Ты сведёшь меня с ума

      Обычно чайник, когда его хозяин входил внутрь, оставался на том же месте, где его призвали. До того момента, как хозяин не выходил из него и не убирал к себе в сумку. Стоило Люмин возникнуть из золотистого света, как она сразу же бросилась прочь. Девушка прекрасно понимала: у неё есть от силы несколько минут, прежде чем Паймон поднимет тревогу и бросится за ней в погоню. Надо было уходить, и как можно быстрее.       Едва сделав первый вдох, Люмин по одному лишь воздуху мгновенно догадалась, где очутилась. Сумеру.       Она вышла из тени деревьев на палящее, душное солнце. Глаза тут же пронзила резкая боль, и Путешественница сильно зажмурилась, спасаясь от ослепляющего полуденного света после мягкого полумрака дома в Чайнике. Немного привыкнув к яркости, Люмин огляделась. Она находилась в лесистых окрестностях города. Не теряя времени, девушка поспешила к выходу на главную дорогу, ведущую прямо в самое сердце столицы Сумеру. На городских улицах всегда кипела жизнь и царила излишняя суета — идеальное место, чтобы затеряться. Даже если Паймон выследит её, среди огромной, бурлящей толпы будет проще простого запутать следы, смешаться с прохожими и окончательно скрыться.       Город встретил её знакомым шумом. Люмин окружили всё те же плотные, щекочущие нос запахи: аромат колотых пряностей, крепкого кофе, привозных свежих тканей и влажной оранжерейной зелени. Настоящий, сочный букет сумерского базара. Путешественница жадно вдыхала этот воздух полной грудью, медленно прохаживаясь вдоль заполненных торговых рядов. Она разглядывала разложенные товары, всматривалась в лица прохожих, но её никак не покидало странное ощущение. Ей казалось, будто вокруг произошло что-то важное, будто мир сильно изменился с её последнего визита. Но что именно было не так, она понять не могла.       Впрочем, Люмин старалась не думать об этом. Она искренне наслаждалась этой мирной суетой и бешеной динамикой огромного рынка, где каждый куда-то спешил и был занят своей работой. На время её прогулки страшные видения отступили, словно их никогда и не было.       К счастью, перед самым побегом из Чайника она успела прихватить со стола увесистый мешочек с морой. Оказавшись у длинного прилавка с тканями, Люмин купила зелёную полупрозрачную повязку — теперь её приметные светлые волосы были надежно спрятаны. В другом ларьке, чуть дальше по улице, она подобрала себе простую, недорогую сумерскую одежду и лёгкую обувь, похожую на мягкие балетки. Отойдя в укромное место, Путешественница быстро переоделась, а своё привычное белое платье аккуратно свернула и спрятала на самое дно походной сумки. Теперь её было практически не отличить от обычной местной горожанки и она была полностью уверена, что знакомые, даже если случайно столкнутся с ней на улице, не смогут её узнать. По крайней мере, точно не с первого взгляда.       Прогулка по оживлённым улочкам Сумеру быстро превратилась в сплошное растрачивание взятой из дома моры. Люмин без раздумий тратила звенящие монеты на посиделки в маленьких уютных кафе — она изрядно проголодалась после обеденной нервотрепки с Паймон и стремительного побега. С особым, жадным удовольствием она покупала леденцовые сладости и холодное мороженое. Как же сильно её достали эти жидкие, безвкусные и одинаковые супы, которыми лекари упрямо пичкали её изо дня в день под предлогом заботы о слабом желудке! Настоящая, твёрдая и сладкая еда казалась ей сейчас лучшим лекарством.       Наслаждаясь угощением, Люмин неторопливо гуляла по высоким округлым балконам города. Она с любопытством разглядывала вечно суетящихся студентов Академии, которые бегали туда-сюда с охапками каких-то важных бумаг. Провожала взглядом влюблённых парочек, выбравших для свиданий самые живописные уголки, наблюдала за молодыми мамами и целыми семьями, не спеша ходящими по лавкам. Путешественница буквально расцветала от этой картины. Внутри появилось чёткое понимание: именно этой простой, бьющей ключом жизни ей так отчаянно не хватало все последние недели.       Время постепенно близилось к закату, и небо над Сумеру окрасилось в тёплые янтарные тона. Ноги и непривыкшие к долгой ходьбе стопы Путешественницы изрядно устали и теперь не переставая ныли, но девушка никак не могла заставить себя повернуть обратно. Туда, где в лесной глуши остался парить Чайник.       Мысль о возвращении домой вызывала у неё внутреннее отторжение. Ей казалось, что именно в той стерильной спальне с ней случилось — и продолжает случаться — всё самое страшное. Стоит ей переступить порог, как она снова окажется взаперти, наступит ночь, и ей придётся один на один встречать свои жуткие кровавые видения. Ей до безумия не хотелось возвращаться в этот фальшивый дом.       Да и возвращаться сейчас — значило обречь себя на долгую лекцию от заплаканной Паймон. Слушать чужие нотации не хотелось совершенно.       Люмин со вздохом облегчения плюхнулась на свободную деревянную скамейку, с которой открывался чудесный вид на широкую реку, огибавшую город. Стоило вытянуть уставшие ноги, как по ним пробежал остаточный, приятный импульс тепла. Девушка безмятежно выдохнула, откидываясь на спинку. Она принялась лениво наблюдать за рыбаками и лодочниками, которые суетились вокруг своих парусников и шлюпок, громко обсуждая рабочие дела. Путешественница невольно улыбнулась. Наблюдать за этой простой, мирной суетой было удивительно приятно. Постепенно она погрузилась в собственные мысли, веки потяжелели, и Люмин закрыла глаза, позволив себе немного расслабиться и вздремнуть в лучах заходящего солнца.       — Так не высыпаюсь в последнее время... Уже ума не приложу, что делать с ночными кошмарами моей дочурки. Каждую ночь просыпается в слезах, бежит к нам с женой в спальню, — сквозь лёгкий сон до ушей Люмин долетел встревоженный мужской голос. — Мы-то её качаем, успокаиваем, да только она потом до самого утра уснуть не может. Сам уж и забыл, когда в последний раз нормально высыпался.       — А из-за чего кошмары-то? — отозвался второй голос, чуть пониже и глуше первого. Наверное, двое рабочих присели отдохнуть неподалёку.       — Да вспомни, что тут творилось пару месяцев назад, — мужчина тяжело вздохнул, сделав небольшую паузу. — Когда Фатуи за каждый лишний шаг штрафы выписывали, а налоги задрали так, что не то что есть, — дышать нечем было! В один из дней эти ироды пристали к Еве. Представь: три амбала под два метра ростом, окружили девчонку и давай допытываться, куда идет да что несет. А время-то было детское, едва смеркаться начало! Ну и что взять с пятилетней малышки? Испугалась до смерти. Как вспомню те недели, самому жутко становится. До сих пор не перестаю удивляться, как наш Архонт умудрилась так быстро решить все проблемы с торговлей и прогнать их.       — И не говори, — поддакнул второй. — Я как раз тогда работы лишился, повсюду ведь сокращения шли из-за нехватки моры. Цены взлетели, половина лавок на базаре закрылась. Просто чудо, что сейчас, спустя всего пару месяцев после того, как Малая властительница взяла власть в свои руки, Сумеру снова на плаву. Будто никакого кошмара и не было.       «Пару месяцев? — сон мгновенно слетел с Люмин, и она широко распахнула глаза. В груди похолодело. — Но ведь… Нахида пришла к власти пять месяцев назад. Мне говорили, что переворот в Академии случился почти как полгода… И... при чём тут Фатуи?»       Пока в её голове судорожно сталкивались нестыковки дат, мужчины у скамейки продолжали неторопливую беседу:       — До сих пор, кстати, ничего не слышно… Как там его… Ну, про шестого Предвестника?       — Да я читал в газете, что наша делегация, которую направили в Снежную, так и не смогла добиться чёткого ответа от Царицы. Скрывают они, где сейчас этот Сёки но Ками, — между рабочими повисла недолгая, тяжёлая тишина. — Но, надеюсь, этого монстра скоро найдут и накажут по всей строгости закона. Ладно, друг, засиделись мы. Надеюсь, твоя дочурка скоро поправится. Вы попробуйте сходить к…       Договорить рабочий не успел. Точнее, Люмин больше не смогла разобрать ни единого слова.       Мир вокруг неё внезапно покачнулся, и у девушки дико, до тошноты закружилась голова. В ушах раздался резкий, оглушительный звон, который в одно мгновение напрочь отрезал её от реальности. Звуки города стали глухими, далёкими, словно она внезапно оказалась под толщей воды. Люмин судорожно ухватилась за край деревянной скамейки, чувствуя, как ладони мгновенно покрываются холодным потом.       «Сёки… Сёки но Ками?» — мысленно, с содроганием повторила она, зажмуривая глаза от невыносимого давления в висках.       Отчего это имя казалось ей таким болезненно, до дрожи знакомым? От него в груди поднималась волна панического ужаса, а стёртая память отчаянно билась о стальные иглы заблокированного сознания.       Люмин вцепилась пальцами в волосы, не в силах вытерпеть эту внезапную, раскалывающую виски боль. В панике ей показалось: если она прямо сейчас убежит отсюда, из этого шумного места, ей обязательно станет легче. И она побежала.       Девушка бросилась прочь с набережной, спотыкаясь и никого не замечая перед собой. Прохожие пытались её остановить, кто-то оккал и предлагал помощь, но лица людей жутко, уродливо размывались перед глазами, превращаясь в сплошное пугающее пятно. В ужасе шарахаясь от каждого встречного, Люмин упорно пробивалась к выходу из Сумеру. Уже через десять минут, едва держась на ногах от усталости, она оказалась далеко за пределами городских стен. Ноги сами несли её по узкой, заросшей тропинке, ведущей вглубь глухой соседней чащи.       Колени подкашивались, земля уходила из-под ног. В сознании — то ли в пробудившейся памяти, то ли в очередном безумном бреду — безумным калейдоскопом замелькали страшные образы. Перед глазами то вспыхивало бескрайнее пшеничное поле, то возникали чьи-то руки, по локоть испачканные в тёплой крови, а в нос внезапно врезался гнетущий её естество запах сырого подземелья.       Тело пробила фантомная судорога. Ей почудилась дикая, невыносимая боль в груди, в животе, в бёдрах — такая острая, словно её только что проткнули стальным клинком насквозь, а потом заживо обожгли огнем и облили ледяной водой. Глаза метались, не в силах удержаться хотя бы на одной картинке. Настоящая реальность окончательно померкла. Люмин больше не видела ни деревьев, ни тропинки перед собой. Она брела вслепую, то и дело падая на колени, сдирая ладони в кровь и снова поднимая себя из последних сил.       «Что… Что со мной? — пульсировало в расколотой голове, пока слёзы застилали взор. — Это… Мои настоящие воспоминания? Или я до сих пор сплю и никак не могу проснуться? Архонты, что же со мной происходит?!»       — Лошадка, бедная-бедная лошадка, — то ли у себя в голове, то ли где-то очень поодаль расслышала Люмин. — Такая… Милая…       Чужой голос то затихал, превращаясь в едва различимый шелест, то внезапно гремел настолько громко, что хотелось с корнем вырвать уши, лишь бы не слышать его. Он то отдалялся на километры, то приближался вплотную, обжигая шею ледяным дыханием. Бесконечный, похрипывающий баритон вперемешку с десятками других звуков неразборчиво бросался рваными фразами. Разобрать их было невозможно: обладатель этого голоса словно говорил одновременно с самим собой и со всей вселенной.       А затем множество чьих-то отголосков, уже других голосов, начали наваливаться на неё с новой силой. Чужие слова, обрывки фраз и крики с дикой силой обрушились на её измученный слух и разум, переплетаясь в безумный гул.       Там был плач Паймон: «Люмин, пожалуйста, очнись!», «Я не вру тебе!». Были её собственные, полные ужаса выкрики из забытых снов. Но громче и отчётливее всех звучал издевательский, вкрадчивый мужской шёпот, его фразы слышались больнее всего, накладываясь на друг друга, образовывая неприятный, режущий слух скрип.       «ты бездумно ползёшь вперёд через горы чужих трупов, свято веря в собственное благородство...»

