Ты сведёшь меня с ума

      

I live, I breathe, just for you.

Endless sweet dreams, a new world you're taken to.

You'll live, and you'll breathe only for me, yeah…

Deeply, an eternity.

      

(Я живу и дышу для тебя, ловя твой след.

В сладких снах этой петли угаснул твой свет.

Ты заживешь и задышишь лишь для меня,

В бездонную вечность покорно маня).

— Kira, «Hook'd»

***

      Путешественница резко проснулась от ноющей, тупой боли в напряжённых мышцах. На её глазах не было повязки, и зрение почти сразу выхватило из полумрака знакомые очертания — она всё ещё находилась в стенах собственной спальни. Первой, инстинктивной мыслью, вспыхнувшей в сознании, было строгое, непреклонное табу: нельзя кричать. Хотя кляпа во рту не было, Люмин подавила позыв издать хоть звук — и вовсе не из страха разбудить Паймон, которой здесь никогда и не было. Ей просто отчаянно, до дрожи не хотелось разрушать эту звенящую, бархатную тишину — портить изысканную прелюдию к тому изощрённому спектаклю, который Сказитель приготовил для них обоих. Внутренний страх перед неизбежной болью непонятным для неё образом переплетался с пьянящим, запретным блаженством: он снова был здесь. Он снова смотрел только на неё.       Когда первый шок отступил, пришло отрезвляющее, пугающее понимание: она подвешена к самому потолку, но не за запястья, нет. Верёвки врезались в её плоть, грудь, спину, бёдра и связанные сзади руки. Всё тело было навесу — тяжелый волокнистый джут хищно скручивался в сложные узлы, образуя на коже сакральные, пугающие узоры — словно живой, ядовитый плющ, полностью поглотивший свою жертву.       На верёвочное убранство равномерно распределялся весь вес Путешественницы, и, как ни странно, в бездействии конечностей почти не причинял ей боли. Куда более острые ощущения приносило любое, даже самое крохотное движение. Она поняла: стоит шевельнуться, и узлы сомкнутся еще безжалостнее, наказывая её за сопротивление.       Её тело расположилось в воздухе в позе слегка растянутого эмбриона, из-за чего лоно было полностью открыто для жадного взора любого, кто осмелился бы переступить порог этой комнаты. На ней не оставалось ни единого сантиметра ткани — абсолютная, смущающая нагота, выставленная напоказ.       К горлу подступила удушливая волна стыда, и жаркий румянец мгновенно озарил её бледные щёки.       Люмин замерла, намеренно принимая позу покорной куклы, но внутри неё всё трепетало в ожидании его шагов, дыхания, фразы. Ей нужно было сыграть эту роль идеально. Быть достаточно непокорной, чтобы распалять его голод, но достаточно хрупкой, чтобы он не ушёл.       Из дальнего, утопающего в тенях угла комнаты послышался небрежный, нарочито ленивый зевок, заставивший её сердце испуганно подпрыгнуть в груди:       — Наконец-то соизволила проснуться… Я, признаться, успел задремать, созерцая то, как мирно и безмятежно ты посапываешь. Было удобно?       Он говорил ровно и обыденно — так, словно Люмин просто сидела напротив него за чайным столом в уютной гостиной, и в её подвешенной, вывернутой позе не было абсолютно ничего необычного или унизительного.       — Р-развяжи… — Путешественница с трудом выдавила из себя это хриплое прошение, упрямо отворачивая лицо в противоположную от источника звука сторону.       Куда страшнее и стеснительнее ощущаемого ей позора оказалось предательство собственного тела. Вопреки боли, искалеченная психика Люмин среагировала на голос Скарамуччи с порочной, животной одержимостью: соски затвердели от пронизывающего холода и адреналина, а между бёдер, томясь от предвкушения, начала обильно скапливаться горячая влага. Невзирая на чувство тошноты, породимое паникой, тело платонически тянулось к своему мучителю, жаждая его прикосновений.       Она осознала, что безумно соскучилась по нему. Голову обожгла мысль о том, что бессознательное состояние — время, когда она сладко спит, — отбирает у неё драгоценное, искреннее любование всем, что делает Сказитель. Отбирает его голос, возможные моменты нежных или жестоких касаний. На мгновение её это разозлило, но всякая ненависть отошла в закрома подсознания, когда она ощутила на себе жадный взгляд любимого.       Стыд, смешанный с чистым ужасом от неестественной реакции тела, вновь распростёрлась в собственных мыслях. Сейчас для неё было совершенно неважно, что Сказитель и раньше видел её обнажённой — извращённая поза, в которой находилось её тело, выходила за любые рамки дозволенного, обнажая не просто плоть, а её абсолютную, рабскую уязвимость.       Люмин услышала звук неторопливых шагов Предвестника. Его взгляд, острый, как скальпель, от которого, казалось, не было никакого избавления, жадно рассматривал и вбирал в себя всю похоть, которую Люмин изо всех сил сдерживала. Он читал её мимику и язык тела как открытую, дешёвую книгу.       Прерывистое дыхание, пунцовые щёки, глянцевый блеск на её бёдрах было настоящей усладой. Но то, с какой лёгкостью её сознание лгало, пока её плоть послушно и жадно текла навстречу его ладоням, привело его в бешенство. Эта безмолвная, трусливая фальшь оскорбляла его, заставляя внутреннюю злость закипать с новой, разрушительной силой. Она всё ещё пыталась играть с ним в сопротивление, когда её существо уже полностью принадлежало ему.       И он не понимал, почему.       Внезапно холодные пальцы Сказителя мёртвой хваткой проникли в спутанные волосы девушки, силой сжали их у самых корней и резко, до хруста в позвонках, развернули помутневший взгляд медовых глаз на юношу.       Люмин слегка взвизгнула — этот тонкий, беспомощный звук мгновенно растворился в глухих стенах её узилища.       — Смотри только на меня, — остервенело прорычал Скарамучча, в его взгляде полыхнуло опасное, почти помешанное на ней торжество. — Стоило ожидать чего-то и похуже, раз уж ты возомнила себе, будто имеешь право идти мне наперекор. Наивная, глупая лошадка. Больше не смей отрывать от меня взгляд. Это приказ.       Пока её голова была неестественно запрокинута назад, Люмин послушно, затаив дыхание, наблюдала за малейшими изменениями его хищного взгляда, подставляя беззащитную шею под удар. В этом болезненном изломе она ощущала на себе всю его подавляющую власть, первобытную силу и клокочущую злобу, которые Предвестник с царственным достоинством выставлял напоказ, упиваясь звуками, исходящими из её гортани в попытке схватить побольше воздуха. Не описать словами, как сильно она жаждала нависать так всю свою жизнь, лишь бы он смотрел только на неё.       Сказитель резко отпустил её волосы, заставив голову качнуться, и сделал ленивые полшага назад. Он плавно заключил руки за спиной и невинно, почти ласково улыбнулся, словно и не было секунду назад этой звериной вспышки гнева. Люмин, как заворожённая, любовалась всем этим театральным, пугающим действом. При этом она, пожалуй, успела несколько раз мысленно пожалеть о своих неосторожных словах ранее, но парадоксальный, тёмный восторг уже пустил корни в её груди: ей двигало и до сих пор продолжало двигать непреодолимое, мазохистское желание увидеть продолжение этого кошмара. Почувствовать, как далеко он зайдёт ради неё.       — А я-то наивно полагал, что тебе понравится наша новая игра, — его равнодушный, подёрнутый взгляд ненадолго опустился в точку ниже Путешественницы, медленно скользнув по натянутым нитям джута. — О чём ты сейчас думаешь?       Девушка не смела отрывать от него взгляда, как бы сильно ей ни хотелось спрятаться. Её зрачки панически забегали после этого вопроса, выдавая внутренний хаос, а после та дрожащими, искусанными губами едва слышно ответила:       — Это… Слишком стесняет.       