверенным, мягким напором медленно вставила стальную иглу в правую долю черепа девушки.       Паймон инстинктивно сжалась в тугой комок и всем своим весом навалилась на безвольное предплечье Люмин, затаив дыхание и томно ожидая мгновенной вспышки сопротивления со стороны подруги. Однако Путешественница даже не вздрогнула. Как она сидела со слепо опущенной головой, отрешённо созерцая пол, так и осталась неподвижной. Живой труп.       — Сейчас введу вторую, — Нахида бесшумно перелетела к Люмин с противоположной стороны и с хирургической точностью повторила те же самые действия над левым виском.       Теперь к голове Путешественницы крепились массивные металлические присоски. Они удерживали вонзенные в кость иглы, от которых к открытому чемодану тянулись тонкие, гибкие провода, похожие на чёрные щупальца какого-то паразита.       Закончив фиксацию приборов, Нахида плавно нависла над Путешественницей со спины, бережно положив ладони на её макушку. Она замерла в воздухе; от её хрупкого тела исходил мягкий, пульсирующий тёплый свет элементальной магии. Архонт Мудрости вновь погрузилась в медитативный транс, закрыв глаза. Её тонкие пальцы изредка, гипнотически передвигались по запутавшимся пшеничным волосам Люмин.       — Готовься, Паймон, — руки Нахиды медленно, прохладным потоком перетекли вниз, ложась прямо поверх присосок у висков девушки. В её голосе прорезалась пугающая серьезность. — Это будет как минимум… очень неприятно.       Маленькая фея бережно уложила безвольные кисти Путешественницы ей на колени и отчаянно, всем своим хрупким тельцем прижалась к ним. Её глаза, в которых мутным зеркалом отражался пустой силуэт Люмин, стремительно наполнялись удушливой горечью и слезами. Её тщетные, панические попытки обнять исхудавшие руки подруги вместе с коленями словно беззвучно кричали: «Скоро всё будет хорошо, скоро весь этот кошмар закончится». Возможно, в эту жуткую секунду она мысленно успокаивала этим спасительным заклинанием не только себя саму, но и запертую в беспамятстве Люмин.       — Начинаю, — Архонт резко распахнула веки, и из её ладоней хлынул ослепительный изумрудный свет прямо в металлические присоски на висках Люмин.       Концентрированная дендро энергия, словно бурлящая вода, мощным потоком потекла внутрь Путешественницы. Тонкие стальные иглы, вонзённые в голову девушки, мгновенно зарядились элементальной силой, пуская невидимые электрические заряды прямо в глубь её мозга. Этого процесса невозможно было увидеть внешне — так осязала и пропускала сквозь себя магию сама Нахида. Маленькая богиня мучительно щурилась, до боли стискивая зубы и стараясь изо всех сил сосредоточиться на равномерном распространении испускаемых волн.       Внезапно Паймон почувствовала, как под её ладошками окоченевшие пальцы Путешественницы начали неестественно, резко и рвано дёргаться. Фея и без того была парализована ужасом, а потому прижалась к чужим коленям ещё сильнее, внутри себя слепо молясь всем богам, чтобы этот ад поскорее завершился. Она лихорадочно перебирала свои мысли, как страницы старой книги, и чем дальше пролистывала эти мысленные листы, тем страшнее и необратимее ей представлялись исходы их с Буэр действий. На какое-то мгновение ей захотелось просто раствориться, исчезнуть из этой душной комнаты, лишь бы не видеть мучений лучшей подруги.       Путешественница оскалила зубы, изогнув бледную линию губ под волнами наступающей боли. Из её груди один за другим принялись вырываться сдавленные стонущие звуки, переходящие в хриплый, сиплый шёпот. Из-за тотальной слабости во всём теле она была не в силах даже приподнять свои руки, которые в данный момент мёртвой хваткой удерживала Паймон. Не могла даже повернуть голову в отчаянной попытке сопротивиться нарастающей внутри головы агонии. Её плоть начала дрожать в разы сильнее, чем сама Паймон, содрогаясь в слабых, хаотичных попытках вырваться из капкана ладоней Нахиды. Архонт же с каждой секундой сжимала голову Люмин всё крепче, фиксируя её кости, чтобы та не повредила иглы, и отчаянно пыталась не потерять спасительную нить сосредоточенности.       — Паймон… ещё немного! Держи её, не отпускай! — Нахида ещё сильнее сжалась в воздухе, и вся её хрупкая фигура задрожала от колоссального напряжения, словно богиня готовилась совершить последний, решающий рывок.       На этом моменте маленькая компаньонка окончательно не выдержала. Её хваленая выдержка рассыпалась прахом, и она отчаянно, навзрыд заплакала, утыкаясь лицом в колени подруги. Фея тихонько, едва слышно шептала сквозь душащие слезы: «Люмин, пожалуйста, умоляю, потерпи… Прости нас, но только потерпи ещё секундочку, пожалуйста…». Её собственный прерывистый лепет доходил до слуха с трудом — эти робкие мольбы напрочь заглушались мучительными, сиплыми стонами бьющейся в судорогах Путешественницы.       Внезапно всё стихло. В один миг.       Комнату прорезало лёгкое, прохладное дуновение ветра, пронёсшееся по коже, и страшные хрипы Люмин оборвались. А чуть поодаль, со стороны тумбы, послышался глухой, мягкий звук — это на запыленный деревянный пол обессиленно плюхнулась тяжело дышащая Нахида.       Фея робко подняла заплаканные глаза и замерла, лицезрея Путешественницу. Веки Люмин были широко распахнуты; её затуманенный, мокрый от слёз взор слепо уставился вниз, в какую-то одну невидимую точку на полу, прямо рядом с испуганной Паймон. Глаза девушки на долю секунды действительно приобрели былую, кристальную ясность, но рассмотреть что-то большее компаньонка не успела. В следующее мгновение зрачки подруги медленно закатились вверх, и ресницы тяжело, безвольно сомкнулись. Обесточенное тело Люмин тут же начало заваливаться вперёд, грозя рухнуть со стула, но её успела подхватить Паймон.       Напрягая всё свое дрожащее тельце и из последних сил удерживая этот неподъемный для неё вес, фея бережно облокотила девушку спиной о жёсткую деревянную спинку. Паймон испуганно заглянула за плечо потерявшей сознание подруги. Нахида сидела прямо на полу, крепко держась обеими руками за раскалывающуюся голову. И только теперь, когда звенящая тишина Обители больше не прерывалась криками, Паймон отчётливо расслышала, как громко, рвано и панически пыталась отдышаться Буэр.       Ненадолго отпустив Люмин и пугливо убедившись, что её тело держится и не упадет вперёд, компаньонка лихорадочно подлетела к Архонту:       — Ты… с тобой всё хорошо? Пожалуйста, скажи мне, что случилось?! — судорожно, срываясь на испуганный писк, принялась заваливать вопросами Нахиду несчастная Паймон.       — Всё… в порядке, — Нахида, тяжело согнувшись, всё так же томно и панически старалась отдышаться, прижимая ладони к вискам. — Я просто не думала… не предполагала, что эта процедура отнимает так много сил.       — Ты… ты что-нибудь видела? — крошечная фея зависла прямо перед ней, заглядывая в побледневшее лицо.       — Нет, абсолютно ничего, — маленькая Буэр покачала головой, и её зелкные глаза медленно сфокусировались на Паймон. — Мой разум лишь слепо следовал за ускользающим сознанием Путешественницы сквозь лабиринты Ирминсуля. Мне удалось перехватить его и силой переместить в совершенно другое, безопасное место… Это очень трудно объяснить словами... Но главное — я заблокировала, закрыла ту область, где она была заперта. Теперь… теперь нам остаётся только ждать её пробуждения.       — Нахида, ты сильно устала, да?                   — Да… — маленькая богиня бессильно опустила руки на колени, и её голос сорвался на тихий, иссушенный шепот. — Мне бы… воды, пожалуйста.