«циничная и лицеМеРнАя эгоистКа»

«пожаЛуйста, пОЖалуйста, поверЬ мне, пожалуйста, путешественница»

                  «какая потрясающая, слепая ярость…»

      «до чего жаЛкОе зрелище...»

«в этом-то и вся прелесть»       — Замолчи! Замолчи! — закричала Люмин, собрав в кулак последние, жалкие остатки сил.       Но даже сорвав голос, она так и не поняла, прокричала ли она это вслух, в реальности, или это был лишь беззвучный бунт внутри её разрывающейся на части головы. «Кто бы мог ПОдумать, что мир будет с таким нетерпением ждать мОЗгО Рождения»                         «какая внезАпная стыДливость»

«я выжГу из тебя эту деРзость вмЕсте с твоими свяХками»            

            «оБидно, НаВеРноЕ, лоШАдка?» «в моих воСПоминаниях надолго отПеЧатался твой обРАз, тВОй взглЯД»

                        «знаешь, Люмин, ты МНе нравиШЬСя…»

«я не привыК повтоРять своИ приКазы...»

«Вот тВОй истИНный предел»                  

      «смотри на меНя, тоЛЬко нА меня, тОЛько на МЕНя, смотрИ… СмотрИ на меня…»

«...»

      Голоса продолжали прибывать, затапливая сознание, как ядовитая вода. Они спорили, смеялись, упрекали и звали её по имени. Их становилось Всё больше. Всё больше.

Всё больше и БОЛЬше.

Всё БОЛЬше, БОЛЬше, БОЛЬше.

«ха-ха… ПОхоЖе, я немного перестАРался»            

«твоя вина в том, что ты дышишь со мной одним воздухом. Омерзительно»                                     «Люмин, Люмин,                         Люмин,       Люмин,       Люмин, Люмин, Люмин,       Люмин,       Люмин,             Люмин, Люмин, Люмин,             ЛЮМИН, ЛЮМИН, ЛЮМИН,       ЛЮМИН,       ЛЮМИН,             ЛЮМИН,             ЛЮМИН, ЛЮМИН, ЛЮМИН»       — Замолчите… Прошу… Все замолчите… Перестаньте… Хватит…       «ты можешь отрицать реальноСть, но не можешь быть поЛностью ослЕПлённОй своей глупосТью, лошАдка…»                                     «такое медленное, СлОвно и Не бьётся вовсе…»                               «знаешь, что было бы, если Бы ему на самОм деЛе было на тебя не наплеватЬ?! ты бы сейчас не была здесь!»

«...»

      И сквозь этот сумасшедший ментальный шторм в ней вдруг забилась отчаянная, болезненная мысль: «Где… где я тебя слышала? Кто ты? Где я тебя видела?..»       «Смотри на меня, Люмин. Смотри… На меня… Люмин…»       Этот конкретный голос вдруг резко выделился среди общего хаоса. Он звучал удивительно мягко, спокойно и совсем рядом. Он не менял своего тембра, не прыгал из стороны в сторону и не отдалялся. В нём была пугающая, властная уверенность. И Люмин инстинктивно, цепляясь за него как за спасательный круг, попыталась сосредоточиться только на этих словах.       Чудо, но пульсирующая боль в висках действительно начала постепенно утихать. В ту же секунду девушка почувствовала мимолётное, прохладное прикосновение к своему лбу. Чьи-то невидимые, немного шершавые пальцы нежно, с удивительной осторожностью убрали растрепанные пшеничные волосы с её лица.       Страшные кровавые видения, стоявшие перед глазами, начали медленно бледнеть и таять вместе с утихающим шумом в голове. Взгляд Люмин на миг вернулся к реальности — она увидела смутные контуры вечерних деревьев, но веки тут же предательски поползли вниз под напором дикой усталости и тяжести этого ненормального, утомительного дня.       Когда безумный шторм из видений и голосов почти окончательно утих, Люмин почувствовала, что лежит на прохладной, слегка колючей земле. Острая лесная трава приятно холодила разгорячённую кожу, возвращая связь с реальностью.       Удерживая угасающее сознание самыми последними, жалкими остатками сил, Путешественница едва приоткрыла веки. Сквозь узкую щёлочку, превозмогая навалившуюся тяжесть, она сумела разглядеть в ночной темноте смутный силуэт, нависший прямо над ней.       Из сумрака собственного забвения на неё пристально смотрели антрацитовые, пугающе глубокие глаза. В этом немигающем взоре читалось странное, хищное торжество: обладатель этого взгляда упивался её беспомощностью и буквально пожирал её глазами.       — Теперь… Ты больше не уйдёшь от меня, лошадка, — это было последнее, что Люмин успела расслышать в угасающей тишине собственного сна.       Слова прозвучали удивительно мягко, почти ласково. Отчего-то именно сейчас, засыпая прямо на земле под этот вкрадчивый шёпот, Люмин была абсолютно уверена: теперь ночные кошмары её не настигнут. От этого странного, необъяснимого чувства уснуть хотелось ещё сильнее.        И в ту же секунду измученная Путешественница окончательно провалилась в глубокий, сладкий и спокойный сон, которого у неё не было уже очень давно.

