Ты сведёшь меня с ума

      Лёжа на слегка холодном полу, Люмин обуревали разного рода мысли и чувства, они крутились веретеном, сменяя и отрицая друг друга. Она всё никак не могла понять, что значили слова Сказителя. Сделал ли он что-то с Нахидой, с Паймон? Почему или как смог пробраться в её чайник? Без позволения хозяина, то есть без разрешения Люмин или Паймон, вход сюда был заказан.       «Разве так ли это сейчас важно?».       Возможно, это была его очередная сансара. Тогда, когда они встретились в Сумеру, уже тогда Люмин оказалась в его руках. Смогла бы Путешественница сбежать? Даже если бы начала нормальную, обычную жизнь, взялась за поручения и поиски брата, не смогла бы прятаться в чайнике вечность. Когда-нибудь, но они всё равно бы встретились. Если не по прихоти Предвестника, то она сама бы нашла его.       — Смеешь мысленно сбегать от меня, пока я терпеливо сижу и жду? — оборвал затянувшееся молчание юноша, и его губы изломились в глумливой, ядовитой усмешке с лёгкой ноткой разочарования. — Складывается ощущение, что вам, пустышкам, думающим, что вы можете спасти всех и вся, жизненно необходимо переживать за всяких мошек и разводить детский сад.       Скарамучча откинул голову назад и тихо, надрывно рассмеялся — этот звук, похожий на звон треснувшего хрусталя, заставил воздух в комнате ощутимо похолодать. Оборвав смех так же внезапно, как и начал, он лениво повёл плечами. В его аристократических, медленных жестах сквозило абсолютное превосходство.       Всё равно все рано или поздно умрут. Зачем тем, кто находится выше обычных людей, связываться со слабыми ничтожествами? Это пляска с мертвецами.       — Твоя обожаемая Кусанали, за которую ты так переживаешь, смогла лишь трусливо стереть твои воспоминания, признав своё полное бессилие передо мной, а летающая карлица и вовсе слаба настолько, что сгинет первой, как только этот мир начнёт рушиться. Ей не будет до тебя никакого дела. Кстати, что она и сделала в вашу последнюю встречу, верно? Каково это было, видеть в её глазах твоё отражение и чистый страх? Как быстро закончилась тёплая, долгая дружба... Восхитительно.       В глубине его глаз полыхнуло опасное торжество.       — Никто из них не придёт, понимаешь ли ты это? — тихо, с суровым удовольствием выдохнул он.       «Никто, кроме меня».       Другим она нужна как герой, который всех спасёт, который разберётся с чужими проблемами. Но кто поможет ей?       У Люмин судорожно дрогнули брови. На долю секунды сквозь пелену отрешённости пробился слепой, первобытный гнев, но он тут же захлебнулся в подступившей апатии. Ей было… Всё равно. На самом деле всё равно на Нахиду, Паймон, и даже на Итэра, лицо которого в её сознании постепенно превращался в размытый фантом. Собственное разрушенное «я» более не заботило её; сама мысль о необходимости сопереживать кому-то, кроме стоящего перед ней Сказителя, вызывала удушливую тошноту.       Вся эта забота, вся её хвалёная, необоснованная жертвенность была наиграна, потому что так правильно. Она отчаянно врала сама себе, симулируя привычные порывы: готовность бескорыстно помогать каждому встречному, готовность и дальше безропотно идти вперёд, упрямо добиваясь своей некогда священной, недосягаемой цели — найти брата. Она цеплялась за эти фантомные ориентиры, как утопающий за соломинку. Разыгрывала дешёвый спектакль, надеясь, что всё осталось как прежде.       Но это была неубедительная ложь.       Люмин до оцепенения, до экстаза боялась тех чудовищных внутренних изменений, что перекраивали её сознание. Необратимые изменения в её сознании пугали её до неприятных бабочек в животе. Остатки её прежнего «я» ещё вели отчаянную, обречённую борьбу внутри, но вовсе не потому, что ей были дороги Паймон, Нахида или её благородная миссия. Истинный исток этого панического страха перед собственным перерождением оставался скрыт от неё самой в самых тёмных закоулках души. Разум инстинктивно сопротивлялся неизбежному финалу.       Она ощущала фальш и лгала самой себе в своей же голове, чувствуя, как гнилью отдает каждая мысль, призванная убедить угасающий разум в том, что она не сломлена. Что все её друзья ей до сих пор дороги. Ведомая этой ложью, боязнью изменений внутри себя, она совершила роковую ошибку и попыталась скормить эту ложь и Предвестнику:       — Они… мои друзья.       Слова, едва сорвавшиеся с губ, прозвучали в пустой тишине комнаты как выстрел. На мгновение время застыло, но Люмин, ослеплённая своей дерзостью, этого не заметила.       Девушка привстала так, что теперь её лицо было на том же уровне, что и у Странника. Она собрала дрожащие ноги под себя и облокотилась на изножье кровати, прочувствовав лопатками холодное дерево.       