Сказитель, уловив эту почти незаметную фальшь в её интонации, тихо усмехнулся. «Стесняет»? И это всё? Всё, что её не устраивало? Он снова вплотную подошёл к Люмин, и тыльной стороной прохладной ладони медленно, до болезненного трения пригладил девичью щёку:       — Ты прелестна, — в его обманчиво тихом голосе сейчас звучала чистая, кристальная любовь, невинное и искреннее любование фанатичного мастера своим лучшим творением. Словно перед ним было не живое существо, а безупречное, принадлежащее лишь ему произведение искусства.       На ощупь её горящая щека была невероятно, контрастно нежной, отчего у Скарамуччи вдоль позвоночника и по бледной коже прошлась ощутимая волна предвкушающих мурашек.       Путешественница замерла, волевым усилием остановив отчаянное, постыдное желание притянуться к его руке, подставить лицо под его ладонь целиком. Она сама не совсем понимала, почему сопротивляется этому импульсу. Но её истерзанное подсознание знало ответ: она до удушья боялась, что если сдастся, если станет послушной и предсказуемой, огонь в его глазах потухнет навсегда, и он просто выбросит её за ненадобностью.       Прохладный указательный палец перетёк с её пылающей щеки, оставляя за собой дорожку леденящих мурашек, к изгибу шеи, заставляя Люмин тревожно сглотнуть, и спустился ниже — прямо к обнажённой, тяжело вздымающейся груди.       У Люмин всё мгновенно отразилось на лице. Глаза панически расширились, а по телу прошёл крупный, неконтролируемый трепет. Ощущения были… другими. Не такими, как в бесчисленных сансарах. Нет. Тут что-то другое. Каждое прикосновение его кожи к ней отзывалось внизу живота острой, непреодолимой вспышкой, заставляя нежную плоть плавиться и вырабатывать ещё больше смазки. Для Скарамуччи, чьё извращённое хобби заключалось в умении читать Путешественницу как открытую книгу, эта внезапная, обострённая реакция её тела не укрылась. Он видел её насквозь, замечая каждую мимолётную гримасу сладкой муки.       От этого непроизвольного трепета Люмин инстинктивно дёрнулась, попыталась елозить в петлях, и грубый волокнистый джут тут же отозвался болью в её сдавленных мышцах. Путы натянулись, узлы с двойной силой впились в бёдра, рёбра и спину, сдавливая мясо и заставляя её шумно, прерывисто застонать от коктейля из боли и удовольствия.       Почему? Почему же она была так чувствительна перед каждым движением его пальцев? На её измученном лице отразилось крайнее недопонимание, смешанное с шоком: нервные окончания буквально полыхали, превращая малейшее трение верёвок в невыносимо острый всплеск. Разум Люмин отказывался справляться с этой перегрузкой. Изо рта в сладких, рваных порывах вырывался горячий, влажный пар, оседающий на её губах, пока она судорожно пыталась осознать, почему её тело ведёт себя столь порочно и податливо.       Скарамучча, склонив голову набок, упивался этой картиной внутреннего хаоса, который так отчётливо проступал в её затуманенном, медовом взгляде.       — Что за изумительно удивлённая, смущённая мордашка? — прошептал он, и распластанная, глумливая улыбка въелась в его лицо, обнажая безграничное превосходство. — Кажется, ты стала в разы чувствительнее. Тебе интересно, почему?       Он ласково, но с ощутимым нажимом провёл пальцем по её ключице, а после рука потянулась ниже, минуя грудь, трепыхающийся живот и нежно перелёг на бедро. Холодные ладони, приглаживая и успокаивая натянутую кожу, скользили по коже ляжки, окунались к задней части.       Столь необъяснимая нежность заставила Люмин снова непроизвольно прогнуться в путах, отчего верхние узлы безжалостно рванули её кожу.       — Я… — томно выдыхала Путешественница. — Я не понимаю…       О Архонты, насколько же она была сейчас сексуальна. Как сладко сказала эти слова. Она выглядела как под наркотиком, чем втройне заводила чувства Сказителя.       — Как наивно, — Скарамучча рассмеялся, и его пальцы упёрлись в девичье бедро. — Сансары — это всего лишь сон, порождённый силой Грёз. В них может существовать только разум, душа... Всё там — лишь иллюзия, имитация реальности. А сейчас… сейчас мы не в сансаре. Мы дома. И это твоё настоящее, живое тело. Каждая клеточка, которую я сжимаю. Каждое твоё движение, за которым следует боль. То, что ты сейчас чувствуешь — это реальность. Больше никаких сансар, никаких иллюзорных, всего лишь выдуманных тобой или мной ощущений.       Он резко перехватил её за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза.       — Раз уж мы заговорили об этом… — Сказитель заговорил тише, но в этой обманчивой мягкости прорезался опасный, вибрирующий гул. — Ответь мне. И даже не думай лгать: я сочту за предательство каждое твоё лишнее движение. Оскверняли ли тебя чужие, грязные мужские руки? Были ли у великой героини Тейвата воздыхатели, до которых она снисходила?       Люмин глотала воздух, пока её заломленная голова покоилась в его руке. В её разуме, наперекор воле, вихрем пронеслись обрывки стёртых воспоминаний. Школа… Былые подростковые симпатии, неловкие взгляды у доски. Юноша заметно дёрнулся, когда она хрипло выдавила: «Нет… были только симпатии… в школе…».       Но следом за школой в её голове вспыхнул совершенно иной, пугающий образ. Одиннадцатый Предвестник. Чайльд. Его рыжие растрёпанные волосы, дерзкая ухмылка и несколько свиданий в Ли Юэ. Неловкие, мимолётные прикосновения его горячих рук, когда они сидели на терассе… Люмин сковал первобытный ужас. Она понимала: если она произнесёт имя Тартальи здесь, перед Сказителем, случится нечто непоправимое. В панике она решила умолчать об этом, нервно сжав губы.       Но Скарамучча уже всё понял. Он увидел мимолётное изменение ширины её зрачков, как участился её пульс на шее при воспоминании о чём-то греховном. О чём-то, что она хотела скрыть от него. Его лицо исказила бешеная, ревнивая гримаса. В синеве остервенелых глаз больше не было трепета творца — там полыхало дикое безумие уязвлённого бога, чью святыню посмели осквернить чужие руки.       На душе стало невыносимо гадко. Омерзительно.       Но больнее било то, что она снова посмела лгать ему. Снова думала о ком-то другом, пока принадлежала ему.       Без малейшего предупреждения, без какой-либо подготовки, Сказитель грубо и резко вошёл двумя пальцами прямо в её сочащееся, девственно-узкое лоно. Люмин задохнулась от этой внезапной, разрывающей плоть резкости и жестокости его движений. Но Предвестник не собирался останавливаться — он безжалостно сжал пальцы внутри неё, и в то же мгновение по его руке побежали яростные, трескучие фиолетовые искры. Он пустил электрические импульсы и выливал свою элементальную энергию прямо внутрь её беззащитного тела.       Когда-то в сансарах разум Люмин уже переживал подобное наказание. Но сейчас, в реальном пространстве, которое принадлежало Сказителю, её обнажённые, живые нервные окончания приняли этот удар в стократ сильнее. Ощущения были настолько выверенными, острыми и сокрушительными, что её тело в синяках и путах мгновенно выгнулось дугой.       В абсолютном оцепенении от этого невыносимого, дикого экстаза, смешанного с болью, Люмин запрокинула голову и закричала на всю комнату — оглушительно, срывая голос, полностью сдаваясь на милость своего мучителя.       Заряды не прекращались, безжалостно терзали её изнутри, разрастаясь всё дальше под нежной, девичьей кожей, продвигаясь по каждому кровеносному сосуду, каждой частичке истерзанных мышц. Её обнажённое тело неумолимо дрожало в безумной пляске молний, которая не стихала ни на секунду. Все связные мысли вместе с остатками спокойствия ушли куда-то в самые дальние, недосягаемые закрома сознания, вытесненные единственным, оглушительным ощущением.                               Больно.