***

      Комната была залита мягким светом, который ровным потоком лился сквозь слегка запыленное окно. Словно тёплое золотистое покрывало, солнечные лучи ложились на ноги Люмин, бережно согревая их. Воздух в спальне казался спёртым и прогретым, но это не вызывало отторжения — наоборот, такое ленивое тепло приятно наполняло лёгкие, словно обнимая изнутри. За окном приглушённо звенели птичьи голоса. Однако Люмин почти сразу поняла, что этот щебет — фальшивый. Звуки напоминали зацикленную запись, плоскую имитацию чего-то живого, которую она послушно слышала каждое утро на протяжении нескольких месяцев.       В ногах мирно сопела маленькая Паймон, повернув голову в сторону подруги. На её крошечном личике, прямо под закрытыми глазами, залегли тёмные, отчётливые тени — немой след сильной усталости и нескольких часов непрерывных, горьких слез.       Путешественница нахмурилась, тщетно пытаясь вспомнить, чем же закончился вчерашний день. В памяти остался лишь смазанный, пугающий обрывок: ей внезапно стало очень плохо, а потом она провалилась в глухой обморок. А ещё… ещё ей чудился чей-то голос. Почему-то в сознание отчётливо врезался грустный, почти обречённый тон, звучавший в этом странном, загадочном шёпоте. Но кому он принадлежал, она не знала. И не могла вспомнить.       За этими бесплодными размышлениями и ленивыми попытками снова уснуть незаметно время пролетело незаметно. Периодически Люмин приоткрывала веки и бесцельно уставлялась в тяжёлый деревянный потолок, нависавший прямо над постелью. Сейчас эти грубые доски почему-то пугали ее — казалось, будто старый дом сам смотрит ей прямо в душу, не отрывая тяжёлого, пристального взгляда.       Но, как ни странно, физически она чувствовала себя превосходно. Впервые за три месяца Люмин проснулась по-настоящему выспавшейся.       Это непривычное ощущение лёгкости в теле в какой-то степени даже опьяняло.       — УВА-А-А-А-А! — резко раздался внезапный, оглушительный рёв со стороны ног Путешественницы.       В ту же секунду Паймон со всех сил накинулась на Люмин, стиснув её в крепких, лишающих Люмин дыхания, объятиях, наполненных невероятной тоской. Фея рыдала навзрыд, сотрясаясь всем тельцем.       — Ты так испугала Паймон! Я так сильно переживала, когда ты ушла! А потом… а потом я тебя нашла, но ты долго не просыпалась… Паймон уже Архонт весть что себе напридумывала!       Малышка то и дело заикалась от сильного плача. Слова застревали у неё в горле тугим комом, который она судорожно пыталась сглотнуть, но слёзы душили её сильнее. Люмин же сидела в полном ступоре. Она совершенно не понимала, что происходит: события развивались слишком быстро, а летающая спутница с каждой секундой ревела всё громче и безутешнее.       — Паймон думала, что Люмин умерла-а-а… УВА-А-А-А!       Путешественница мягко улыбнулась и принялась нежно гладить подругу по белокурым растрепанным волосам. Фея мелко дрожала, уткнувшись лицом в её плечо, и изо всех сил сжимала крошечными кулачками одеяло, в которое Люмин была укутана. Эта детская, чистая преданность тронула сердце девушки.       — Ну всё, всё, тише… Я здесь, со мной всё в порядке, — Путешественница продолжала убаюкивающе гладить фею по голове, пытаясь унять чужую дрожь. — Всё будет хорошо.       Паймон вскоре немного успокоилась. Всхлипывая, она принялась виновато разглаживать ладошками большое мокрое пятно, которое оставила своими слезами на одеяле Путешественницы. Правда, пока у неё получалось только растереть влагу, сделав след ещё больше.       — Так… Что же всё-таки случилось? — этот вопрос сорвался с языка Люмин совершенно необдуманно. И едва произнеся его, она сразу почувствовала укол вины перед подругой.       — Что случилось? Что случилось?! А Паймон сейчас скажет тебе, что случилось! — маленькая спутница вдруг не шутку разозлилась.       Она бросила свои тщетные попытки высушить ткань, немного отлетела назад и, смешно рассекая воздух крошечными кулачками, принялась вовсю распекать Путешественницу:       — Ты просто взяла и сбежала! Я чуть с ума не сошла от страха! Паймон обыскала всю округу, облетела каждый кустик: и город, и лес, звала тебя, и звала, и звала! У всех прохожих спрашивала! Паймон понятия не имела, куда Люмин направилась… Паймон просто не понимала, почему Люмин ей не поверила…       Малышка выпалила всё это на одном дыхании и ненадолго умолкла, чтобы судорожно глотнуть воздуха.       — Паймон, послушай… — попыталась вставить слово Люмин.       — А потом… А потом я решила вернуться назад, проверить — вдруг ты одумалась и уже в Чайнике… И точно! Ты лежала там! Совсем близко от дома, прямо на голой земле под окнами!       Люмин потрясённо округлила глаза. На секунду в её мыслях воцарился полный хаос: она ведь точно помнила, что уходила далеко, что пряталась на шумных улицах Сумеру и бежала в лесную чащу… Зачем ей было возвращаться и падать на траву возле крыльца их с Паймон дома? В этой новой истории таилась какая-то странная, пугающая нестыковка. Паймон сразу заметила её замешательство и занервничала ещё сильнее.       — Что..? — опешила фея, и ее кулачки бессильно опустились. — Ты… ты ничего не помнишь?       — Я не шла обратно в Чайник, Паймон, — твёрдо ответила Люмин.       В этот момент перед её внутренним взором внезапно застыл смутный образ незнакомого юноши. Тот самый силуэт, который она видела в лесу прямо перед тем, как погрузиться в забытье.       — Меня кто-то принес сюда. Я абсолютно точно слышала чей-то голос…       — Голос? — фея заметно вздрогнула и отлетела на полшага назад. Было отчётливо видно, как она занервничала. — А он… он был знакомый? Ну, тебе?       — Не знаю… Нет… Или да… В голове какой-то сплошной туман, — Люмин подняла взгляд на спутницу и осеклась.       Паймон слишком резко затихла. Лицо маленькой феи в один миг побледнело и осунулось, а в глазах застыл такой дикий, первобытный страх, будто её поймали на страшном преступлении.       — Паймон, ты…       Договорить Путешественница не успела. Внутри её головы внезапно взорвалась дикая, ослепляющая боль — с такой силой, словно разум начали заживо перемалывать в кашу. Непонимание и все вопросы мгновенно отошли на второй план перед этой чистой агонией. Люмин судорожно схватилась руками за голову, сильнее всего сдавливая ломящие виски — там отдавало мучительнее всего. Из её груди вырвался глухой, надрывный стон. Она сжала зубы до скрежета, всеми силами пытаясь удержать подступающий к горлу крик.       — Что с тобой?! Люмин! — панически закричала Паймон. Она мгновенно забыла про свою осторожность, испуганно подлетела вплотную и положила дрожащие ручки на плечо подруги.       — Паймон, да что… Что вообще происходит со мной?! — с каждой секундой Путешественница всё глубже погружалась в этот бесконечный омут боли и страха. Сдерживаться больше не получалось — её голос сорвался на отчаянный, полный слёз крик. — Что ВЫ со мной сделали?! Что вы все от меня скрываете?! Аргх… как же раскалывается голова… Паймон! Паймон! Паймон?..       Люмин внезапно резко опустила руки. Боль словно отступила, оставив после себя звенящую, безумную пустоту. Девушка принялась судорожно, дико оглядываться по сторонам, выискивая кого-то в углах спальни, будто напрочь позабыла о существовании летающей рядом подруги.       — Люмин? Люмин, что с тобой? Кого ты ищешь? — фея от страха отлетела подальше, испуганно прижимаясь к стене.       Она выждала секунду и начала медленно, робко приближаться обратно, беззащитно протягивая крошечную ладошку к руке Путешественницы.       — Люмин, ответь Паймон…       Губы Путешественницы двигались невпопад. Она беззвучно, быстро что-то шептала, словно повторяла чужие, навязанные ей приказы. Фея подлетела почти вплотную. В момент, когда их пальцы соприкоснулись, Люмин дёрнулась и медленно повернула голову.       Сначала её взгляд был пустым, отрешённым и потерянным — так смотрят люди, лишившиеся чего-то самого дорогого в жизни. Но стоило ей заглянуть в испуганные глаза Паймон, как всё внутри Люмин переменилось. На дне её зрачков вспыхнула чистая, первобытная остервенелость. Безумная злость и жгучая ненависть исказили её черты — Люмин смотрела на фею так, словно перед ней стоял самый жестокий убийца. Брови Путешественницы грозно нахмурились, руки заходили ходуном, а губы растянулись в пугающем, хищном оскале.       Это было последнее, что Паймон успела увидеть.       В то же мгновение шею маленькой феи сдавила ужасающая, нечеловеческая сила. Малышка физически не смогла бы — да и просто не успела бы — оказать хоть какое-то сопротивление. Люмин коршуном накинулась на неё, мертвой хваткой обхватила тонкими пальцами беззащитное горло и с силой повалила подругу на деревянный пол, тяжело нависнув сверху.       — УМРИ! — истошно закричала Люмин, окончательно теряя человеческий облик. — УМРИ!       Это не было ни шуткой, ни сном. Путешественница никогда и ни на кого в своей жизни так не смотрела. Она никогда и никого не жаждала убить с такой дикой жестокостью.       Маленькая фея перестала пытаться понять мотивы подруги — сейчас это было уже неважно. Все её жалкие силы уходили лишь на то, чтобы хоть немного ослабить эту смертельную хватку. Но всё было тщетно. Даже после пяти месяцев, проведенных плашмя на кровати, закалённый в сотнях боёв воин оставался в сотни раз сильнее хрупкого тельца маленькой, беззащитной спутницы.       Пальцы Люмин стремительно сжимались на тонком горле всё крепче. Воздух закончился. Паймон поняла, что это конец. Её крошечные ручки бессильно упали на деревянный пол. Глаза феи медленно стекленели, застывая на пустом, безумном взгляде Путешественницы. Казалось, вот она — смерть, холодная и неизбежная.       Но тут дверь в спальню с оглушительным грохотом распахнулась, и мёртвая хватка Люмин резко ослабла.       Путешественницу буквально оттащило назад. Паймон начала судорожно ловить ртом воздух. В груди всё горело, а в горле застрял тугой ком, который она принялась отчаянно, до слёз выкашливать. Измученный мозг начал жадно насыщаться кислородом, из-за чего голова малышки мгновенно стала свинцово тяжелой.       Кое-как переведя дух, фея приоткрыла глаза и увидела Люмин, которая отчаянно сопротивлялась какой-то невидимой силе. Руки Путешественницы неестественно выламывались и двигались сами по себе, явно подчиняясь чужой воле, а не желанию самой девушки. От этой сдерживающей энергии исходил яркий, изумрудно-зелёный свет. В следующую секунду, словно тугие ветви или путы, зелёное сияние намертво обвилось вокруг тела Люмин. Девушка полностью потеряла способность двигаться. Ноги её подкосились, и она с глухим стуком грохнулась на пол.       И тут боковым зрением Паймон заметила Нахиду, которая стояла прямо над ней.       В позе Дендро Архонта читалось скрытое волнение. Но стоило маленькой властительнице заметить, что фея пытается разомкнуть губы, как она мгновенно перебила её, повелительно подняв ладонь:       — Лучше не говори ничего.       Паймон осознала, что её горло горит огнём, а голосовые связки полностью разбиты. Попытайся она издать хотя бы звук, из груди вырвался бы лишь хриплый, болезненный клёкот. Она послушно кивнула и перевела взгляд на Люмин. Нахида безмолвно последовала её примеру.       Путешественница мирно лежала на полу, безвольно уставившись стеклянными, лишёнными всяких мыслей глазами в половые доски.       Нахида медленно подошла к ней, опустилась на колени и аккуратно положила ладонь ей на лоб.       — Поспи… — негромко приказала она.       Из её пальцев мягкой волной полилось элементальное свечение. Под этим усыпляющим воздействием Люмин медленно прикрыла тяжёлые веки и почти сразу же глубоко, тяжело засопела. Архонт послушно отозвала зелёные оковы. Как только элементали исчезли, тело девушки окончательно обмякло на полу, полностью поддавшись земному притяжению.       Убедившись, что Путешественница крепко спит, Нахида вновь приблизилась к Паймон.       Внезапно Дендро Архонт началась двигаться фальшиво — на мгновение её жесты показались испуганной фее неестественными и чужими, чересчур задорными. Маленькая властительница присела на корточки, плавно склонив голову набок, и её аккуратные губы медленно изломились в самодовольной, отравляющей усмешке.       Этот оскал не мог принадлежать Нахиде. Это была улыбка кровожадного, пугающего своими узкими зрачками существа, которое только что безупречно отыграло чужую святость и наконец загнало беззащитную добычу в ловушку.       Из рук фальшивого божества вырвалась новая, яркая вспышка элементальной магии. Паймон охватили горькая обида и жгучее сочувствие к подруге. Она в последний раз перевела полный слёз взор с ненастоящей Нахиды на спящую Люмин. Не дав слезам пролиться, фея покорно закрыла веки, признавая своё полное поражение.       Ещё мгновение — и глухая темнота окончательно обуяла сознание малышки, утягивая её в глубокое беспамятство.       Как жаль, что после пробуждения Паймон уже не сможет вспомнить эту победную улыбку Сказителя.