Почему-то именно в этот момент она отказалась смотреть на реакцию Предвестника, в его глаза, избегала их. Она демонстративно игнорировала его и отводила взгляд. Будто эти жалкие попытки отдалиться смогут подарить её голосу весомость, а рассуждениям — былую правоту.       — Итэр — мой брат, моя семья. Это естественно переживать и…       Договорить ей не позволил жёсткий, оглушительный удар затылком о деревянное изножье кровати. Мир перед глазами Люмин покачнулся: Сказитель железной хваткой перехватил её лицо, до хруста вдавливая пальцы в девичьи щёки и намертво запечатал рот ладонью. Это была не просто вспышка ярости — это была извращённая, садистская ласка, которой хозяин усмиряет заигравшегося питомца.       — Закрой свою пасть, — выплюнул он.       Слова Люмин прозвучали как похоронный звон по его иллюзиям. Осознание этой оплошности пришло к ней слишком поздно — когда петля уже затянулась. Взбешённый, свирепый и пугающе холодный взгляд пожирал тот страх, что выходил из девушки, из её бледного лица и испуганных, бегающих в поисках снисхождения, глаз.       Воздух резко стал обжигающе горячим — настолько, что из рта Предвестника выходил холодный пар. Хрупкое, иллюзорное перемирие, которого они с таким трудом достигли в этих стенах, рухнуло в бездну, погребая под собой несколько недель мнимого покоя. И всему виной были лишь несколько слов. Ничтожная, крохотная, трусливая ложь.       Сначала — мелкая зелёная дрянь Кусанали, разрушившая его планы, их с Люмин сладкую идиллию, бесценное время, проведённое вдвоём. Буэр отняла её без спроса или дозволения, мелочно и жестоко. По-хозяйски порылась в чужой корзине, перечеркнув идеальный, выверенный до мелочей порядок, который Скарамучча наводил в разуме Путешественницы собственными руками. Всё, чего он добивался бесконечными циклами сансар, рассыпалось в прах по вине Дендро Архонта.       Три месяца. Три невыносимых месяца томного, удушающего ожидания. Три месяца слежки, сосущей изнутри пустоты, балансирования на грани абсолютного безумия и звенящего одиночества — всё это мертвым грузом обрушилось на него из-за одной-единственной промашки.       И сейчас, когда он наконец-то вернул то, что принадлежало ему по праву, когда он буквально по крупицам, с ювелирной точностью восстановил результаты своих трудов, эта наивная, глупая мошка имеет наглость лгать ему прямо в лицо. Ему — Шестому Предвестнику. Ему — Сказителю.       Край есть у всякой дерзости, но это… Это выход за все дозволенные рамки.       Для Скарамуччи ложь Путешественницы ударила по самому больному — по его эго, по иллюзии, что он сам создал в своей голове. Иллюзии, где Люмин принадлежала только ему, без остатка, навечно, до последнего вздоха и капли крови. Она причинила ему невыносимую, почти физическую боль, ведь он выжигал клеймо своего присутствия на её душе так долго, так бережно… и так изощрённо жестоко.       Грудь Люмин лихорадочно вздымалась. Сердце забилось так неистово, словно раненая птица, ломающая крылья о прутья клетки. Она начала жадно, прерывисто хватать воздух, и эти уязвимые, загнанные хрипы в горле разожгли в глазах Предвестника безумный, исследовательский интерес. Оскал Сказителя превратился в предвкушающую улыбку — её собственная паника подсказала ему идеальный способ усмирения.              Одним резким движением он сдёрнул девушку, схватив её за волосы, с положения сидя, и швырнул на пол. Трескучий удар выбил из её легких остатки кислорода, после него последовал характерный звук, вырвавшийся из её рта. Он был похож на пищание мыши.              Сквозь тонкую, измятую ткань платья Люмин мгновенно ощутила могильный, пронизывающий холод деревянных досок. Из последних сил она упёрлась ладонями в жёсткую поверхность, предпринимая тщетные, инстинктивные попытки подняться, вернуть себе хотя бы ощущение контроля. Но её сопротивление было тщетно.              Юноша легко, подобно внезапному, сокрушительному порыву грозового ветра, оседлал её бедра, наваливаясь сверху всем своим весом и намертво прижимая её к полу. Его тонкие, но крепкие пальцы безжалостно врезались и сомкнулись на её шее, вдавливая слабое девичье горло в древесину. Подбородок Люмин с тупой, резкой болью вжался в пол, после чего она повернула голову на бок резким, болезненным движением. В глазах поплыли тёмные круги.              Она стонала — то ли от боли, то ли от упоения происходящим.              — Тихо, тихо, моя глупая лошадка, — раздался над ней его голос, пугающе спокойный, почти ласковый, но сочащийся ядовитой угрозой. — Не двигайся — сделаешь так хуже только себе. Каждое твоё лишнее движение лишь увеличит дозу боли, которую ты получишь. А я ведь так не хочу тебя ломать… сильнее необходимого.              