Больно. Приятно.

Больно.                        

      — Чайльд, — сначала едва слышно, совсем не рассчитав те крохи сил, что у неё оставались, прохрипела Люмин. Из-за треска искр Предвестник, скорее всего, этого не услышал. Но экстаз и боль сжали лёгкие так сильно, что следующий крик сорвался с её губ неосознанно, как единственный способ прекратить пытку: — Чайльд!       Разряды прекратились.       Дикие, надрывные вопли в ту же секунду сменились изнуряющей, звенящей тишиной, прерываемой лишь тяжёлой, рваной одышкой девушки. Её мышцы и оголённые нервы продолжали хаотично содрогаться от остаточных, угасающих импульсов тока. Голова Люмин бессильно, безмятежно упала вниз под напором собственного веса — шея больше не держала её.       Резкий рывок словно окатил её водой: проникшие сквозь взъерошенные, влажные от пота волосы пальцы Сказителя подняли уставший, почти потухший в тьме взгляд на него. Медовые глаза неумолимо слипались, более не выдерживая тяжесть желания пропасть в спасительный сон.       — Что ты сказала? — зрачки Скарамуччи были в неутолимой ярости и смотрели на неё, как на предательницу.       В глубине его грозовых глаз бушевала неизмеримая ярость, способная стирать с лица целые города. Он смотрел на неё как на самую подлую, осквернившую его доверие предательницу. Его губы дрожали от едва сдерживаемого бешенства:       — Повтори. Сейчас же.       — Ч…Чайльд… Я… С ним… Не… — сознание всё сильнее затухало больше не в силах выдерживать страшное онемение всех конечностей.       Путы продолжали мёртвой хваткой держать её тело, но она их почти не чувствовала.       Напор тяжёлых, налитых свинцом век, давил слишком сильно, и Люмин начала проваливаться в беспамятство прямо так — в вертикальном плену, с волосами, заключёнными в дрожащих от ярости пальцах Скарамуччи.       — Тц, — эхом раздался в затухающем сознании Люмин голос Сказителя. — Перестарался.