***

      Искусственное солнце внутри Чайника Безмятежности медленно зашло за лазурный горизонт, уступая место прохладным сумеркам. Люмин теперь мирно лежала в своей постели, уютно укутанная одеялом, и тихо, мерно сопела с умиротворенным лицом. Нахида и Паймон ни на шаг не отходили от её кровати. Если одной из девочек требовалось ненадолго покинуть спальню, у изголовья спящей подруги неизменно оставалась другая. Они успели пообедать и поужинать в этом звенящем, тревожном ожидании пробуждения Путешественницы, но тягучие часы всё равно тянулись невыносимо долго. На случай, если Люмин внезапно очнётся с чувством голода, заботливая Буэр заранее приготовила для неё легкий питательный суп.       Им оставалось только ждать.       Коротая это томительное время, девочки негромко обсуждали более подробные политические вопросы и внезапные трудности, возникшие в управлении Сумеру после её восхождения на престол. Паймон большую часть сложных терминов, озвученных Нахидой, до конца не понимала, поэтому Архонт терпеливо старалась переводить свои мысли на более простой и доступный для феи лад. Помимо государственных дел, они детально разбирали возможные последствия радикального лечения Люмин — какая именно и при каких обстоятельствах понадобится медицинская или психологическая помощь. И самое главное — о чём категорически нельзя заговаривать с Путешественницей после её пробуждения.       — Первое время ни в коем случае, абсолютно ни при каких условиях нельзя упоминать Сёки но Ками, — Нахида заговорила едва различимым, крадущимся шёпотом, чтобы спящая Люмин ненароком не уловила эти слова сквозь сон. — Сейчас в её сознании образовалась глубокая брешь — дыра, которую её собственный разум станет старательно заделывать. Она будет либо пытаться забыть его, либо восстановить по осколкам. Это работает точно так же, как с раной. Если постоянно бередить её, рана будет заживать в сотни раз дольше. А если переусердствовать с лечением — в неё неизбежно попадёт инфекция. Без должного, деликатного подхода всё может окончиться плачевно. Ты меня поняла, Паймон?       — Да… — тихо выдохнула фея, хотя в её голосе сквозила явная неуверенность.       Актриса из Паймон, особенно когда требовалось утаить от лучшей подруги нечто важное, всегда была, мягко говоря, «так себе».       — Я очень… я правда очень постараюсь ничего не сболтнуть.       Девочки в очередной раз одновременно обернулись и посмотрели на Люмин. На её умиротворённом, бледном лице по-прежнему всё оставалось без изменений.       — Как думаешь… Что именно она видела в тех сансарах? — дрожащим шёпотом спросила у Нахиды Паймон, шмыгая носом.       — Ужасы… Самые немыслимые и страшные, какие только способно вообразить человеческое сознание, — помрачнела Нахида, и в её зелёных глазах отразилась вековая тоска. — Скорее всего, Скарамучча показывал ей самые худшие, самые трагические для неё события одно за другим, а возможно — обрушивал их на её разум одновременно… Не давая ей ни единой секунды на передышку и отдых. Психика человека очень и очень хрупка. Даже одно событие способно безвозвратно сломать её. Но если таких ударов не один и не два, если они сыплются нескончаемым потоком… Ни одно живое существо не сможет этого выдержать.       И снова у Паймон крупными каплями заслезились глаза. Изнутри её с новой силой жгло горькое осознание того, что её не оказалость рядом с подругой в тот самый миг, когда она была жизненно необходима ей. Крошечная фея, слегка всхлипывая, беспомощно разрыдалась, закрывая лицо руками.       — Ну-ну, тише, — прохладная, ласковая ладошка Нахиды бережно опустилась на плечо феи, пытаясь успокоить её. — Ты ничего не могла поделать, Паймон. Перестань винить себя.       — Вот именно… Совершенно ничего… — захлёбываясь слезами, пролепетала Паймон, и её голос сорвался на испуганный писк. — Я абсолютно ничего и никогда не способна сделать для Путешественницы! Ни разу за всё время, ничего и никогда…       — Если она прямо сейчас очнётся, ей не стоит видеть твоих горьких слёз, Паймон, — серьёзно и мягко перебила её Буэр, заставляя фею взглянуть на себя. — Тебе нужно успокоиться и взять себя в руки. Прямо сейчас проявить стойкость — это лучшее и самое важное, что ты действительно можешь сделать для Люмин. Ей нужна ты, какой она тебя помнит.       Всхлипывания почти сразу прекратились. Маленькие трясущиеся пальчики потёрли заплаканные глаза, чтобы их высушить.       — Пай… — внезапно послышался из другого конца комнаты тихий, до боли знакомый, но пугающе охрипший и слабый девичий голос. — Паймон?.. Нахида?..       Девочки синхронно испуганным рывком обернулись к постели и замерли. Люмин открыла глаза. Её чистый медовый взор с искренним, девственным непониманием блуждал по пространству спальни, и наконец застыл на подругах.       Паймон, начисто позабыв обо всех наставлениях и запретах Архонта, мгновенно разразилась новой волной слёз. Одним лихорадочным движением она опрометью бросилась вперёд и мёртвой хваткой вцепилась в шею Путешественницы, утыкаясь носом в её пшеничные волосы. В больших зелёных глазах Нахиды тоже проступили влажные капли, смешанные с мимолётным, чисто человеческим разочарованием от того, что её строгие слова о хрупкости чужого рассудка так стремительно пролетели мимо ушей эмоциональной феи.       Но главное было сделано. Люмин наконец проснулась. Её израненный разум совершил спасительный побег, и теперь она снова была здесь — в безопасности, рядом с Паймон и Нахидой.