Пшеничные пряди её растрёпанных волос упали на лицо, закрывая от него обзор. Скарамучча недовольно цыкнул. С почти благоговейной, интимной нежностью он аккуратно заправил непослушные локоны ей за ухо, бережно убирая их с глаз. Ему было жизненно необходимо видеть каждую деталь: её расширенные от ужаса зрачки, капельки пота на лбу и это восхитительно скорченное от боли лицо.              И тогда Люмин услышала шёпот лёгкого, летнего ветерка. На мгновение в воспоминаниях промелькнул Барбатос на фоне дуба в долине ветров. В воспоминании огромное дерево с ветвями, уходящими ввысь, с зелёной листвой разных оттенков — от светлого лесного до насыщенного изумрудного, возвышались над Анемо Архонтом. Теплота этого ветра успокаивала и одновременно с этим держала в напряжении.              Воздух струился над её ухом и колыхал выбивающиеся единичные волосы из основной пряди, а боковым зрением она видела сгусток содрогающегося ядра. Оно напоминало чёрный, идеально ровный круг, по краям укрытый бирюзовой плёнкой.              Воздух вокруг лица Люмин вдруг мгновенно застыл, а затем, повинуясь воле Предвестника, образовал абсолютно пустой вакуум. Она открыла рот в немом крике, но не смогла сделать даже крохотного глотка воздуха. Лёгкие горели огнём, грудная клетка сжималась до боли, требуя кислорода, которого не существовало. Скарамучча смотрел на её агонию с упоением, слегка ослабляя хватку на её шее, чтобы дать прочувствовать всю изощрённость пытки, но не позволяя выпустить её из кислородной недостаточности.              Когда Люмин уже начала терять сознание, обмякая под ним, он резко рассеял все витающие в пространстве анемо частицы. Воздух хлынул в её измученные лёгкие, заставив девушку лихорадочно, со слезами на глазах зайтись в кашле. Но не успела она прийти в себя, как он повторил подход, снова лишая её возможности дышать, выжигая из её сознания любые посторонние мысли, кроме одной — мысли о выживании. О нём.              Сказитель наконец-то прекратил хаотичное движение элементальных частиц, со скрипом разрушив своё наслаждение кряхтениями Путешественницы. Гибель от асфиксии мгновенно растворилась в первом резком, спасительном вдохе, который принёс израненным лёгким девушки почти болезненное, лишающее рассудка облегчение.              Она была до безумия, слепо и рабски благодарна этому обжигающему потоку кислорода, хлынувшему в её иссушенную гортань, и жадно хватала ртом воздух.              В это же мгновение Скарамучча полностью навалился на неё сверху, опершись предплечьями о холодный деревянный пол. Люмин всем существом прочувствовала давящую тяжесть его тела и поймала себя на абсурдной мысли: его фигура была гораздо шире и статнее, чем казалось невооружённым взглядом. Разворот его расправленных мужских плеч пугающе выбивался из привычных пропорций, доминируя над её собственной миниатюрной, хрупкой фигурой и лишая малейшего шанса на спасение.              Обманчиво мягко, невесомо Сказитель коснулся подушечками прохладных пальцев её бледной, горящей щеки, привычным, интимным жестом поправляя растрёпанные, выбившиеся локоны. Орган дыхания находился совсем близко к ней — так, что Люмин отчётливо слышала странные, сухие потрескивания, похожие на тихий перебор шестерёнок деревянной куклы, доносившиеся откуда-то из самой глубины его грудной клетки. После этого его ладонь медленно, гипнотически повела по девичьей коже, бережно очерчивая изящный контур скулы, словно он пытался унять дрожь напуганного до смерти питомца. Люмин замерла под этим ласкающим, смертельно опасным прикосновением, не смея сделать даже мимолётного движения.              Её медовый взгляд, устремлённый на Предвестника, был до краёв наполнен первобытным, парализующим страхом. Она задыхалась от ужаса, будучи абсолютно не в силах прочитать его истинные намерения в этой пугающей тишине.       В затухающем сознании разрасталось эхо его недавнего приказа — суровое вето на любые лишние движения, нарушить которое ей не хотелось даже под страхом смерти. Но противоречиво приказу внутри неё бурлила порочная, тёмная похоть и острое, неодолимое желание полностью поддаться его напору. Ей хотелось выгнуться назад, прижаться беззащитной спиной к его торсу и сквозь тонкую ткань платья прочувствовать мёртвенный холод его кожи. Необъятный, поглощающий страх физического уничтожения уродливо переплетался с этим сладостным экстазом подчинения, пока Сказитель продолжал намертво удерживать её лицом к доскам.              Опустится ли его ладонь обратно на её шею? Начнёт ли он этот круг ада заново, или смилостивится? Эта страшная неизвестность плавила её волю всё сильнее, заставляя послушно цепляться за тепло его холодных пальцев на своём лице как за единственную гарантию жизни.              — Надо же, как покорно ты затихла, — нарушил молчание Скарамучча. Его голос, прозвучавший над самым её ухом, был ленивым, но сочащимся испорченным удовлетворением. Он плавно очертил большим пальцем её нижнюю, дрожащую губу. — Изумительная, послушная лошадка. Но не обольщайся. Твоё наказание ещё не окончено. Ты должна получить сполна. Должна выжечь из своей головы эту глупую привычку перечить мне и лгать.              Горячие, горькие слёзы обжигающей пеленой подступили к глазам, но Люмин мёртвой хваткой вцепилась в остатки самообладания, отчаянно заставляя себя сдерживать этот влажный порыв. Она панически боялась расплакаться прямо перед ним, ей было невыносимо страшно оттого, что её минутная слабость покажется Сказителю скучным, дешёвым капризом, разозлит его и заставит брезгливо отвернуться. Люмин не выдержала этого давления. Теряя последние крохи гордости, судорожно сглатывая застрявший в горле ком и едва дыша, она умоляюще заглянула в его сумеречные глаза:              — Пожалуйста… — Она выдохнула эту мольбу сорванным, прерывистым шёпотом. — Хватит… Прошу… Больше никакой лжи. Я сделаю… я сделаю всё, что ты захочешь. Всё, что прикажешь.              Сказитель на секунду замер. Его губы изломились в секундной глумливой ухмылке, после чего пальцы с силой сжали её челюсть, фиксируя девичье лицо. В выражении его глаз играли похоть и ревность.              — Думаешь, мне нужны твои пустые обещания? — издевательски потянул он, и его взгляд сузился, превратившись в две острые льдины. — Ты снова пытаешься скормить мне фальшивку, Люмин. Твоё тело кричит о покорности, а разум всё ещё цепляется за мусор. Мне не нужны твои уступки из страха. Мне нужно твоё подлинное отречение. И пока ты не выблюешь эту ложь из своей головы — я не остановлюсь.              И, не давая ей времени на новый вдох, он создал разрастающийся, как и его гнев, невидимый шар без воздуха, которым окутал лицо девушки.              Сделав ещё несколько изнуряющих подходов и доведя Люмин до состояния полной, безвольной прострации, Скарамучча наконец прекратил и плавно перетёк на пол рядом с ней. Он сел, согнув одну ногу, стопа которой теперь упиралась в пол, чтобы создать себе опору, и начал разглядывать сверху вниз хилое, содрогающееся от беззвучных рыданий тело.              Его пальцы вновь коснулись её бледной, горящей щеки, стирая выступившие слезы с извращённой заботой мучителя.              — Ну же, посмотри на меня, — прошептал он, и в его голосе проскользнула мягкая, баюкающая романтичность. — Всё это так бессмысленно, Люмин. Тебе ведь всего-то нужно произнести правильные слова. Скажи их мне. Отрекись от всего. И поверь… больше никакой боли не будет. Только ты и я. Без фальши и лжи.              «Ты останешься в абсолютной, идеальной безопасности».       В этой вселенной её спасение и её гибель теперь исходили из одних и тех же рук, из остервенелых, горящих словно пламя, глаз, и натянутых вниз уголков губ.       Его слово, его ярость, его любовь была дороже любых принципов, чужих и её мнений. Нарушив приказ, расстроив его, следовало наказание, а за ним — боль. Её охватило до дрожи знакомое чувство собственничества и власти над собой. Буря мурашек и страх вновь прошлись по всему женскому телу. Страшно двинуться, страшно что-либо сказать. Но в закромах подсознания она желала боли, желала противоречиво своему страху отдаться страданиям, заслужить пытки, снова прочувствовать их, увидеть, что на этот раз придумает Сказитель. Но не понимала, почему. У неё не было права говорить.       Медовые глаза смотрели прямо на своего истязателя — человека, измывающегося над ней далеко не в первый раз. Хоть она помнила все сансары только частично, Люмин не испытывала к Сказителю ненависти. В её взгляде не было никакой злобы или презрения. Только лишь толика страха и переполняющее её желание угодить ему.       Снова и снова в её голове всплывали образы убитой Нахиды и Паймон, Итэра, иллюзии уничтоженного Тейвата, её родного мира. Но ей было равнодушно наплевать.       Наряду с нахлынувшими воспоминаниями о сансарах, она вспоминала и улыбающиеся глаза Предвестника каждый раз, когда Путешественница была объята желанием убить.       Ей это нравилось.       Ей хотелось увидеть это ещё раз.              Она не думала ни о ком другом, кроме него. Казалось, что само существование Итэра, Паймон, их путешествие канули в небытие, словно стали давно позабытыми воспоминаниями, к которым не хотелось возвращаться. Люмин не было тоскливо, хоть она и понимала, насколько дорого для неё было то время раньше. Даже наоборот — как никогда она хотела продолжить идти вперёд. Отбросить всё и всех, что пользовались ей, и кому она была «дорога». Включая брата. Только он.