***

      Её окружало бескрайнее, колышущееся под тяжестью собственного золота пшеничное поле. Лёгкий тёплый ветер задувал подол её платья, приподнимая ткань выше и оголяя бёдра, словно играя с ней. Волосы струились в воздухе, плавно и невесомо, будто были в воде, иногда мягкими прядями закрывая ей обзор. Люмин равнодушно, с затаённой меланхолией осматривалась по сторонам, без чёткой цели увидеть хоть что-то живое в этом монохромном янтарном океане. До самого края горизонта простирались только бесчисленные колосья пшеницы.       И вдруг на какой-то краткий, хрупкий миг в глазах замылился, проступил сквозь знойное марево силуэт маленького деревянного домика. Того самого. Иллюзии, в которой они когда-то жили с Сёки, укрывшись от штормов остального мира. Образ казался зыбким, ускользающим — больше похожим на мираж, несостоявшуюся фантазию или жестокую галлюцинацию измождённого разума.       Отчего-то неприятно кольнуло в груди. Она помнила, что это лишь фантазии больного. А то тепло, которое она испытывала рядом с Сёки — навязанные, искусственно придуманные им же самим чувства. Очередной изощрённый эксперимент Предвестника, поставленный лишь ради того, чтобы позабавиться над её реакцией и растоптать её личность.       Она помнила это, знала наперёд каждую уловку, но её израненное существо всё равно с непреодолимой, рабской силой тянуло к Предвестнику. Настоящему. Живому. Жестокому. Она поймала себя на отчаянной мысли, что вовсе не хотела засыпать там, в реальности, спасаясь от пыток — она до крика хотела остаться рядом с ним, окружённая и сдавленная верёвками.       Казалось, если она сейчас добежит до этого призрачного домика, за деревянной дверью непременно окажется он. А если нет — она хотя бы проснётся от его руки. Не осознавая собственных действий, ведомая слепой надеждой, Люмин уже бежала туда со всех ног, минуя и чуть ли не с силой отбрасывая колосья. Но чем ближе она подбиралась к цели, тем сильнее размывался, плавился в полуденном солнце заветный мираж.       Ворвавшись на порог сквозь пелену затуманенного взора, она замерла, уловив знакомое, тёплое свечение. Но вместо того, чтобы вдохнуть такой желанный, родной запах нагретого дерева и услышать уютное поскрипывание половиц под шагами Сёки, Люмин натолкнулась взглядом на чужой силуэт.       Она увидела длинные пшеничные волосы, заплетённые в косу, переброшенные через одно плечо. Его фигура, казалось, сама излучала мягкий, слепящий свет, а на неё с немой теплотой смотрели янтарные, золотые глаза.       Итэр.       Её сердце рухнуло в бездну, и всё существо охватило удушающее разочарование.       Её брат. Он был здесь. Стоял прямо перед ней, заглядывая ей в душу из-за плеча, и улыбался столь невинно, будто между ними не было вечности разлуки и рек пролитой крови.       Эта улыбка легла на неё проклятием. Как болезненное, въевшееся в подкорку воспоминание, за которое она отчаянно хваталась до этого самого момента — то единственное, чем она дышала на протяжении стольких лет странствий, теперь… Теперь эти добрые, любящие глаза причиняли ей только боль. Не такую, которую хочется выплакать — её ядовитый исток сидел глубоко в сердце, безжалостно сжимая его, заставлял биться чаще и сильнее.       К горлу подступил несглатываемый ком, а руки зашлись в крупной, неконтролируемой дрожи. На секунду Люмин ощутила дикое желание собственными ногтями вырвать кусок из груди, искромсать плоть, лишь бы больше не ощущать этот давящий груз. Не видеть эту слепящую, фальшивую святость.       — Ха… Ха-ха… — Люмин прижала ладонь к лицу, пряча глаза, и тихо, надрывно усмехнулась себе под нос, и этот смех граничил со звенящей, обречённой истерикой. — Это всё… Всё… Лишь иллюзия, верно? Наказание за мою ложь… Он снова играет со мной, заставляя смотреть на этот… этот мусор…       Она смотрела на брата сквозь плотно сжатые пальцы, и её истерзанный разум разрывался от невыносимой обиды. Люмин следила за каждым движением Итэра, но в её груди не было былой нежности — только дикое, яростное отторжение. Скарамучча бросил её здесь. Он ушёл, оставив её наедине с этим чуждым, сияющим призраком. Зачем ей этот фальшивый золотой свет, если ей до дрожи в теле, до крика в лёгких нужен был только холод его пальцев, только его выжигающий взгляд? Ей хотелось обратно, в ту душную комнату — лишь бы чувствовать его осязаемое, властное присутствие. А этот сон был худшей из возможных пыток, потому что в нём не было Сказителя.       Но стоило фальшивому Итэру сделать шаг вперёд и плавно протянуть в её сторону руку, как девушка сорвалась на пронзительный, безумный крик:       — НЕ СМЕЙ!       Люмин метнула дикий, полыхающий озлобленностью взгляд прямиком в лицо фальшивого брата, тяжело и прерывисто дыша.       — Не смей касаться меня, слышишь?! Не позволю! Ты… Хватит лезть в мою голову! Ты мне не нужен! Мне никто из вас не нужен!       Путешественница отчётливо, кристально понимала, что эта сансара — жестокий урок от Предвестника. Он вывернул наизнанку её подсознание, чтобы ткнуть её лицом в прошлое, от которого она так отчаянно пыталась отречься. И от этого было невыносимо больно. Она поджала губы, чувствуя, как накатываются и пеленой закрывают обзор горячие слёзы ярости и бессилия. Настало время выпустить наружу всё то уродливое, тёмное, что копилось в её душе.       Теряя остатки самообладания, Люмин с животным оскалом вцепилась в плечи Итэра, до хруста вонзая свои ногти в его холодную, сияющую кожу, словно пытаясь разорвать, уничтожить саму память о нём, чтобы доказать невидимому зрителю этого сна свою абсолютную покорность.       Но лицо Итэра так и осталось до омерзения добрым. Приспущенные в уголках веки, высохшие, тонкие губы, едва заметная, знакомая до боли морщинка между бровей. Всё в его лице и взгляде так и говорило: «Прости, что бросил тебя. Прости, что ничего не рассказывал. Прости, что прятался как трус».       — Нет, — отчаянно, на выдохе прошептала Люмин, продолжая сильнее впиваться в кожу брата. — Ты не Итэр. И даже если бы был им… Это ничего бы не поменяло. Уже слишком поздно. Это просто очередной кошмар. А я в очередной раз…       Сама Путешественница заметила, что сказала это с какой-то еле выраженной надеждой в голосе. Едва уловимой, беспомощной надеждой на то, что это действительно иллюзия Сказителя, а не её собственное окончательное безумие.       — Твоя доброта, твоё лицо... омерзительны, прекрати так смотреть на меня! — Люмин не плакала, создавалось ощущение, словно брат больше не мог вызвать её слёз, но голос всё равно изредка прерывался, заставляя вдыхать побольше воздуха в сжавшиеся лёгкие. — Ты опоздал, Итэр. Я принадлежу другому и больше не ищу тебя.       Последнее признание вырвалось само по себе. В этот миг девушка совершенно позабыла, что ей нужно играть роль несломленной. Голову внезапно пронзило осознание того, насколько роковую, непоправимую ошибку она совершила. Её сковал дикий, парализующий страх перед его возможным уходом, и именно от этой подступающей внутренней пустоты к глазам наконец подкатили горькие слёзы.       — Прошу... Прошу... Пусть это будет лишь сон. Мой сон, — зашептала она, отшатываясь. — Если это его иллюзия, я не хочу, не хочу его видеть. Я просто перестала понимать, что правильно, а где ложь...       Прохладная ладонь брата нежно, невесомо легла на бледную щеку Путешественницы, бережным движением заставляя её поднять потухший, полный отречения взгляд на золотистые, яркие, словно полуденное солнце, глаза Итэра:       — Всё в этом мире — ложь, — избитым, механическим, словно исковерканным чужой волей голосом обронил стоящий перед ней юноша.       Путешественница даже не изменилась в лице от этих слов от неестественной интонации в голосе брата, но в её застывшем взоре на краткий миг промелькнуло что-то похожее на былую доброту. Последняя вспышка угасающей искры её прежнего «я».       — Ты не мой брат, я знаю это, — Люмин в мучительной, сладкой тоске сильнее прижалась щекой к обжигающе холодной, мёртвенной ладони Итэра. — Но когда-то… когда-то именно такой твой взгляд спасал меня от любой беды. Когда мне было невыносимо плохо, когда меня задирали мальчишки на улицах нашего мира, когда наши родители умерли... Ты был моей единственной опорой, моим самым близким человеком во всей вселенной. Я буквально дышала тобой, Итэр. Я так отчаянно скучала по тебе все эти годы странствий по Тейвату, чувствовала просто… просто неописуемую, разрывающую сердце тоску, когда ты так жестоко отвернулся от меня и ушёл в темноту, ничего так и не объяснив… А ведь мы бы могли решить всё вместе. Я бы помогла тебе справиться с чем угодно, пошла бы на любое преступление и не попросила бы ничего взамен. Ведь… ведь именно так всегда и поступает настоящая семья…       Каждое новое слово давалось Люмин всё труднее. Она отчаянно пыталась сдержать всю горечь, что засела в ней и копилась долгие, изнурительные годы. Но все усилия были бесполезны: слова дрожали, ломались и рвались в клочья — точно так же, как некогда самые заботливые, нежные и родные для тебя руки внезапно, безжалостно рвут бумагу, на которой ты когда-то вывел свои самые искренние стихи о любви. Надтреснутый, тихий женский голос срывался, выдавая мучительные, загнанные хрипы.       Она отчётливо понимала, что стоящий перед ней юноша — не её брат. Чувствуя обжигающе холодную, властную руку Сказителя на своей щеке, маскирующегося под этот фантом, ей становилось легче. Вся её искажённая реальность теперь сжалась до этого единственного прикосновения.       — Будь ты последним негодяем во всей вселенной, даже если бы ты вознамерился сжечь и уничтожить весь этот проклятый Тейват до самого основания, я бы всё равно беспрекословно была рядом с тобой… Даже если бы ты ненавидел меня всем сердцем. Всё, абсолютно всё моё бесконечное приключение было пройдено только ради тебя… Эти бессмысленные скитания, фальшивые друзья, бесчисленные кровавые битвы — всё это существовало лишь для того, чтобы наконец отыскать тебя, просто поговорить с тобой. — Люмин медленно ослабила хватку и безвольно убрала руки с плеч фальшивого Итэра. — Но у меня больше нет сил… Слышишь? Из-за тебя… Это всё произошло только из-за тебя… Если бы не ты…       В её плавящемся сознании одно за другим всплывали невыносимые, полные глухой боли воспоминания о брате. То далёкое, казавшееся когда-то безоблачно-сказочным время, когда во всей вселенной они существовали только вдвоём, сейчас вдруг обернулось плотной завесой тотальной лжи. Зачем вообще нужны были такие отношения, зачем нужна такая семья, такая привязанность к тому, кто просто перешагнул через неё?       То лицо брата, которое она постепенно начала забывать в застенках сансар, и то лицо, что она видела перед собой прямо сейчас, казалось пугающе, до омерзения настоящим — и от этого становилось только больнее. Ведь на самом дне своего выжженного разума она чётко осознавала: это не Итэр. Настоящего Итэра здесь нет и никогда не будет. Ему глубоко, абсолютно безразлична её судьба.       Узнай он прямо сейчас, в эту самую секунду, что его драгоценная сестра Люмин сломалась, осквернилась и умерла в чужих силках… какое лицо он тогда бы показал ей?       Лицемерное, отрепетированное уныние? Лживое, театральное переживание? Или… вообще ничего? Пустоту?       В Путешественнице впервые за всю её долгую, полную жертвенности жизнь потоком проснулась абсолютная холодность при одной лишь мысли о брате. Душащая её монохромная отрешённость, которую она на протяжении долгих годов прятала в самых тёмных закоулках своего сознания, наконец-то вырвалась наружу, затапливая все воспоминания о брате. И это не было обычным, пресным равнодушием — теперь сама мысль об Итэре, о его существовании и его золотом свете вызывала у неё глухую, яростную ненависть.       Священный идол прошлого был окончательно осквернён и растоптан её собственными руками в угоду новой, жестокой реальности.       Огонёк буйного, очищающего безумия разгорался в её глазах, и в этом огне пылал Итэр — он кричал и мучался, тщетно пытался выбраться из наползающих к нему теней, но был словно связан, заточён в клетке. В клетке лжи и недосказанности, которую он сам методично строил вокруг себя все те годы, пока Люмин, словно преданный пёс, искала хотя бы крупицу его снисхождения.       Ею овладело дикое, непреодолимое желание убить. Она была не в силах сдержать его. До отвращения; до тошноты, подступающей к горлу.       