***

      Два месяца, прошедшие с момента её пробуждения, слились в монотонную вереницу одинаковых, серых дней, разделённых лишь тяжёлыми и долгими ночами. Реабилитация продвигалась мучительно медленно. Собственное тело казалось Люмин чужим, наспех сшитым из непослушной, ослабшей ткани; мышцы, истончённые за долгие недели неподвижности, отказывались держать вес собственного тела. Она буквально училась ходить заново, совершая каждый шаг с грацией изломанной куклы. Каждый день её личный ад делили с ней Паймон и безмолвные, пахнущие горькими травами лекари, присланные Нахидой. Они усердно разминали её вялые суставы, выводили девушку на прогулки по Обители и с педантичностью надзирателей следили за каждым съеденным кусочком, пытаясь вернуть жизнь в истощённый организм.       На первых порах к ней приставили мозговеда. Тот действовал с хирургической, почти пугливой осторожностью, словно прощупывал едва затянувшуюся трещину на тонком льду. Он мягко просеивал сквозь сито наводящих вопросов её уцелевшие воспоминания и показывал странные, специально разработанные карточки-тесты. На этих карточках причудливо переплетались безобидные контуры животных и абстрактные, пугающие геометрические узоры — завуалированные триггеры, способные отозваться эхом из пережитых ею сансар. Она легко справлялась с тестами, искренне не понимая, зачем ей вообще нужны эти странные беседы.       Всё, что касалось штурма дворца, битвы с Сёки но Ками, и даже сансары, в которой они с Паймон познакомились с Нахидой, канули в небытие. Память Люмин была выжжена дотла на всём, что имело хоть какое-то отношение к Сказителю. Из её разума аккуратно вырезали саму суть его существования — возможно, стирая даже их встречу в Мондштадте. Но пока что это было ясно не до конца. Подруги не хотели рисковать и спрашивать про неё напрямую.       Самой Люмин рассказали историю о том, что она впала в глубокую кому на целых пять месяцев из-за тяжёлого ранения. Будто наёмники Академии, устроив засаду, напали на неё прямо перед тем, как друзья пошли на штурм, чтобы свергнуть мудрецов. Путешественница поверила в эту ложь, не подозревая чего-то необычного.       Казалось, жизнь постепенно возвращалась в прежнее русло. Подруг постоянно навещали друзья, рассказывали разные истории из повседневной жизни. Люмин нет-нет, да ловила на себе их взгляды — тяжёлые, подёрнутые жалостью. Но это её не ранило. Разум легко находил оправдание чужой тревоге: пять месяцев глухого беспамятства между жизнью и смертью — достаточный повод, чтобы окружающие смотрели на неё как на хрустальный, едва склеенный сосуд.       Если бы не одно «но»...       Кошмары.       Каждую ночь Путешественница, облитая холодным потом, крича и задыхаясь, словно её только что вытащили из ледяного омута, просыпалась и не могла вспомнить, что ей снилось. Животный, первобытный страх сковывал всё тело. Дыхание перехватывало комом, руки и колени ходили ходуном, а кожу то обдавало жгучим холодом, то бросало в невыносимый жар, будто она заживо сгорала на костре. Она не помнила, что именно видела во сне, но от одного этого ужаса после пробуждения казалось, что она сходит с ума. А оттого, что в голове оставалась лишь чернота, становилось ещё страшнее.       