***

      Ночь. Время, накрывающее мир тёмным одеялом; время, рождающее бесконечные сны; мгновения, которые уставший разум пролистывает за секунду. Именно за ночью неизменно приходит новый день, а за днём всегда снова наступает тьма — бесконечный круговорот, в котором ты барахтаешься, как выброшенная на сушу рыба, не в силах контролировать собственную жизнь. Ночь всегда приносит видения, а те оборачиваются кошмарами. Кошмары же олицетворяют твои самые сокровенные страхи — уродливую противоположность надежд и желаний.       — Как жестоко со стороны «божества мудрости» Буэр стереть результаты моих стараний… Не так ли? Сколько проблем возникает из-за какой-то мелкой промашки…       Люмин неохотно открыла слипшиеся веки. Первое, что она увидела — юношу невысокого роста, который сидел на подоконнике у распахнутого окна её спальни и задумчиво глядел куда-то вдаль. Лунный свет мягким полотном ложился на его красивое, словно безупречно очерченное лицо. Дующий с улицы ночной ветер плавно подбрасывал и снова опускал длинную черную вуаль, свисающую с его огромной круглой шляпы. Одну ногу парень запрокинул на деревянный подоконник, лениво облокотив на неё свою руку.       Люмин моментально отреагировала и сделала отчаянную попытку рвануть с кровати, но невидимые, призрачные путы тут же жёстко обвили всё её тело. В ту же секунду руки девушки оказались намертво заломлены за спиной. Двинуться было невозможно. Попытаться сказать хоть слово или закричать — тоже.       — Тсс… Какая предсказуемая, очаровательная строптивость, — приторно-сладко выдохнул незнакомец, и в его голосе послышалось искреннее, детское наслаждение. — Маленькая, глупая птичка бьётся в силках… Ты ведь совсем не меняешься, правда? Как обычно: сопротивляешься и не слушаешься.       Он медленно повернул голову и уставился прямо на Путешественницу. В его тёмных, бездонных глазах плясали безумные, лихорадочные огоньки, а тонкие губы растянулись в широкой, пугающей улыбке, источавшей чистый садизм. Люмин совершенно не понимала, что происходит и кто перед ней стоит, но интуиция кричала об одном: этот человек — враг. Её голова до сих пор раскалывалась от тупой боли — к счастью, уже не такой невыносимой, как во время дневного приступа.       — Не смотри на меня так, милая, — это слово он выделил с особенной, тягучей и ласковой издевкой, от которой по спине девушки пробежал ледяной озноб.       Она оторопела от такой интимной дерзости, но в следующую секунду нахмурилась еще сильнее, упрямо сжав челюсти. Её беззвучный бунт лишь раззадорил ночного гостя. Его улыбка стала шире.       — А то, глядишь, я не удержусь…       Незнакомец легко, абсолютно бесшумно спрыгнул с подоконника и застыл напротив кровати. Он двигался с пугающим изяществом, словно манерный актер на сцене театра. Люмин не отводила от него взгляда, напряжённо следя за каждым жестом. Его движения были пугающе утонченными. Казалось, он лениво скользит по тонкому лезвию, смакуя каждую секунду и получая искреннее удовольствие от чужого страха.       — Наверное, у тебя скопилось много вопросов, — юноша плавно, словно дирижёр, повёл тонкими пальцами в воздухе.       В ту же секунду Люмин почувствовала, как невидимая удавка на её лице слегка ослабла, освобождая рот. Но стоило ей набрать в грудь воздуха, собираясь позвать на помощь, как невидимые путы с глухим, фантомным хлопком затянулись обратно, намертво обрывая крик на полувздохе. Скарамучча тихо, издевательски рассмеялся.       — Предупрежу сразу: в этом доме сейчас находится только твоя летающая подружка, — он наклонился чуть ближе, и его вуаль едва прикоснулась к одеялу. — Будет так досадно, если её крошечное, тёплое горлышко хрустнет до того, как мы закончим наш разговор. Ты ведь не хочешь, чтобы я избавлялся от ненужных свидетелей нашей совсем короткой беседы? Ведь летает она… ах, как медленно.       Он удовлетворенно отступил от кровати, сделав лёгкий шаг назад, и вновь изящно очертил в воздухе воображаемый круг указательным пальцем. На какой-то краткий миг это плавное, гипнотическое движение по-настоящему приворожило Путешественницу. Тонкая пластика его рук завораживала, напоминая танец ядовитой змеи. Не успев додумать эту странную, пугающую мысль, Люмин почувствовала, как сдавливающий лицо невидимый кляп полностью исчез. Рот наконец-то освободился от оков, возвращая ей способность говорить.       — Кто ты? — этот вопрос действительно интересовал Путешественницу больше всего на свете. Её голос дрожал, но она отчаянно пыталась скрыть слабость.       — Кто я? — юноша, словно играючи роль в постановке, приложил ладонь к груди, притворно изображая глубокую обиду. — Ах, милая, я не уверен, что хоть одно из моих многочисленных, фальшивых имён способно вернуть свет в твою пустую голову.       Он не собирался отвечать на её вопрос, как и Люмин — сдаваться. Она сидела на постели, упрямо выпрямив спину, пока её чуть согнутые в коленях ноги и заломленные за спину руки были намертво стянуты невидимыми путами. Девушка невысоко вскинула подбородок и смерила незнакомца дерзким, требующим ответа взглядом. В её глазах не было ни капли страха или мольбы — лишь глухая, обжигающая злость и ледяное ожидание.       Сказитель поймал этот вызов, и его брови издевательски поползли вверх, а на губах заиграла сытая, хищная улыбка.       — Ох-хо… Какая спесь. Раз уж тебе так отчаянно хочется услышать это из моих уст, то почему бы и нет? — Сказитель вернул руку на грудь и плавно, изящно отставил ногу назад и отвесил Люмин шутовской, безупречный реверанс. — К твоим услугам: Сказитель. Бывший шестой Предвестник Её Величества Царицы. И, если тебе угодно, некогда милосердный правитель Сумеру.       — Сёки… — сорвалось с её губ тихое слово, вынырнувшее из самых глубин памяти. И уже тише, словно сомневаясь, Люмин добавила: — …но Ками?       На одну короткую долю секунды маска Предвестника треснула. Юноша застыл, и его лицо исказила мимолётная, брезгливая гримаса отвращения — крыло носа и верхняя губа судорожно дёрнулись вверх, выдав острую вспышку раздражения. Он явно не хотел слышать это имя.       Но мгновение ушло, и Сказитель снова взял себя в руки, пряча секундную слабость за напускным высокомерием.       — О-о-о! Ха-ха… — он медленно, с издёвкой зааплодировал, едва соприкасаясь ладонями. — Поразительно! Какая проницательность… Хоть Буэр и приложила все силы, чтобы избавить твою голову от любого упоминания обо мне, ты всё равно помнишь моё имя. Как мило.       Он закрыл лицо ладонью, и сквозь его пальцы вырвался глухой, лающий смешок.       «Он сумасшедший. Псих», — пронеслось в мыслях Люмин.       Смех Скарамуччи смолк в ту же секунду. Комната погрузилась в зловещую тишину. Парень медленно опустил руку, и Люмин похолодела: его лицо было абсолютно неподвижным, а на губах застыла жуткая, неестественная улыбка.       — Советую тебе следить за своими мыслями, лошадка, — тихо, почти ласково предупредил он, делая шаг к кровати. — Всё-таки ты так очаровательно беззащитна. Связана. Одна-одинешенька. Конечно, не считая этого пищащего летающего недоразумения за стеной.       — Не смей! — Люмин сорвалась на крик, но вовремя вспомнила про Паймон и яростно, до белых пятен на губах зашептала: — Не смей так говорить о моей подруге!       — Ох, какая драма! — Сказитель притворно заахал, всплеснув руками. В следующую секунду он скорчил издевательскую гримасу и пискляво, манерно перековеркал её собственный голос: — «Не смей так говорить о моей подруге!».       Он откровенно забавлялся её бессильной злостью и тихо похихикивал себе в ладонь, свободную руку положив на вздымающийся от смеха живот. Насладившись эффектом и тишиной, которую демонстрировала Люмин, Скарамучча внезапно наклонился к ней почти вплотную, так что его дыхание опалило её лицо, а тон стал вкрадчивым, ядовитым:       — Надо же… Не знал, что у лучших подружек принято выражать свою преданность так, как ты делала это совсем недавно. Накидываясь как раненый зверь. Пытаешься подражать мне, лошадка? Признаться, я польщён. Твои пальчики смотрелись на тощей шее на редкость… органично. Ха-ха-ха!       