Только Сказитель.

Никто, кроме него, был не нужен.

      Ей стоило только поймать на себе взгляд Предвестника — такой знакомый, прикрытый завесой таинственности, скрывающий за собой грустную наивность, как все мысли, боль, страх отходили на второй план. Она начинала чувствовать себя живой, в безопасности. Страх сменялся тремором, за ним следовало спокойствие, она чувствовала азарт и нездоровую привязанность. Он был всем для неё в этот самый момент. Другом, любовником, братом, незнакомцем, её божеством. Он был рядом с ней, она была рядом с ним. Мысли о других ей были не нужны.       Других просто не существовало. Она грезила только об их с ним мире. Ненормальном, безумном, одержимом и больном мире.       Почему, почему же возникают столь беспорядочные и сокровенные образы? Словно стекали вверх по женским бёдрам тёмные руки, проникающие в само естество, достигающие груди, шеи. Они душили её, затаскивали во тьму. А она была и рада поддаться им — забыть обо всех, утонуть в забвении, больше не думать о чём-то столь неважном, как поиски брата, о чём-то настолько крошечном и незначащим, как дружба или семья.       Всё это — ничто по сравнению с ним.       Переслащённые, одержимые, недоступные и запретные желания одолевали её мысли, уволакивали за собой во мрак. Грань между «правильным», и тем, что ей нужно было, постепенно стиралась.              Она хотела. Архонты, как же сильно она хотела просто сдаться. Сказать заветные слова, вложив в них всю свою суть, значило обрести покой, утонуть в его объятиях. Это значило выменять невыносимую, жгучую реальность на безмятежную темноту его удушающей заботы. Люмин открыла рот, её искусанные, сухие губы дрогнули, готовые вытолкнуть из себя отречение…              Но слова намертво застряли в горле, заблокированные новым, куда более парализующим ужасом.              Новое, покорное «я», которое Скарамучча с таким упорством выковывал в её сознании, словно натолкнулось на глухую, монолитную стену. Это не был страх боли. И это не была верность призракам из её стёртого прошлого — имена друзей и брата давно казались ей лишь блёклым, чужим шумом. Её содрогающийся разум настиг иной, гораздо более глубокий кошмар: страх потерять его интерес.              Вот почему она тогда соврала ему.              Её изломанная, выжженная сансарами ипостась теперь полностью вращалась вокруг Сказителя. Он был её солнцем, её воздухом, её единственным близким человеком. Люмин с ужасающей ясностью осознала: сейчас он смотрит на неё с этим безумным, обжигающим, маниакальным упоением только потому, что она ещё борется. Что, если, получив желаемое, он мгновенно остынет? Что, если её полная покорность превратит её в скучную, безжизненную куклу, которую он лениво забросит в угол этой душной комнаты? Мысль о том, что огонь в его глазах потускнеет, что он разочарованно отвернётся и бросит её — одну, в этой звенящей пустоте — оказалась страшнее любой пытки. Ей нужно было удерживать его внимание любой ценой. Даже ценой новых истязаний.              Теперь она всеми силами старалась вспомнить, каково это — быть несломленной. Свободной. Такой упрямой, какой она понравилась ему.              Прошлая Люмин навеки покинула саму себя, умерла. Теперь она «настоящая» — это одержимая, дышащая только самим Сказителем, его игрушка. Его лошадка.              Вместо покорного согласия, которого ожидал Скарамучча, из её груди вырвался лишь глухой, прерывистый стон сомнения. Она слабо качнула головой из стороны в сторону, отчаянно пытаясь спрятать этот болезненный, больно щипающий кожу, страх.              Страх пыток.              Страшно.             

Как же страшно.