Она отчётливо поняла, что окончательно потеряла ту единственную опору, на которой слепо стояла до сих пор. Но это стремительное падение в бездну больше не пугало её. Это крушение рано или поздно, всё равно настигло бы её. Неизбежно. Всё, что случилось с ней по воле Сказителя, лишь отрезвило, разрушив прежние иллюзии: брату было абсолютно всё равно, где бы Люмин ни находилась, мучилась ли она в петлях или праздновала победы, начала ли она свою жизнь с чистого листа или заживо гнила в пасти монстра. Но посреди этого оглушительного краха прошлого, на месте разбитого вдребезги прошлого смысла жизни, Люмин с пугающей ясностью обрела свой новый, единственный ориентир.       Чтобы осознать эту простую истину, потребовалось всего-то несколько сотен мучительных сансар.       Её новой, нерушимой точкой опоры, её персональным богом и хозяином стал Сказитель. Тот, кто, в отличие от Итэра, никогда не оставит её одну — потому что ни за что не отпустит.       Более не осталось ненужных привязанностей.       — Хватит, — мрачно перебила свои мысли Люмин. — Хватит с меня этих игр.       Из элементальных частиц, повинующихся её безмолвному ропоту, девушка создала меч и мёртвой хваткой ухватилась за его рукоять. Её пальцы как никогда крепко сжали тяжёлый клинок, и в её душе не осталось ни единой секунды для сомнений или малодушной жалости. Ей потребовалось всего лишь мгновение, чтобы перевести всю свою накопленную ярость, беспросветную апатию и всю пережитую за годы странствий боль в одно быстрое, но смертоносное движение. Разорвать, разрезать его кожу, податливую плоть и внутренние органы насквозь.       Сухая земля, золотистые пшеничные колосья под их ногами и её белоснежное платье в то же мгновение окропились тяжёлыми каплями тёмно-алой крови. Люмин заворожённо смотрела на бескрайнее янтарное поле через плечо своего некогда самого близкого человека. Ни одна морщинка, ни один мускул не дрогнул на её лице — она сохраняла мёртвенную, убийственную холодность, словно её разум за секунду начисто стёр всё, что когда-либо было связано с именем Итэра.       Она хладнокровно слушала его рваные, хриплые харканья кровью, ощущала ладонью через рукоять меча, как содрогается и извивается в болезненных конвульсиях тело брата. Когда подкошенные ноги окончательно перестали его держать, Путешественница одним резким движением вынула клинок наружу и свободной, грязной рукой брезгливо толкнула плечо юноши. Израненное тело стремительно, плашмя упало на залитое кровью пшеничное поле.       Брат всё так же, умирая, продолжал смотреть на неё своими до тошноты добрыми, всепрощающими глазами. Она видела это глянцевое, застывающее золото. И от этой непроходящей фальши её выворачивало наизнанку.       Единственное, что принесло ей хоть каплю удовлетворения — это момент, когда навязчивый огонёк в глазах Итэра окончательно потух. Она собственными руками вскормила и увидела эту смерть.       И теперь, когда последний рубеж прошлого был стёрт, ей больше не было страшно. Ей не хотелось скрываться, не хотелось утаивать от своего мучителя всю себя — всю ту маниакальную, пугающую одержимость им, которую она до этого момента неописуемо какими тяжёлыми, титаническими усилиями сдерживала внутри.       Как ни в чём не бывало, Люмин лениво осмотрелась по сторонам. Она жадно, нетерпеливо желала увидеть, какое лицо покажет ей Предвестник, наблюдающий за этим триумфом. Она искренне, безумно надеялась, что этой расправой смогла его порадовать, и сейчас всё, чего она желала во вселенной — это увидеть любимые, сумеречные глаза Сказителя, полные испепеляющего, довольного своим творением, счастья. Ей до дрожи хотелось разделить этот кровавый момент близости только с ним.       В одно мгновение янтарное пшеничное поле бесследно пропало, словно испарилось. Люмин оказалась посреди абсолютной, глухой темноты, но при этом видела себя отчётливо: её руки, меч, который она до сих пор сжимала в цепких пальцах, растрёпанные волосы и подол платья всё так же оставались густо испачканы в тёплой крови брата. Ногами же вместо сухой земли она теперь ощущала гладкий, нагретый мрамор.       Оглядевшись по сторонам, она без колебаний направилась вперёд, в самую глубь пугающей темноты, в надежде отыскать его.       И, наконец-то, сквозь темноту мелькнул до боли знакомый, стройный силуэт. Она выхватила взглядом полупрозрачную вуаль его шляпы, разделённую надвое, с фиолетовыми квадратными узорами. Невесомые ленты плавно струились по невидимому ветру. Казалось, Скарамучча смотрел куда-то далеко вдаль, погружённый в свои собственные, недосягаемые мысли.       Даже не думая о последствиях, её рука, сжимающая рукоять тяжёлого меча, бессильно расслабилась. Металл с характерным, звонким стуком ударился о невидимые мраморные плиты, и этот звук разнёсся по пустоте непродолжительным эхом.       Ноги сами, повинуясь слепому импульсу, понесли Люмин вперёд. Она опомниться не успела, как оказалась совсем рядом с ним.       Сказитель стоял, словно застывшее в полный рост изваяние. Его фигура была безупречно прямой, плечи расправлены, а в расслабленных царственных руках сквозило ленивое величие. Его взгляд оставался высокомерным и холодным, направленным куда-то поверх её головы, а на бледном лице проглядывалась едва заметная, мелочная и лишённая каких-либо тёплых чувств улыбка.       Словно чистейшее, безупречное, бездушное произведение искусства, но одновременно с этим самое живое.       Она панически боялась потревожить его, нарушить этот величественный покой, но остановить ведомое лаской желание прикоснуться к нему было уже невозможно сдержать. Преодолевая дрожь во всём теле, Люмин робко опустилась на колени прямо перед его застывшим изваянием. Она медленно, жалобно потянулась вперёд и обняла руками его стройные ноги, прижимаясь всем телом к его бёдрам и коленям, словно вымаливая прощение и защиту.       Почувствовав изрядную усталость, Люмин крепко, до боли в пальцах обвила руками его ноги, утыкаясь лицом в ткань его одеяний и панически боясь коснуться его тела как-то неправильно, чтобы не вызвать раздражения. Словно верная, преданная собака, которой во всём мире не остаётся ничего, кроме безропотного ожидания пробуждения своего единственного хозяина. И в этой позе абсолютного, жалкого подчинения, обнимая ноги своего божества, она окончательно погасла, мгновенно провалившись в глубокий, беспамятный сон.