Этот громкий, безумный смех больно, словно раскалённая игла, ударил Люмин прямо в грудь.       Когда веселье утихло и Сказитель кончиком пальца изящно подтёр выступившую на краю глаза слезу, Люмин показалось, что его зрачки хищно блеснули в окутывающем комнату мраке — точно два ограненных драгоценных камня. В глубине её измученного сознания что-то отчаянно забилось. Этот взгляд был до боли, до крика ей знаком.       Путешественница в который раз оторопела, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       — Ты… Это был ты тогда… В лесу, когда мне стало плохо…       Казалось, увидев, как у Путешественницы осунулся взгляд, смех немного стих.       — Очаровательно, и правда... — рука, прикрывавшая лицо Сказителя, наконец плавно опустилась. По его чертам стало ясно: он до сих пор со всей искренностью забавляется каждым мгновением этой пытки. — Будь мы в приличном обществе, воспитанные девочки за такое спасение платили бы мне благодарностью. И очень щедрой. А ты даже «спасибо» выдавить из себя не можешь, так ещё и смотришь так, словно я должен просить у тебя прощения. Как некультурно.       — Я не просила тебя об этом, — сказала как отрезала Путешественница и упрямо отвела взгляд в сторону, отказываясь смотреть на него.       Это была её ошибка.       Спустя несколько мучительных мгновений Люмин почувствовала, как призрачные верёвки начали сдавливать её тело с новой, удвоенной силой. Невидимые путы грубо, рывком опрокинули ее навзничь на кровать, и снова закрыли её рот. На секунду перед глазами промелькнул деревянный потолок, но уже в следующий миг его полностью заслонило подозрительно довольное, торжествующее лицо Сказителя.       Он властно нависал прямо над ней, тяжело опершись ладонями о матрас по обе стороны от её головы. С помощью элементальной энергии он намертво зафиксировал её лицо, не позволяя Люмин отвернуться или смотреть куда-либо, кроме его собственных сияющих глаз.       Но даже в таком беспомощном положении она упрямо пыталась отводить взор от его пожирающих, гипнотических глаз. Ощущение странной, удушливой стеснительности и твёрдое убеждение, что Сказитель способен подчинить себе её волю одним лишь взглядом, не покидали Путешественницу.       — Слишком много дерзости для твоего положения, милая. Избавь меня от скучной необходимости снова делать тебе больно, — Сказитель отпрянул и присел, опёршись на свои голени. Он ненадолго отвёл взор к окну, лениво перебирая пальцами, будто о чём-то задумавшись. — Хотя… хорошая порция страданий послужила бы отличной встряской.       Люмин не могла ответить ему физически, поэтому все силы она бросила на то, чтобы контролировать собственный разум. До ужаса боясь, что Сказитель действительно умеет читать чужие мысли. Но прятать эмоции за глухой стеной, когда сердце колотится в самом горле, — задача почти невыполнимая, особенно без привычки.       «Я тебя не знаю… Я вижу тебя в первый раз в жизни», — как заклинание, упрямо повторяла у себя в голове девушка, пытаясь поверить в собственную ложь.       Скарамучча медленно повернул к ней голову. Её напускное, каменное безразличие развлекло его ещё сильнее. Юноша тихо, по-детски прыснул в кулак, а затем комната наполнилась его звонким, издевательским смехом.       — Пф. Ха-ха! — он прикрыл ладонью рот, мелко сотрясаясь от веселья. — Кого ты пытаешься обмануть, милая? Да у тебя же на лице всё написано!       Он наклонился к ней ближе, почти касаясь её щеки своими губами, и его голос стал вкрадчивым, ядовитым:       — Твои глаза мечутся, дыхание спирает… Ты ведь понятия не имеешь, кто я, зачем я здесь и почему реальность вокруг тебя трещит по швам, верно?       Казалось, он в точности повторил её собственные мысли, только в своей красноречивой манере. Против своей воли Люмин почувствовала, как к щекам прилила горячая кровь. Она густо покраснела от бессильной ярости и стыда.       Сказитель слегка отстранился, с видимым удовольствием разглядывая её раскрасневшееся лицо, выдавшее всю открытость и уязвимость её мыслей. Девушка была уверена, что умеет безупречно владеть своими эмоциями, но этот псих расколол её уверенность, даже не напрягаясь.       — Нарисуй мне хотя бы каплю подлинного понимания на своём лице, лошадка, — сохраняя хищный, упивающийся смущением взгляд, промурлыкал Предвестник. — А то мне становится скучно от твоей глупой растерянности.       Путешественница искренне не понимала, как он это делает. Как у него получается выводить её из себя, словно по щелчку пальцев? Внутри нарастало горькое, тяжёлое смирение со своей полной беспомощностью. Она была словно в капкане.       — Ладно, так и правда неинтересно, — Предвестник по-прежнему не шевелился, продолжая властно нависать над Люмин, но одним мысленным приказом освободил её рот от невидимых оков. — Внимаю тебе. Говори.       — Я впе... Кха-кха! — слюна и перехваченное от паники дыхание помешали девушке договорить. Ей потребовалось некоторое время, чтобы шумно, мучительно откашляться и вернуть контроль над голосом. — Я впервые вижу тебя…       — А уверена ли ты в этом? — вкрадчиво перебил её юноша. — Не потому ли, что та летающая карлица и Кусанали врали тебе, ты решила так опрометчиво сбежать из этого дома? Не сделай ты этого глупого шага, до сих пор бы блаженствовала в своём уютном незнании.       Сказитель картинно отвёл от неё взор, надув губы, будто его искренне обидело её недоверие.       Люмин похолодела. Догадка, вспыхнувшая в её голове, оказалась страшнее любых кошмаров.       — Ты… Ты всё это время следил за мной?       Сказитель посмотрел на неё снова — на этот раз заискивающе, с какой-то пугающей, интимной прелестью. Не отрывая от пленницы тёмного, затягивающего взора, он изящным жестом снял свою шляпу. Та, поймав вуалью лёгкий ночной сквозняк, бесшумно опустилась на пол. Освободившись от головного убора, юноша стал медленно, тягуче приближаться к беззащитной шее девушки. Из-за близости его фантомного присутствия голова Люмин затрещала по швам с новой силой. От этой дикой, раскалывающей виски боли тело Путешественницы невольно зашлось в крупной дрожи.       — Какое знакомое наваждение… Эта дрожь, тяжёлая одышка, этот запах, — вкрадчиво прошептал Предвестник прямо ей в кожу.       Он прикоснулся ледяными, сухими губами к выгнувшейся женской шее.       Девушка зажмурилась, чувствуя, как над ней безраздельно восседает голодный, почуявший кровь волк. От этих пугающих, интимных прикосновений в мысли подступила похоть, но лишь на короткое мгновение. После, совершенно бесцеремонно, мысли начали путаться и голова до тошноты разболелась. Перед глазами безумным калейдоскопом снова начали вспыхивать чужие образы и отрывки смазанных сцен, но Люмин всё еще не могла разобрать, были это её настоящие воспоминания или очередной бред.       Сказитель нехотя отодвинулся от неё, почуя болючую агонию сквозь еле слышные стоны и напряжение шеи. Он взглядом остановился на её лице и с некоторой издёвкой разглядывал невыносимую муку своей жертвы.       — Что, воспоминания так и хотят вырваться наружу? — хищно ухмыльнулся юноша.       Он плавно притянул руку и прижал два прохладных пальца к горячему лбу Люмин — точно туда, где боль пульсировала сильнее всего.       — Запомни этот момент, лошадка. Запомни и засыпай…       В ту же секунду вглубь её черепа мягко ударила тёплая волна элементальной энергии. Вслед за ней в измученный разум Люмин мгновенно хлынуло долгожданное спокойствие и умиротворение. Боль отступила. Всё прекратилось в один миг — словно и не было никогда этого страшного дня, дневных кошмаров и кровавых видений. И странного, наполненного сдерживаемыми стонами, вечера.       Сознание девушки покорно угасло, утягивая её в темноту.