             Как же хочется спрятаться.              Но гораздо страшнее было потерять его желание, эту разгорающуюся ярость в его глазах, огонь, вожделение завладеть ей. Страх потерять своё единственное солнце.              Скарамучча замер. Вспышка надежды, едва успевшая озарить его лицо, мгновенно сменилась мёртвенно-бледной, страстной яростью. Внутри Шестого Предвестника взвыл настоящий ураган. Этот упрямый, нелепый отказ ударил по его эго с новой, гораздо более мощной, нежели раньше, силой.              Как она смеет? После всего, через что он её провёл, после всех пролитых ею слёз, этого вида нескрываемого страха на лице — она всё ещё смеет цепляться за свои фальшивые идеалы? Безумие одиночества и трёх месяцев бесплодных поисков, колыхавшиеся на дне его разума, требовало немедленной, тотальной покорности. Его злило абсолютно всё: то, как её пальцы скребли пол, то, как её губы отказывались повиноваться его воле, то, что какая-то смертная девчонка умудрялась удерживать оборону против него. Истинного Архонта.              Он чертовски сильно её недооценивал. Желание искромсать её, подчинить и заставить смотреть только на него становилось лишь сильнее.              Скарамучча медленно поднялся на ноги, возвышаясь над ней подобно карающему божеству. Взгляд его пылающих глаз сузился в неумолимом гневе. В воздухе вокруг них затрещали первые, едва заметные фиолетовые искры, смешиваясь с тяжёлым, давящим потоком элементальных частиц анемо.              — Какая поразительная, глупая верность призракам, — ликующе, но спокойно и тихо, проговорил он, и его голос упал до зловещего, вибрирующего шёпота. — Ты вынуждаешь меня прибегнуть к более радикальным мерам, Люмин.       Сказитель приставил большой к среднему пальцы в желании оглушить слух девушки щелчком пальцев. Он одарил ту, от которой зависим, холодным взглядом, намереваясь окунуть её в сон.       «Врун», — подумала Люмин. — «Говорил, что никакие сны мне в этот раз не помогут».       Последнее, что он увидел на лице Путешественницы — крайнее обескураживание и наливающиеся слезами глаза от подступающего к ней разочарования.

Щелчок.

***

      Темнота рассеялась не сразу — она отступала медленно, неохотно, оставляя во рту горький привкус застоявшейся крови и удушливой пыли.              Паймон надрывно, со свистом вздохнула и распахнула глаза, но вместо привычного уютного полумрака её спальни внутри чайника, из выбивающихся щелей двери напротив её кровати фею ослепил изумрудно-зелёный свет Храма Сурастаны. Казалось, что она лежала в какой-то небольшой коморке: на немного твёрдой кровати, укрытая одеялом из хлопка.              Фея попыталась инстинктивно взлететь, сделать хотя бы короткий рывок вверх, но её маленькое тело не отозвалось. Крохотные мышцы были обессилены и скованы, превратились в свинец. Она безвольно рухнула обратно на мягкие подушки, тяжело дыша и не в силах даже пошевелить кончиками пальцев.              Разум Паймон представлял собой пустоту. Крупицы памяти хаотично сталкивались друг с другом, не желая складываться в единую картину. Будто из её головы насильно, с корнем выдрали огромный кусок её прошлого.              Она помнила… Люмин. Тот страшный день, когда чуть не умерла. Когда Люмин чуть её не убила. Как на следующий день принесла ей еду, как безропотно нависала в полёте у двери комнаты подруги, ловя на себе её затравленный, полный безумия медовый взгляд.              Помнила ту гробовую, звенящую тишину, что повисла между ними после вопроса о страхе перед Путешественницей. Всё это было чем-то осязаемым, пугающе реальным ещё секунду назад.              Но… Как она оказалась здесь?              Паймон панически завертела головой, преодолевая дикую боль в затёкшей шее. Дверь открылась, поразив непривыкшие к свету глаза феи — та больно зажмурилась. Маленькое лицо Архонта Мудрости было бледным, осунувшимся и полным немого ужаса. Видя, как в глазах Паймон разгорается еле горящий огонёк, она поняла: их враг закончил свою игру. Ловушка захлопнулась.       Маленькая фея открыла рот, отчаянно пытаясь вытолкнуть из себя самый главный, разрывающий её грудь вопрос, но из иссушённого горла вырвался лишь глухой хрип. Связки отказывались повиноваться. Нахида, прочитав эту беспомощность на её лице, бережно опустилась рядом и протянула Паймон стакан с прохладной водой, в которую была опущена тонкая трубочка. Фея, едва удерживая её дрожащими губами, с жадностью принялась пить, чувствуя, как её голосу возвращается способность звучать.              — Где… где Люмин? — едва оторвавшись от неутолимого глотания воды, надрывно просипела Паймон, испуганно впиваясь взглядом в Дендро Архонта.              — Не перенапрягайся, — негромко и мягко произнесла Нахида, но в её баюкающем голосе сквозила тяжёлая тревога. Божество мягко коснулось её крохотного плеча. — Твоё тело слишком слабо. Ты спала несколько дней…              — Что?! — фея замерла, её зрачки панически сузились, а разум окончательно отказался принимать эту пугающую реальность. Она ведь только что была там, в душных стенах Обители, с Люмин. — Несколько дней? Но… Но как же Люмин?              