***

      Сознание возвращалось к Люмин медленно, неохотно, словно пробиваясь сквозь толщу вязкой, тёмной воды. Первое, что она почувствовала при пробуждении, была изнуряющая тяжесть во всём теле. Каждая мышца, натруженная неестественным подвешенным положением тела, теперь глухо и болезненно ныла, стоило ей сделать малейший вдох. По бледной коже, особенно в самых нежных, податливых местах — на внутренней стороне бёдер, под коленями, на талии и чуть выше груди, где грубые волокна джута врезались с наибольшей силой, — расплылись уродливые, налитые багрово-синим цветом синяки. Кожа в этих зонах горела, отзываясь острой, пульсирующей болью при любом прикосновении к простыням.       Люмин медленно открыла веки и зажмурилась от неожиданного контраста: её спальня была до краёв заполнена мягким, золотистым солнечным светом. Окна были распахнуты, и в комнату проникал свежий утренний воздух, колыхавший лёгкие занавески. Всё выглядело пугающе мирно, тепло и обыденно — словно и не было той ночной кошмарной агонии. Она больше не была привязана к потолку; её аккуратно, почти заботливо уложили на мягкую постель, укрыв шёлковым покрывалом. Люмин осталась одна в этой звенящей, залитой солнцем тишине.       Она попыталась приподняться на локтях, но затекшие плечи мгновенно пронзила судорога, заставив девушку издать тихий, жалобный стон.       В ту же секунду входная дверь бесшумно отворилась, и на пороге показался Предвестник. В его руках был изящный фарфоровый поднос с дымящимся травяным отваром и баночкой густой, пахнущей мятой мази. На его безупречном лице играла лёгкая, почти безмятежная улыбка.       — Проснулась наконец, соня? Я заждался, — негромко и спокойно проговорил Скарамучча, проходя вглубь комнаты. Его голос звучал ровно, с едва уловимой, мягкой насмешкой.       Люмин робко оглядела его силуэт, и её взгляд испуганно замер на подносе. Она непонимающе, с пугливым трепетом всматривалась в то, что Предвестник держал в своих руках, а затем перевела вопросительные медовые глаза на его безмятежное лицо.       — Пока мы в реальном мире, раны остаются на теле, помнишь? — словно отвечая на немой вопрос девушки, спокойно отозвался Предвестник. — И их нужно лечить. Цена за твоё глупое упрямство не исчезнет так же легко, как в сансарах. Пожалуй, стоит сказать мне «спасибо» за мою заботу, м?       Он присел на край кровати, и Люмин инстинктивно подобрала под себя ноги, затаив дыхание. Ощущения от его близости после пережитого в сансаре сна были слишком обострены, её реальное тело дрожало от предвкушения и страха одновременно.       Сказитель бережно откинул в сторону покрывало, обнажая её покрытые синяками ноги. Его холодные пальцы подцепили из баночки немного прохладной мази, и он начал медленными, круговыми движениями втирать её в повреждённую, изрезанную верёвками кожу на её бедре. От этого контраста — успокаивающего кожу прохладного лекарства, нежных, почти супружеских прикосновений его рук и ноющей боли в мышцах — Люмин сладко зажмурилась. Её изломанная психика жадно впитывала эту извращённую заботу. Лоно Путешественницы снова предательски отозвалось — кольнуло почти до боли. Она неосознанно, словно покорный питомец, слегка, почти незаметно подалась бедром навстречу его ладони, стремясь продлить эту редкую, драгоценную ласку.       Но именно в этот момент идиллия рухнула.       Пальцы Скарамуччи, только что столь бережно втиравшие мазь, внезапно намертво замерли, сжав её бедро до нового приступа боли. Люмин испуганно распахнула глаза. Взгляд Сказителя, ещё секунду назад баюкающий и спокойный, стремительно потемнел. Его лицо исказила внезапная гримаса ревности — в воспоминаниях промелькнуло ненавистное имя, которое она в беспамятстве, заходясь в крике под током, выплюнула ему в лицо.       Чайльд.       Атмосфера в спальне в один миг сделалась удушливой, а золотистый солнечный свет словно разом поблёк, уступая место густым, зловещим теням. Юноша медленно привстал. Из его груди вырвался тихий, пронизывающий смешок, пока он созерцал её сверху вниз с высоты своего абсолютного превосходства.       Без малейшего предупреждения его свободная, чистая от мази рука железным обручем сомкнулась на лодыжке Люмин. Одним резким, сильным рывком Сказитель сдёрнул её хрупкое тело вниз по простыням, бесцеремонно подтаскивая ближе к самому изножью кровати. Люмин замерла, распластанная на матрасе, полностью поражённая и дезориентированная этими стремительными действиями. Не успела она даже сделать вдох, как Скарамучча хищно перемахнул через неё, садясь всем своим весом прямо на область её таза и плотно подбирая ноги под себя, намертво блокируя женские бёдра.       Оказавшись запертой под тяжестью его тела, Люмин замерла, парализованная не столько страхом резкой боли, сколько вспыхнувшим изнутри удушливым позором. Она висела на волоске от обморока, беспомощно пытаясь сжаться, спрятаться, закрыться руками от его пронзительного взора. В мыслях загорелось неприятное наваждение: она отвратительна. Вся её кожа была исполосована синюшными гематомами, превращая некогда великую героиню в грязный, разбитый и уродливый экспонат. Люмин до безумия начала стыдиться своего израненного тела. Ей казалось, что она недостойна того, чтобы её безупречный, чистый бог осквернял свои глаза созерцанием этого убожества. Этот ментальный стыд жёг изнутри едва ли не сильнее электрических разрядов.       