***

      Люмин распахнула глаза, когда солнце уже стояло высоко в зените. Каждая мышца в теле не переставая ныла тупой, тягучей болью. Судорожно осмотрев свои руки и живот, девушка обнаружила несколько длинных, багровых синяков — это было неопровержимым доказательством того, что ночной визит незнакомца не был очередным сумасшедшим видением.       Она совершенно не знала, что думать. Слишком многое происходило в реальности, а еще больше — в её раскалывающейся голове. Кое-как приподнявшись, Люмин оперлась ладонями о матрас. Всё тело казалось свинцово тяжелым. Не передать словами, как сильно она устала за эти сутки. Но было и то, что искренне радовало: кошмары наконец-то отступили на второй план. За столь долгое время она снова почувствовала себя по-настоящему выспавшейся, хоть и смертельно изнуренной.       Люмин бессильно плюхнулась обратно на подушки, на короткое мгновение облегчённо улыбнулась и снова задремала.       Разбудило её ласковое, немного взволнованное «Я могу войти?», раздавшееся из-за двери. Это была Паймон. Путешественница неохотно простонала что-то невнятное, отдаленно похожее на «Войди», и лениво перевернулась на другой бок, упрямо повернувшись спиной к входу.       Она отчётливо слышала, как спутница влетела в спальню и с лёгким стуком поставила что-то на прикроватную тумбочку. Люмин долго собиралась с мыслями, пересиливая себя, чтобы спросить о самом главном. Ей до дрожи хотелось узнать, как Паймон себя чувствует после вчерашнего нападения.       — Тебе… не опасно находиться со мной? — это всё, что смогла выдавить из себя Путешественница, когда фея уже развернулась, собираясь покинуть комнату.       Несколько секунд глухого, натянутого молчания между подругами показались Люмин вечностью.       — Нахида сказала, — наконец тихо начала Паймон, и в её голосе проскользнула пугливая обречённость. — Что больше ничего страшного не случится. Ты просто переутомилась.       И снова в спальне повисла гробовая тишина. Малышка безропотно парила около приоткрытой двери, словно застывшее привидение, и покорно ждала хоть какого-то ответа от подруги.       — Боишься меня? — с глубокой горечью в голосе прошептала девушка, не оборачиваясь.       — Я принесла тебе немного еды. Пожалуйста, поешь, — тихо ушла от ответа фея и бесшумно прикрыла за собой дверь, оставляя Люмин в полном одиночестве.       Путешественницу со всей силой душила проснувшаяся совесть. В животе неприятно, тошнотворно клокотало, а в виски тяжёлыми волнами отдавала знакомая пульсирующая боль. Мутные воспоминания о вчерашнем приступе безумия вызывали у неё дикое чувство омерзения к самой себе. Ведь в тот страшный миг в её сознании не осталось ничего человеческого — только слепые, яростные инстинкты самосохранения. Это тёмное, первобытное чувство смутно что-то напоминало, но Люмин никак не могла ухватить эту мысль за хвост.       Спросить у Паймон, придёт ли сегодня Дендро Архонт проведать её, так и не удалось. Но Путешественница до сих пор размышляла, стоит ли вообще рассказывать Нахиде о Предвестнике.       Её мысли хаотично метались. С одной стороны, внутри бушевал неописуемый, липкий страх перед ночным гостем, но с другой — в душе наконец-то воцарилось долгожданное спокойствие. Это был второй раз за последние несколько месяцев, когда Люмин смогла выспаться и провести ночь без жутких фантомных кошмаров. И оба раза странное облегчение наступало исключительно после встречи со Сказителем. Делал ли он подобное специально, или его присутствие действовало на неё неосознанно — она понятия не имела.       В итоге Люмин приняла решение: она посмотрит, что принесёт ей грядущая ночь, и пока сохранит появление загадочного незнакомца в тайне от Нахиды.       Впереди её ожидал долгий, скучный день, до краёв наполненный тоской и ожиданием темноты. В каком-то приятном предвкушении она начала ожидать вечера, который принесёт ей новую встречу с незнакомцем.