Нахида грустно опустила взгляд. Фея увидела это, и её лицо одолел ужас.              — Я ничего не понимаю… Нахида, ты же сама приходила к нам с Люмин в чайник… И говорила… Говорила что всё наладится… Люмин… С Люмин всё было нормально.              — Что ты имеешь ввиду? Люмин пропала, а тебя я нашла в бессознательном состоянии несколько дней назад, на улице, без сознания.              Архонт произнесла это медленно, с леденящей душу отчётливостью.       — Пропала? Пропала… — голос Паймон сорвался на истошный, еле слышный, болезненный крик, содрогаясь от подступивших к глазам слёз. Вся иллюзия, в которой она жила, казалось, в мгновение рассыпалась. — Но она же… Она же… Подожди… Нахида, она чуть не задушила меня! Она перепутала меня с… с кем-то, я не знаю, её глаза были… такими страшными… Неужели ты не помнишь?              Нахида внезапно застыла, и её мудрый, обычно всё понимающий взгляд остекленел. Божество оглядело бьющуюся в истерике фею абсолютно непонимающим, растерянным взором.              — Но ведь… Ты спасла меня! — Паймон нервно подалась вперёд, едва не опрокинув стакан, и её голос сорвался на беспомощный писк. — Ты тогда пришла в спальню Люмин и спасла меня…              Одна за другой начали рушиться логические цепочки. Если не Нахида была в чайнике… то кто разыгрывал этот спектакль перед Паймон? Или… Перед Люмин?              — Это была не я, Паймон, — тихо, но с пугающей интонацией произнесла Нахида, и её пальцы сжались на зелёных полах одеяния. — Это был Сказитель.              — Ч-что?.. — маленькое лицо феи мгновенно потеряло остатки красок. — Но… Но как?              — Паймон, пожалуйста, расскажи мне подробнее всё, что ты видела, — в глазах Нахиды загорелась едва заметная, острая и любопытная искорка учёного, пытающегося разгадать устройство чужой ловушки. — С самого начала. Важна каждая деталь.              — Ну… Я… Я была в Чайнике. Разговаривала с Люмин, — фея растерянно перебирала пальцами, пытаясь выудить из памяти размытые воспоминания. — Может, помнишь, как Путешественница очень сильно хотела выйти наружу? Ей казалось, что мы что-то скрываем от неё. Но мне было слишком страшно отпускать её в таком состоянии.              — Да, это я помню, — Нахида согласно кивнула, её взгляд стал сосредоточенным и мрачным.              — Вот… и… Мы сильно поссорились из-за этого. Паймон отошла не больше, чем на пару минут, а когда вернулась — Люмин пропала. Я в панике полетела к Пухляшу, спросила его, не видел ли он её. Он ответил, что Путешественница открыла Обитель и вышла наружу, в Сумеру. Я сразу полетела искать её. Искала по всему городу… Очень долго. Обошла каждую улицу, — фея нервно сглотнула, чувствуя, как горло снова сводит судорога. — А потом… Потом я помню что-то… Будто что-то случилось прямо во время поисков. Какая-то тень. Но… Вспомнить… Я не в силах.              Крохотные, дрожащие ручки Паймон потянулись к голове, которая без конца больно пульсировала.              — Постарайся не напрягаться, — мягко перебила её Нахида, бережно перехватывая её крохотные запястья. — Расскажи то, что помнишь потом.              — Да, хорошо, — голова феи одобрительно, нервно и совсем ненадолго задвигалась. Потускневший, бессмысленный взгляд Паймон застыл на стеклянных гранях стакана, который она до сих пор сжимала в ослабевших руках. — Я… я очнулась в чайнике. В комнате у Люмин, на её кровати. Я... Паймон увидела, как Люмин проснулась...              Фея резко опешила, словно натолкнулась в собственных мыслях на глухую, непреодолимую стену.              — Паймон не понимает. Паймон ничего не понимает! — маленькая ладошка с силой ударилась о лоб, словно пытаясь выбить из черепной коробки заклинившие шестерёнки памяти. — Когда я увидела, что Путешественница проснулась, я начала сильно кричать из-за того, что очень долго искала её. Ругала, что она убежала, и Паймон не знала, где она. И как сильно переживала. Очень сильно. Я… Паймон говорила ей, что искала Люмин целую вечность, что наконец-то нашла… Нашла прямо у чайника, лежащей на асфальте. Но Паймон не помнит этого! Я не помню, как именно я её там обнаружила, как вела обратно в чайник. В моих воспоминаниях этого просто нет! А потом… С Путешественницей что-то произошло. Её взгляд… Изменился. Она словно потеряла меня из виду, накинулась как дикий зверь и начала душить. Мне казалось, что это конец, что я умру прямо там… А затем пришла ты. То есть… не ты. Сказитель. И усыпил её, а потом и меня. Я... Смутно помню... Как это всё было...              Сознание феи превратилось в хаотичный лабиринт, в котором она окончательно запуталась, не в силах отделить реальность от лжи, которую ей навязали картинки, видения Скарамуччи. Рваные лоскуты памяти трещали по швам. Самой жуткой была зияющая дыра, возникшая как раз в тот момент, когда она отчаянно искала Люмин на запутанных улицах Сумеру. Казалось, что все беды и провалы в памяти начались именно после этого.              