И никто не мог ей помочь. Лекари, мозгоправ только разводили руками. Даже под самыми тяжёлыми снотворными, и даже если они вливались на протяжении всей ночи — Путешественница всегда просыпалась и дрожала от страха.       Видеть, как мучается подруга, было невыносимо тяжело. Днём Паймон видела улыбающуюся, прежнюю Люмин, которая спокойно разговаривала с ней и гуляла по саду, а ночью перед ней оказывался изломанный, дрожащий от ужаса человек. Малышка сама едва держалась, чтобы не разрыдаться от бессилия. После таких приступов Люмин больше не могла сомкнуть глаз. Фея тихонько прижималась к её плечу, обнимала крошечными руками и шёпотом обещала, что в этот раз точно не уснёт и будет охранять её до самого утра. Но детское тело быстро сдавалось. Проходило немного времени, и Паймон неизменно засыпала, оставляя Люмин один на один с пугающей тишиной и бесконечным подсчётом секунд до рассвета.       С бесчисленными вопросами, мучавшими её душу.       Постоянное недосыпание быстро подтачивало и без того слабые силы Люмин. С каждым днём её состояние становилось всё хуже. Лишённая нормального отдыха, она начала замечать, что реальность вокруг неё незаметно трещит по швам. Порой среди глухой ночной тишины ей слышались странные, пугающие звуки. То раздавался далёкий, заунывный вой ветра, хотя окна в спальне были плотно закрыты, да и в самой Обители отродясь не бывало плохой погоды. То вдруг в ушах начинала мерно, глухо капать вода, и этот звук гулким эхом разносился по комнате, словно Люмин находилась не в уютной постели, а в сырой, тёмной пещере.       Иногда становилось ещё страшнее. Посреди ясного дня у неё внезапно темнело в глазах, а весь мир застилала густая, тёмно-красная пелена. На короткие мгновения ей чудилось, будто её собственные руки по локоть измазаны в свежей, тёплой крови. А в последние несколько дней к этим видениям добавился новый кошмар. Стоило Люмин остаться в тишине, как она отчётливо слышала жуткий, надрывный хрип Паймон — так, словно маленькая фея лежала у неё на коленях и из последних сил пыталась, но не могла сделать ни единого вдоха.       Ей было страшно. Она совершенно перестала понимать, что с ней происходит, и в её душу закралось зловещее подозрение: все вокруг неё врут. Навязанная друзьями история про наёмников Академии больше не казалась такой надёжной. Зачем тогда нужны были эти бесконечные, изнуряющие расспросы мозгоправа в первые недели после пробуждения? К чему весь этот избыточный контроль? Зачем Паймон и Нахида звали к ней в гости абсолютно всех подряд? Словно они изо всех сил пытались отвлечь её от чего-то важного, забить ей голову пустой болтовнёй.       Люмин медленно повернула голову и посмотрела на Паймон, которая мирно спала на краю кровати, тихо посапывая во сне. Взгляд Путешественницы изменился. Сначала в нём проскользнуло глубокое недоверие, а затем — и от этой мысли Люмин сама похолодела внутри — что-то тёмное, злое и угрожающее.       Девушка испуганно зажмурилась и судорожно вздохнула, насильно задавив в себе эти безумные, пугающие мысли. На секунду ей стало не по себе от собственной жестокости. Она обхватила голову руками, пытаясь унять дрожь.       «Такое… Такое лучше не рассказывать своему психотерапевту…» — обречённо подумала Люмин, пряча своё новое открытие глубоко внутрь. Если они узнают, её запрут здесь навсегда.