***

      На этот раз Люмин проснулась ночью сама, без хриплого крика и удушья. Её разбудило знакомое, тугое чувство за спиной — словно запястья снова намертво стянули невидимые верёвки. Она поняла: таинственный ночной гость, зовущий себя Предвестником, вернулся. Чуть приоткрыв веки, девушка разглядела его одинокий силуэт, неподвижно застывший у распахнутого окна.       Странно, но в этот раз его пугающее присутствие не показалось ей чем-то неестественным. В глубине души шевельнулось жуткое ощущение, будто всё именно так и должно быть. Пересилив робость, Люмин решила завязать разговор первой:       — Почему Паймон врала мне?       — И почему же ты спрашиваешь об этом меня? — с издевательским любопытством протянул Сказитель, медленно оборачиваясь к постели. На его лице снова играла едва заметная, хищная ухмылка.       — А почему бы и нет? — ненадолго задумавшись, буркнула Люмин, упрямо вскинув подбородок. Ей больше не у кого было искать правду.       — Хо-о… — юноша сделал тихий, тягучий вдох, и в его глазах зажёгся опасный, лихорадочный интерес. Он плавно, словно кошка, сделал шаг к кровати. — А на что ты готова пойти, чтобы услышать ответ?       — Если ты чего-то ждешь от меня… то не дождешься, — упрямо выдохнула она, пытаясь вернуть голосу былую твердость.       Люмин искоса покосилась на него. Его мотивы оставались для неё полной загадкой. Зачем он приходит? Чего добивается? Но Путешественница прекрасно понимала: расспрашивать его в лоб бесполезно. Предвестник явно не из тех, кто станет отвечать на вопросы «за просто так», без щедрой платы. Она до боли закусила губу от бессильного раздражения и отвернулась к стене.       Путешественница невольно вспомнила вчерашнюю ночь. В груди предательски шевельнулось томительное предвкушение того, что должно произойти сейчас. Естественно, эти пугающие, постыдные чувства она попыталась как можно скорее отогнать прочь.       Ведь так будет правильно.       Как ни посмотри, их связь — если эти ночные визиты вообще можно было назвать связью — держалась исключительно на его глумливом, извращённом любопытстве.       — Твои мысли снова заводят тебя совсем не туда, — издевательски съязвил Сказитель, ловя её минутное замешательство. — Пожалуй, в моём присутствии тебе стоит думать совершенно о других вещах, лошадка.       — И о чём же? — вкрадчиво, с глухим упреком спросила Люмин, резко повернув к нему голову.       Один из уголков губ Сказителя пополз вверх, и его лицо озарилось насмешливой, триумфальной радостью. Словно хищник, загнавший жертву в угол, он медленно подошёл к сидящей на кровати Путешественнице. Юноша наклонился, вглядываясь в её глаза, до краёв наполненные бессильной, кипящей яростью. Люмин неотрывно следила за каждым его движением, будто выжидала идеальный момент, чтобы нанести ответный удар. Но что она, связанная и беспомощная, могла ему противопоставить? Одну лишь былую гордость и честь… да и те на донышке стакана.       Странник особенно нежно прикоснулся к подбородку девушки, подойдя к ней чуть ли не вплотную. Люмин тут же дёрнулась, отбросив голову назад, подальше от его прохладных, застывших пальцев. На мгновение Предвестник замер. Его глаза опасно расширились — он словно выжидал, когда глупая жертва сама осознает, насколько роковую ошибку только что совершила.       Не успела Люмин даже вздрогнуть, как её шею намертво сдавили исхудалые, цепкие пальцы юноши. Одним резким движением он впечатал ее в кровать; хватка была настолько сильной, что тело Путешественницы едва ли не утопало в прогибающихся пружинах матраса. Она беспомощно, отчаянно задвигала бедрами в бесплодной попытке освободить заломленные за спиной руки, но всё было бесполезно.       «И это… Это всего лишь сила одной его руки…» — с ужасом осознала девушка, ловя ртом уходящий воздух.       — Скажи же, ну разве так не скучно? — довольно промурлыкал надсадно нависающий над ней голос.       В то же мгновение призрачные веревки на её запястьях растаяли. Освободившись, Люмин резко, вкладывая в это движение всю свою ярость, вцепилась обеими руками в запястье, сжимающее ее горло. Сначала она попыталась разжать его мертвую хватку, а затем, теряя контроль, до крови вонзила ногти в его предплечье. Не добившись ровным счетом ничего, Путешественница замахнулась, пытаясь полоснуть ногтями по бледному лицу Сказителя.       Тот среагировал мгновенно: свободной рукой он перехватил её тонкое запястье на взлёте и сжал кости с такой яростью, что девушка хрипло, болезненно взвизгнула.       Всё было тщетно. Хватка на шее не ослабевала ни на секунду, в глазах начинало темнеть, а воздуха в легких становилось всё меньше.       — Только представь, как было страшно бедняжке вчера, когда до неизбежной смерти оставался всего один короткий вздох, — Сказитель сжал её запястье ещё сильнее, заставляя тонкие кости хрустнуть.       В его антрацитовых зрачках полыхнул безумный, голодный огонь. Он пожирал свою пленницу глазами: сейчас она казалась ему настолько сладкой и манящей, что оторваться от этого зрелища было выше его сил.       Лицо Люмин исказилось в немой, отчаянной мольбе. В её широко распахнутых глазах застыл такой дикий ужас, который красноречивее любых слов умолял: «Я сделаю всё, что ты скажешь, только отпусти… прошу…».       Даже не доводя пытку до пика, Предвестник резко разжал пальцы. Он остался восседать сверху, с циничным удовольствием наблюдая за её судорожными попытками вернуться к жизни.       Люмин мгновенно перевернулась на бок. Судорожно зажимая ладонями рот, она громко, надрывно захрипела. В разодранном горле стоял тугой ком, который неприятно, остро колол шею изнутри. Пытаясь поймать ртом уходящий воздух, Путешественница бессильно откинулась на спину. Её грудная клетка ходила ходуном, содрогаясь в едва заметной, колотящей дрожи. Из уголка губ на бледную щеку потекла тонкая струйка слюны.       — Жалкое зрелище, лошадка, — Сказитель протянул руку и подушечкой большого пальца медленно, бережно стёр влажный след с её лица. — Наблюдать за твоими смешными попытками мне понравиться — одно удовольствие.       Он поднёс руку к лицу и неторопливо, извращенно прошелся языком по своей коже, слизывая добычу. Каждым своим движением и торжествующим взором он буквально заявлял: «Не пропадать же такому лакомству».       «Больной ублюдок…» — сквозь пелену слез и удушья яростно прошипела у себя в голове Люмин, содрогаясь от приятного омерзения.       — Какая же ты двуличная. Лицемерка во плоти, — Сказитель перехватил руки девушки и одним жёстким движением зафиксировал её запястья над головой, намертво впечатав в подушки. — Мне даже мысли твои читать не нужно, всё и так видно как на ладони. Ты от меня ничего не сможешь скрыть, как бы ни старалась. Я отчётливо слышу за всей твоей напускной злобой что-то совершенно неприличное, Люмин.       — Вздор! — яростно оборвала Путешественница его издевательскую тираду, пытаясь вырваться.       — Продолжаешь тешить себя жалкими остатками целомудренности, хотя её у тебя давно не осталось, — Предвестник придвинулся вплотную к её уху, обжигая кожу ледяным, вкрадчивым шепотом. — Избавь меня от этой глупой игры в любезности, милая. Твои подлинные желания лежат на поверхности — они отдаются в моей голове твоими сладкими стонами.       Путешественница совершенно не понимала, что он несёт. Разум отказывался верить в этот бред, но её собственное тело… тело извращённо предавало её. Подсознательно подстраиваясь под чужие прикосновения, Люмин неосознанно выгибала спину и едва заметно перебирала бедрами, стремясь навстречу его рукам. Она отчаянно злилась, но с каждой секундой её всё сильнее охватывало безумное, первобытное желание поддаться этой силе. Всё это уродливо отражалось на её лице: в ненасытном и одновременно испуганном взоре, в лихорадочной дрожи искусанных губ.       Она сама, бездумно и слепо, выдавала себя с потрохами.       Сказитель выдержал небольшую, зловещую паузу. Застыв у самого лица девушки, он затаил дыхание, чтобы сполна насладиться победой — услышать еле различимые, задушенные звуки наслаждения, невольно исходящие из её сжатого горла. Он видел, как Люмин жадно, судорожно сглотнула, замерев в томительном ожидании того, что Предвестник сделает дальше.       — Неужели ты совсем не помнишь, как нам было хорошо там, в нашем маленьком доме? — его шёпот под её ухо пробирал до костей. — Ты ведь так искусно дразнила меня, так отчаянно пыталась доставить мне удовольствие. Так сладко стонала, хотя я почти ничего для этого не делал.       Сказитель ненадолго умолк.       Люмин была абсолютно уверена, что в эту секунду Предвестник самодовольно скалится в темноте, упиваясь её шоком.       — Или, может, твоё тело тоскует по другому? По тому, как бесстыдно, словно последняя потаскуха, ты молила меня не останавливаться, когда я грубо, до крови вжимал в тебя пальцы? Расскажи, как сильно тебе нравилось, насколько ты была влажная, как сильно дрожала под моими ласками, когда я пропускал сквозь тебя разряды тока? Ты выла и трепыхалась подо мной от невыносимого, дикого экстаза, не в силах сдержать этот спазм. Твой сок стекал по ногам, капая на холодный пол, а ты всё продолжала дрожать и требовать ещё внутри своих мыслей… Какая же это была упоительная, чистая похоть.       Отодвинув от неё своё лицо, он принялся с наслаждением разглядывать раскрасневшееся лицо девушки. Её реакция ничуть его не удивила, но заставила содрогнуться в тихом, безудержном веселье. Юноша изящно прикрыл рот ладонью, сдерживая смех. Сдавленное довольство отражалось в прищуренных, зацикленных зрачках, которые словно приклеились к Путешественнице. Он жадно ловил каждое её скованное движение, каждую попытку подавить дрожь, её бегающий в панике взор и подрагивающие губы. Его завораживал этот хаос в её голове, где без остановки пульсировал один-единственный вопрос: «Почему? Почему? Почему?».       Это зрелище пробуждало в нём всё самое темное. Пробуждало его как изощрённого мучителя, как безумца, одновременно любящего и ненавидящего каждую черту Люмин, как мужчину, который вопреки всему оставался желанным в её мыслях.       Он улыбался — мелко, порочно и жестоко. То, что должно было вызывать у нормального человека лишь глухое отторжение, сейчас играло по его указке, перебирая чувства Путешественницы, словно оголённые струны. Скарамучча цеплял их ногтями, с каждым разом натягивая всё сильнее, с единственной целью — заставить их лопнуть. Люмин смотрела на него изнеможённо, полностью опустошённая этой атакой. Она была готова поверить любой лжи, способной подарить ей хотя бы призрачную надежду. Она больше не могла контролировать собственный разум или хотя бы просто разобраться в себе. И вправду… жалкая кукла.       И снова. Внутри собственных мыслей с новой силой взорвалась раскалывающая голову боль. Казалось, эта агония была бесконечной, словно виски не переставали ломить никогда в жизни — и словно именно так всё и должно быть. Люмин никак не покидало навязчивое, удушающее чувство дежавю. Но, вспоминая прошлую ночь, она отчётливо понимала: ей отчаянно не хотелось, чтобы всё прекратилось прямо сейчас.       По крайней мере, точно не в это мгновение.       Сказитель затаился, хищно наблюдая за тем, как Путешественница постепенно теряет осязаемую связь с реальностью. Но в его собственной груди вдруг странно, уродливо заиграло глухое ощущение неудовлетворенности. Ему внезапно надоело играть в эти бесконечные, изнурительные попытки вернуть ей память. Хоть в этом глумливом аттракционе и было нечто чертовски забавное, его терпение подходило к концу.       — Тс, — раздраженно шикнул Предвестник, мгновенно стерев манерную улыбку. Лицо его сделалось холодным и безжизненным. — Как же тошнит от этого.       Юноша уже замахнулся, собираясь привычным жестом приставить прохладные пальцы ко лбу Люмин и усыпить её, как вдруг девушка сделала то, чего он никак не ожидал. Собрав в кулак остатки воли, она с поразительной, неожиданно огромной силой рванулась вперед и намертво перехватила его ладонь за запястье, судорожно приподнявшись на колени.       — Не… Не смей! — преодолевая слепую муку и сильно запинаясь, прохрипела Путешественница ему прямо в лицо.       — Хо-о… — Сказитель почти промурлыкал этот звук, и в его зрачках вновь вспыхнул лихорадочный азарт. — Как я и думал. У твоего тела память гораздо лучше, чем у тебя самой.       — Мне… Нужны ответы…       — Неужели жить в неведении настолько тяжело? — с жгучим, искренним разочарованием спросил Предвестник, наклоняясь к ней вплотную. — Настолько, что ты готова добровольно глотать эту разрывающую виски боль, лишь бы выдавить из меня пару слов?       Он не отрывал от неё глаз, но в самых дальних, скрытых нотах его изломанного голоса уже вовсю играла безумная, жадная заинтересованность.       — Прошу… Не хочу… Не хочу засыпать… Я… — Люмин отчаянно боролась со вспыхивающими перед глазами видениями, пытаясь расшифровать их или хотя бы выстроить в хронологическом порядке.       Грань окончательно стёрлась: она больше не понимала, где реальность, а где — обманчивые образы в её голове. Пальцы, судорожно сжимавшие запястье Сказителя, бессильно разжались. Силы иссякли, и девушка приготовилась к тому, что сейчас её разум снова насильно погрузят во тьму.       Но вместо ожидаемого прикосновения его холодных пальцев Люмин внезапно почувствовала обжигающий, невероятно мягкий и сладкий, точно сахарная вата, поцелуй.       В её рот безжалостно, без малейшего спроса проник настойчивый язык юноши, и Путешественница беспомощно распласталась в его внезапных объятиях. От тела Предвестника по-прежнему веяло могильной прохладой, но его губы, извивающиеся в страстном, изощрённом танце, словно пылали, делясь с ней благоговейным, спасительным теплом.       Его пальцы ласковым, непрерывным потоком проскользнули сквозь пшеничные волосы Люмин. От этого интимного прикосновения по её телу прокатилась волна странного, необъяснимо нежного тремора, отозвавшегося в самом низу живота. Колени девушки подкосились, окончательно отказываясь держать вес, и её сознание медленно утонуло в звенящем, безмолвном покое.       Когда их губы наконец разомкнулись, Люмин почувствовала, как её плечи бережно подхватили крепкие мужские руки. Сказитель с удивительной, почти пугающей нежностью и какой-то скрытой, детской наивностью уложил её обратно на мягкую кровать.       — Сладких снов, лошадка… — бархатистый голос раскатался эхом в её гаснущем разуме, и Люмин окончательно провалилась в глубокое, беспамятное забытье. — До встречи завтра...