Из её жизни бесцеремонно стёрли целые пласты времени — огромный чёрный провал, лишающий рассудок всякой опоры.       Это напоминало ужасающий кошмар.              Паймон изо всех сил сжимала челюсти, сглатывая ком в горле и до последнего сдерживая подступающие слёзы. Она панически боялась дать волю слабости прямо сейчас. Но эта плотина долго не продержалась. Стоило ей вновь заговорить, как первые крупные капли прорвались наружу и без устали, непрерывным солёным потоком потекли по её бледным щекам:       — Потом… Потом Паймон совсем не помнит, что делала. Весь день, вечер и ночь просто пропали, испарились. Я очнулась на следующий день и, будто так и должно быть, приготовила и отнесла Люмин еды. Я её боялась… На самом деле очень сильно боялась. Надо было обнять её… Крепко обнять, прижать к себе и сказать, что ничего страшного не случилось, что мы со всем справимся. Но Паймон — полная трусиха. Уходила от разговора. Просто бросила её там одну и закрыла дверь. Паймон так невыносимо больно. Я такая плохая подруга…       Фея заплакала, казалось, с новой, ещё большей силой.              Нахида мягко притянула содрогающуюся от беззвучных рыданий фею к себе, укрывая её в тёплых, усыпляющих объятиях. Её ладонь ласково гладила Паймон по растрёпанным волосам, пока Божество Мудрости пыталась подобрать слова, способные унять волну боли и вины.              — Тише, Паймон, не кори себя, — негромко, но с непреклонной уверенностью произнесла Нахида, и в её зелёных глазах отразилась глубокая скорбь. — Твоей вины в случившемся нет. Мы столкнулись не с обычным человеком, а с извращённым божеством, чей изломанный разум способен перестраивать Грёзы и воспоминания. Против него у тебя не было ни единого шанса.              Паймон, непроизвольно шмыгнув носом и уткнувшись лицом в плечо Архонта, едва слышно прошептала, ловя губами собственные слёзы:              — Но… но где же она сейчас? Где Люмин? Она… она снова спит, да? Так же, как и раньше, когда была в сансарах?              Нахида на мгновение замерла, и её ладонь на затылке феи тяжело остановилась. Воздух в Храме Сурастаны вновь сделался звенящим и пустым. Божество Мудрости медленно отстранилась, заставляя Паймон взглянуть в своё бледное, осунувшееся лицо.              — Нет, Паймон, — с колющей душу прямотой отозвалась Нахида, и её голос дрогнул от признания собственного бессилия. — Я не смогла найти её, не смогла отыскать даже тусклого следа её присутствия. Она в его руках. Не только разум, но и тело. Возможно, она сейчас в каком-то пространстве, которое создал сам Сказитель, и которое я не могу почувствовать извне.              На мгновение мир феи рухнул. Казалось, вот она — сыгравшая против неё же ошибка. Её необоснованный страх, ни в какую несравнимый с тем, через что прошла Люмин, её безразличие к лучшей, самой близкой подруге, отдался в грудь больным уколом.       В следующий после этого осознания миг она подумала:       «Я… Предала её. Предала её доверие».       Возможно ли вернуть или обернуть время вспять? Возможно ли…       — Но… почему тогда Паймон видела Люмин и говорила с ней там, в спальне, если всё это время моё настоящее тело лежало здесь?              — Могу только предположить, что физическое тело Путешественницы Сказитель куда-то спрятал, и свёл вас с ней, то есть ваши разумы, в сансаре, — Нахида тяжело вздохнула, прикрыв глаза. — То была только имитация чайника, в точности повторяющая его из воспоминаний Люмин, ширма, декорация для него и Путешественницы.       Фея сразу поняла, что это значило. Это значило, что та встреча была единственным и, возможно, последним шансом что-то исправить. Шансом, который она упустила. Так глупо и неряшливо.              — Но… зачем? — Паймон судорожно сжала крохотные кулачки, чувствуя, как от этих откровений по её спине пробегает холод. — Зачем ему разыгрывать весь этот спектакль?              — Всё, чего он пытается добиться, это сломить её волю, возможно, подчинить себе, — Архонт задумчиво приставила указательный палец к своему подбородку. — Значит, ему нужна была более «живая», твоя подлинная и искренняя реакция. Возможно, фантом, созданный им же, не смог бы дать того самого, желаемого уровня реалистичности. Вероятно, он намеренно спровоцировал тот приступ безумия у Путешественницы, чтобы после смог использовать чувство вины против неё же. Но… Это только предположения. Одно я могу сказать точно: сейчас он делает с ней вещи гораздо страшнее, чем были до этого.

***

      Последним щелчком пальцев Сказитель разорвал последнюю связь с реальностью. Пространство сузилось, вышвыривая ненужные им и их взаимной идиллии тени и оставляя их вдвоём посреди звенящей пустоты обители. Спасения не будет. С этого мгновения её покорность и его жестокость замкнулись в бесконечный, нерушимый цикл.