***

      — Я хочу выйти наружу… — решительно произнесла Люмин за обеденным столом, пристально глядя на Паймон.       Вилка в руках феи на секунду замерла. Глаза малышки как-то странно, панически забегали, а сама она испуганно вжалась в плечи.       — Н… Наружу? — голос Паймон заметно дрогнул, хотя она изо всех сил попыталась выровнять дыхание и нацепить привычную улыбку. — Но… Но зачем тебе туда?       От Люмин эти уловки скрыть было невозможно. За долгие годы путешествий она выучила каждую повадку своей спутницы, каждый её жест и вздох. Сейчас Паймон боялась.       — Как зачем? — резко, с долей раздражения огрызнулась Путешественница.       Паймон от этого тона испуганно вздрогнула и будто бы даже отшатнулась. Увидев эту реакцию, Люмин мысленно обругала себя. Она сделала глубокий выдох, заставляя себя успокоиться, и продолжила уже как можно мягче:       — Паймон, послушай. Я уже несколько месяцев безвылазно сижу в этом Чайнике. Тебе не кажется, что мне не становится лучше именно из-за этого бесконечного безделья? Я просто хочу снова взять какое-нибудь поручение в Гильдии…       — Но ты ведь раньше терпеть их не могла, — тихо, почти жалобно пробормотала фея, растерянно перебирая пальчиками край скатерти.       — Знаю! — удручённо и как-то нервно вскрикнула Люмин.       Этот резкий возглас снова заставил Паймон сжаться в комок. Путешественница поспешно прикусила язык и, переведя дух, заговорила тише, почти умоляюще:       — Знаю я… Но… Я правда больше не могу здесь находиться. Мне нужно выйти, Паймон. Хочу подышать настоящим, свежим воздухом. Пройтись по улочкам Ли Юэ, где пахнет заваренным чаем и пряностями из лавок. Или вернуться в Сумеру, почувствовать запах мокрой травы после грозы. Я просто хочу погулять под самым обычным, настоящим дождем…       Паймон опустила голову, словно пыталась спрятаться от взгляда медовых глаз. Из её голоса исчезла вся былая уверенность, и она тихо, почти умоляюще прошептала:       — Ты ещё не набралась сил… Ты ведь даже ходишь с трудом.       Эти слова стали последней каплей. Люмин с силой ударила ладонями по деревянной столешнице. Звук хлопка вышел оглушительным в тихой комнате. Девушка резко вскочила со своего места, да так бурно, что стул позади неё с грохотом повалился на пол.       Она сверху вниз одарила Паймон тяжёлым, злобным взглядом, от которого маленькая фея испуганно отпрянула и зажмурилась. Не произнося больше ни слова, Путешественница развернулась и быстрым, нервным шагом вышла вон из столовой.       Внутри неё всё клокотало от обиды. Паймон совершенно точно что-то от неё скрывала. И даже сейчас, спустя два месяца этой гадкой лжи, которую ей неустанно вливали в уши самые близкие друзья, она продолжала оставаться в полном неведении о том, что на самом деле произошло с её телом и разумом.       Словно все считали её за какую-то дурочку.       Но… откуда в ней взялась эта нервозность? Почему безобидные, в общем-то, слова подруги так сильно, до глубины души задели её и вызвали такую вспышку ярости? Раньше она никогда не позволила бы себе так сорваться на Паймон.       Оказавшись в своей комнате, Люмин приняла окончательное решение: во что бы то ни стало выбраться наружу. Она уговорит Паймон любым способом. Прижмёт к стене, заставит плакать — ей было уже все равно. А если не выйдет… что ж, тогда она просто сбежит сама.       Этим же днём, после нескольких часов удушливого, тяжёлого молчания, Люмин снова решила заговорить. Напряжение между подругами стало настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Когда они сели обедать, Путешественница пристально посмотрела на спутницу и тихо спросила:       — Паймон. Просто объясни мне, почему «нет»?       Малышка вздрогнула.       — Л-Люмин… Ты ведь ещё не набралась сил, — фея снова мгновенно занервничала. Она отчаянно пыталась казаться убедительной, но её выдавал сильный тремор маленьких пальчиков, которые она испуганно перебирала и прижимала к груди. — Помнишь, ч-что говорил доктор? Постельный режим, покой. Никаких нагрузок.       — Но мы ведь часами гуляем по Чайнику, Паймон. Ты сама твердила, что чем больше я бываю на свежем воздухе, тем лучше, — Люмин не сводила с неё глаз, ловя каждое мимолётное движение. Фея отводила взгляд как только могла, усердно разглядывая то тарелку, то узоры на полу. — Ты сама не пускаешь меня обратно в дом, даже когда я едва стою на ногах после долгой ходьбы. Так в чём проблема выйти в Тейват хотя бы на один несчастный час?       Внутри Люмин всё кипело от досады. Ей стоило огромных усилий не сорваться на крик, как утром. Несколько часов одиноких раздумий в комнате всё же напомнили ей: Паймон любит её и всегда желает ей только добра. Из-за этой мысли Путешественница изо всех сил старалась держать себя в руках, намеренно смягчая голос, чтобы не напугать подругу ещё сильнее.       Только вот сама Паймон никак не шла на попятную. Она лишь сильнее сжималась в комок, упорно отказываясь уступить.       — Почему? Почему ты молчишь? — лицо Путешественницы исказилось от глубокой, горькой обиды. — Почему ты постоянно врёшь мне и избегаешь любого разговора о том, что происходит?       — Я-я не вру, — голос феи сорвался на дрожь, она испуганно замахала ручками. — Я просто хочу помочь тебе. Правда.       — Ты что, не видишь, Паймон? Мне с каждым днём становится только хуже! Понимаешь ты это или нет?! — Люмин резко дёрнулась со своего места, окончательно теряя контроль над собой. С трудом сдерживаемая мягкость испарилась без следа. — Вы своими попытками утаить от меня правду заставляете меня… думать… будто я совершила что-то ужасное. Будто во всём виновата я сама!       — Нет, Люмин, это совсем не так! — испуганно встрепенулась Паймон. В её больших глазах мгновенно проступили крупные, блестящие слезы, которые она даже не пыталась смахнуть.       Ну хоть какую-то правду при общении с ней Люмин смогла уловить в её взгляде.       — Тогда почему вы все скрываете от меня что-то? — Путешественница сделала шаг вперед, нависая над маленькой спутницей. — Просто объясни.       Паймон снова отвернулась от девушки и тихонько заплакала, пряча лицо в крошечных ладонях.       — Паймон… Прости, — опешила Люмин.       Ярость внутри мгновенно сменилась глухой, высасывающей все силы усталостью. Путешественница тяжело, утомлённо опустилась обратно на стоящий рядом стул.       — Я просто хочу знать правду. Хочу наконец понять, что со мной происходит.       Но обида и злость не ушли, они просто затаились глубоко внутри. Сама того не замечая, Люмин с силой сжала пальцы в кулаки. Она давила так яростно, что ногти глубоко, до крови впились в нежную кожу ладоней. Ей до безумия хотелось закричать, разбить что-нибудь, сорвать голос. Дикий недосып, полное отсутствие ночного отдыха и эти жуткие, кровавые видения окончательно доконали её. Она смертельно устала, а копить в себе этот яд больше не было сил. Люмин уставилась на свои колени пустым взглядом, тяжело дыша. На мгновение она как будто вообще забыла, что в комнате находится кто-то ещё.       — Пожалуйста, поверь мне, — Паймон тихо подлетела ближе и бережно положила маленькую ладошку на её дрожащую руку. — Пожалуйста, Люмин…       В столовой повисла гробовая тишина. Фея робко заглядывала снизу вверх, но не могла разглядеть лица подруги — пшеничные, растрёпанные пряди волос Люмин упали вперед, полностью закрывая её от света.       — Ладно… — наконец нарушила молчание Люмин. Её голос прозвучал сухо и безжизненно. — А сейчас, пожалуйста, дай мне побыть одной.       Тихонько всхлипнув, фея послушно направилась к выходу. У самого порога она на секунду застыла, не оборачиваясь:       — Я принесу бинты… Надо обработать твои раны, — едва слышно прошептала Паймон и скрылась в коридоре, оставив дверь слегка приоткрытой.       Но когда Паймон вернулась в комнату всего через пять минут, держа в ручонках чистые бинты, комната была пуста. Люмин исчезла. Убежала.       Маленькую фею мгновенно охватила дикая, удушающая паника. Бинты бессильно выпали из её рук, белой лентой рассыпавшись по полу.       Она со всех сил рванулась наружу, пулей вылетев из дома. Малышка стремительно понеслась к Пухляшу — единственному, кто мог прямо сейчас выпустить её из Обители, вслед за беглянкой. Паймон нужно было во что бы то ни стало покинуть Чайник и броситься на поиски подруги, пока та не натворила глупостей или — что пугало фею сильнее всего — не столкнулась с прошлым, от которого её так отчаянно пытались спасти.