***

      Люмин никак не могла понять, что с ней происходит. Ложь, в которой Нахида с Паймон усердно топили её три долгих месяца, постоянные недомолвки, внезапно вспыхивающие в голове видения… И Сказитель, приходящий под покровом темноты, перед которым её тело послушно растекалось в постыдных, приятных судорогах. В её жизни воцарился полный хаос. Единственная подруга теперь панически боялась её и наотрез отказывалась общаться, а Нахиде Люмин так и не решилась рассказать о том, что творится с ней по ночам.       — А как же твой горячо любимый брат? — глухим, обволакивающим голосом поинтересовался Сказитель, нарушая тишину.       Путешественница застыла, упрямо сжав губы, и не смогла вымолвить ни слова. Если не брать в расчет Паймон, Итэр оставался единственным по-настоящему близким человеком во всей вселенной. Внутри сам собой назревал болезненный вопрос: оказалась бы она в таком ужасном состоянии, будь брат сейчас рядом с ней?       «Если бы ты была ему нужна, если бы твое глупое, ничтожное существование имело для него хоть какую-то ценность… неужели ты думаешь, он оставил бы тебя гнить здесь?» — прокричал голос в самых потаённых закромах её сознания.       Но на этот раз Люмин не испугалась. Теперь она могла понять, кому принадлежит этот жестокий, выжигающий её душу крик — Сказителю.       Удивительно, но теперь чужие фразы и картинки, внезапно прорывающиеся перед её взором, больше не причиняли прежней невыносимой муки. Она постепенно, шаг за шагом, начинала принимать их как свои подлинные воспоминания. Ей отчаянно хотелось вспомнить, почему её так непреодолимо тянет к этому пугающему образу — загадочный, приносящий с собой правду и трепыхания собственного, изломанного «я». Хотелось наконец узнать, что именно связывает их в туманном прошлом, и почему один только его голос вызывает в теле такую сильную, неконтролируемую дрожь — колющую, но парадоксально приятную.       — Его… Его нет… — обречённо ответила Люмин, сгорая от гнетущей, необъяснимой стыдливости, и сама не понимая, почему признаётся в этом вслух.       — Неужели я слышу это? — Сказитель с силой ударил ладонями по матрасу по обе стороны от сидящей девушки, резко пригнувшись к её лицу.       Каждая чёрточка его бледного лица сейчас выражала неодолимое, брезгливое отвращение.       — Так где же твоя хвалёная «вера», которой ты так отчаянно бахвалилась передо мной? Где твой непоколебимый, гордый дух, который, словно дурь, намертво засел в твоём теле? Неужели это всё, на что тебя хватило?       В мыслях Путешественницы всплыл Сказитель, его образ. Мучитель, любовник. Тот, кто открыл правду, тот, кто помог ей окончательно сойти с ума. Это было лишь навязчивое, пугающее её нутро наваждение. В её голове, в мыслях перед тем, как обратиться к кому-то, Архонтов, брата, Паймон больше не было. Был только он. Он был всеми сразу.       — Отвратительно, — Сказитель резко выпрямился, брезгливо глядя на неё сверху вниз.       Люмин не понимала, прочитал ли он эти её мятежные мысли, но это было уже совершенно неважно. К ней пришло чёткое, пугающее осознание: он знает про неё абсолютно всё. Казалось, он понимает её суть гораздо лучше, чем она сама, а вот она про него не знает ровным счетом ничего.       — Кто я для тебя? — невзначай, без капли прежней злобы и даже как-то равнодушно спросила Люмин, поднимая на него пустой взгляд.       На мгновение лицо Сказителя дрогнуло. На нём проступил странный, выстраданный интерес, сменившийся искренним, пугливым непониманиием — словно он сам не знал подлинного ответа на этот вопрос. Но секундная слабость исчезла так же быстро, как и появилась, плавно перетекая в привычную, насмешливую ласку.       — Ты — мой сорвавшийся эксперимент. Ты — чистое выражение моей злобы к людям. Олицетворение всего, что меня так сильно бесит и раздражает, — Сказитель резко скрестил руки на груди и отвернулся к окну, о чем-то тяжело задумавшись. — Ненавижу абсолютно всё, что в тебе есть. Твою наигранную, тошнотворную справедливость ко всем подряд. Меня буквально выворачивает от этого. Вечно выставляешь себя святой, каноничным идеалом героя… Я так хотел сломить твой дух. Сделать тебя своей ручной вещью, а потом разбить так же легко, как хрустальную куклу.       И бросить в грязь. Точно так же, как когда-то бросили его самого.       Он замолчал, оборвав фразу на полуслове. Путешественница до сих пор видела лишь его напряженную спину и затылок. Казалось, Сказитель просто физически не хотел, чтобы прямо сейчас Люмин заглянула в его глаза, источающие леденящую, бессильную злобу.       — Мы оба — лишь пешки, — после долгой паузы глухо продолжил юноша, и его отчаянный, надломленный голос едва вибрировал в тишине. — Всё в этом проклятом мире устроено точно так же, как в твоей Обители. Что фальшивое небо над головой, что люди вокруг, что эти бесполезные, глупые чувства — всё сплошной обман. Жалкая имитация, дешёвое представление, созданное лишь для того, чтобы ненадолго позабавить Селестию. Мы — их персональный театр, брошенный без кукловода. Да и сама Селестия, возможно, лишь чья-то марионетка. В этом мире нет правды.       Он до побелевших костяшек, до сильной дрожи сжал собственную ладонь в кулак. Путешественница отчётливо видела это безмолвное проявление его внутренней боли. Но ей было абсолютно нечего ему сказать. Люмин молча смотрела на его силуэт, чувствуя, как их общее, изломанное безумие окончательно затягивает её на самое дно.       — Будь я твоим братом, никогда бы не бросил. Будь я тобой, никогда бы не простил. Возненавидел, жаждал его страданий, стремился убить — да. Удивляюсь твоей наивной глупости. Даже сейчас ты стыдишься собственных мыслей. А знаешь почему? — Предвестник метнул взгляд к Люмин, и одной из рук вцепился в девичье плечо, притянул её к себе. — Потому что в глубине души отчётливо понимаешь, какая ты глупая и упрямая. Ты цепляешься за выдуманную гордость лишь из прихоти, боясь забрать свои слова назад. Твоя «вера» ничем не обоснована, твоя «справедливость» существует только в твоей голове, а ты, как герой, всего лишь являешься безвольной пешкой, пляшущей под дудку братца, которому на тебя наплевать.       Он смотрел на неё остервенело, словно изголодавшийся хищник, жажды которого не утолить. Сказитель жёстко фиксировал её лицо, не позволяя опустить взор, и грубо дёргал за плечо каждый раз, когда Люмин пыталась склонить голову в слепом, трусливом отрицании. Он больше не собирался давать ей права убегать от реальности.       А Люмин… Люмин неотрывно смотрела в его антрацитовые, безумные глаза, чувствуя, как внутри неё, вперемешку с постыдным благоговением, закипает чистая, первобытная ярость. Но не к своему мучителю. А ко всем, кто окружал её, проявлял к ней «заботу» только лишь потому, что она удобна. Потому, что она герой. Потому, что ей предрешено всех спасти. Паймон, Нахида, Итэр. Их имена отзывались в её голове как что-то омерзительное.       — Что вообще тобой движет сейчас? О чём ты думаешь, когда только просыпаешься, что заставляет тебя встать с кровати, когда твоё существование настолько жалко? — Сказитель с силой толкнул девушку от себя.       От этого резкого толчка Люмин не удержалась и повалилась навзничь, в последний момент успев опереться на локти, чтобы окончательно не рухнуть на матрас.       — Отвечай мне! — приказал он, нависая над ней.       Она молчала, упрямо сжав губы. У нее не осталось сил, чтобы спорить с его удушающей правдой, которая медленно, но верно становилась её единственной религией.       — Ты совсем не меняешься, — брезгливо выдохнул Сказитель, кривя губы. — Упрямая, глупая дура.       Предвестник в безудержной ненависти грубо перехватил Люмин за бёдра, и рывком подтянул её к краю кровати — безвольное тело поддавалось любому напору, и даже не пыталось воспротивиться. Словно кукла без привязанных к ней ниточек. От этого покорного вида у Сказителя внутри приятно, горячо заклокотало — его сознание обуяло злобное, извращенное наслаждение. Он чувствовал: ещё немного, и он просто не сможет сдержаться.       Мёртвой хваткой вцепившись в её плечо, он с силой швырнул Люмин прямо на деревянный пол. Девушка глухо упала на бок, из её груди вырвался тихий, надрывный стон боли. Не давая ей опомниться, Сказитель вальяжно опустился напротив её лица, лениво положив руку на собственное колено.       — Тебе ведь нравится это, верно? — вкрадчиво прошептал он, и тыльная сторона его указательного пальца медленно, бережно погладила бледную, нежную щёку девушки. — Или ты вдруг вспомнила наши сансары? Кстати, о них: ты ведь слетаешь с катушек из-за этих видений? Ох-х, Буэр ужасно расстроилась бы, узнай она, что её многочисленные часы, проведённые за бесполезными старыми бумажками превратились в то жалкое зрелище, что я вижу сейчас перед собой.       Янтарные глаза Люмин, до краёв наполненные кипящим гневом и горьким сомнением, упрямо посмотрели снизу вверх, уставившись прямо на торжествующее лицо Предвестника.       — Мне дорого обошлось выследить тебя, — словно отвечая на немое недоверие девушки, тихо начал Сказитель, и его губы расползлись в ядовитой, торжествующей улыбке. — Надо признать, Кусанали умеет неплохо скрывать своё присутствие. Она ощущала, что я близко, и пряталась, как загнанная в угол крыса. Оберегала тебя, обезвреживала моих подчиненных, а сама… сама дрожала от страха в своей постели по ночам, зная, что я слежу за каждым её вздохом.       Люмин болезненно, горячо кольнуло глубоко в груди. Она даже не сразу поняла, из-за чего именно внутри всё перевернулось. За её близкой подругой неотрывно следили, наблюдали, пока та спала… Что это было? Отвращение? Ненависть? Или…

Ревность?

      Порочная, мерзкая ревность к собственному мучителю за то, что его взор был обращен на кого-то другого.

      — Но я абсолютно точно знал, что ты в Сумеру. Или где-то совсем рядом, — Сказитель медленно, оценивающе прошёлся взглядом по стенам спальни. — Твоё присутствие было приглушено, но кто же мог подумать, что тебя запрятали в такую полезную штуку, как этот Чайник? Который скрывал тебя магией Адептов. А уж когда ты так беспечно, глупо вышла из самого безопасного убежища в Тейвате, считай, сама отдалась мне прямо в руки. Забавно, не так ли? Видела бы ты, с каким лицом Буэр обнаружила вашу с надоедливой карлицей пропажу… Ей достался трон Сумеру, ей досталось Электро Сердце Бога, но то, что по праву принадлежит мне, я никогда не отдам. Пускай Кусанали держится за свои безделушки. На этот раз я не совершу промашку.       Юноша замолчал, но его потемневшие, безумные глаза кричали громче любых слов: «Ты принадлежишь мне».       — Что ты… Что ты с ними сделал? — сквозь слегка наигранный нарастающий ужас едва выговорила Люмин.       — Что случилось, лошадка? — Сказитель нарочито и равнодушно посмеялся, чем вызвал волну мурашек у Люмин. — Так мило наблюдать, как ты корчишься в слепой заботе о своих драгоценных протеже.       — Я не понимаю… Я видела Нахиду после того… Как убежала в Сумеру, — хотела было Путешественница продолжить, как Сказитель пальцем прошёлся по её губам в приказе замолчать.       — Тсс… Никто не давал тебе права говорить без моего позволения, — порочно прошептал Сказитель, обжигая её дыханием и словно разливая свой голос, свою удушающую страсть по тёмной спальне. — Этой ночью ты будешь только моей собственностью. И никакие фальшивые видения и сны на этот раз тебя от меня не спасут.