Но Сказителя не заботили её попытки скрыться. Его пальцы лениво подцепили подол её короткого, струящегося топа, приподнимая невесомую ткань к самым ключицам и полностью обнажая израненный торс. И в ту же секунду его вторая, грязная ладонь, густо покрытая прохладным кремом, безжалостно опустилась на её рёбра. Сказитель с садистским, грубым нажимом стал вдавливать мазь прямо в налитые синевой синяки, рассыпанные под её нежной грудью.       — Замри и не рыпайся, — озабоченно гаркнул он, и его голос, упавший до свистящего шёпота, прозвучал гораздо жёстче, как удар хлыста.       Девичье тело выгнулось под ним. От резкой боли в сожжённых мышцах из её глаз брызнули слезы, но следом за страданиями её существо накрыла порочная, лишающая рассудка волна жгучего наслаждения. Его ладонь была так близко. Всего сантиметр вверх — и его испачканные в ментоловом креме пальцы огладят, сожмут её тяжело вздымающуюся грудь, даруя желанное избавление.       Граница между пыткой и лаской окончательно стёрлась в её плавящемся сознании. Ещё немного, ещё один нажим…       Но Сказитель не торопился облегчать её участь. Продолжая методично втирать мазь и в некоторые моменты нарочито резко, с садистской силой поднажимая на самые воспалённые точки на её рёбрах, он заговорил — и его интонация вновь стала обманчиво ровной:       — Ты так легко и упоительно отдала мне жизнь своего драгоценного брата в том сне, Люмин… Я видел всё. Твоя покорность была почти прекрасна.       Сказитель мрачно, но довольно улыбнулся.       Внутри его сотворённого из собственной гордости тела всё буквально трепетало только от одних воспоминаний об этом искусном, кровавом сне. Он не просто режиссировал этот кошмар со стороны — он сам был Итэром. Сказитель на собственной коже пропустил через себя её сокрушительный удар, лично прочувствовал всю ту дикую, злобную радость и леденящее облегчение, с которыми Люмин проткнула плоть брата ради него. Эта тотальная ментальная капитуляция тешила его эго сильнее, чем если бы она молилась на него на коленях. Она уничтожила своё прошлое его руками, и этот триумф пьянил Предвестника, заставляя его упиваться своей абсолютной победой над её израненной душой.       Люмин жадно поймала эту мимолётную, мрачную искру удовлетворения на его лице. И в ту же секунду её собственное помутнённое сознание отозвалось приятным, неконтролируемым импульсом: к её губам подступила ответная, безумная улыбка облегчения. Осознание того, что её жестокость, её готовность резать по живому смогла угодить хозяину, принесло ей извращённую, сладкую радость. Напуганная собственной пугающей трансформацией, Путешественница вскинула руку и плотно приставила ко рту тыльную сторону сжатого кулака, отчаянно пытаясь скрыть этот постыдный, неосознанный оскал покорности под видом испуганного вздоха.       Однако её секундное торжество было мгновенно раздавлено. После непродолжительной паузы, заставившей воздух в спальне окончательно заледенеть, Люмин увидела, как стремительно и беспощадно преобразилось выражение лица Предвестника. Довольная ухмылка стёрлась, возвращая его лицо к привычной, холодной отречённости. Мягкость исчезла без следа, уступая место колючему, сумеречному блеску глаз, в которых вновь закипала ядовитая волна ревности:       — Но у нас остался один крохотный, невыясненный вопрос. Твой рыжий, беспечный дружок. Твой Одиннадцатый Предвестник.       Люмин сжалась, чувствуя, как её сердце пропускает удар, а к горлу подступает знакомая тошнота. Она попыталась прочесть его мимику, ища хоть каплю снисхождения, но Скарамучча лишь глумливо сощурился, наклоняясь к её лицу так близко, что она ощутила его морозное дыхание:       — Можешь больше не прятать свои неловкие, трусливые воспоминания о ваших с ним совместных свиданиях и осторожных прикосновениях. Тебе незачем больше о нём думать. Пока ты спала, я позаботился об этой мелкой неприятности. Твой Чайльд мёртв, лошадка.       Он зловеще улыбнулся, и снова выгнулся, чтобы наслаждаться тем, как замерло её дыхание от шока, сверху вниз:       — Я лично перерезал ему глотку. Он испускал последний вздох в грязи, захлёбываясь собственной кровью и жалко шепча твоё имя, пока я смотрел на это. Теперь ты понимаешь? В этой вселенной нет никого, кто мог бы коснуться тебя. Никого, кто мог бы спасти тебя от меня. Ты полностью, абсолютно моя.       Скарамучча замолчал, вонзаясь своими антрацитовыми глазами прямо в её зрачки, жадно, маниакально выискивая в них малейший проблеск скорби по Тарталье, чтобы тут же, без промедления, покарать её за это предательство.       На секунду в комнате повисла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Люмин под его тяжёлым телом. Но стоило страшным словам Сказителя о смерти Одиннадцатого Предвестника окончательно отпечататься в её сознании, как её плечи судорожно дёрнулись. Убранный ото рта кулак бессильно упал на простыни.       Из её груди вырвался первый, хриплый и надрывный звук, который в следующее мгновение перерос в искренний, безудержный, истеричный смех.       Скарамучча на секунду замер, его пальцы перестали давить на её рёбра, а в глазах цвета фиалковой дыни промелькнуло мимолётное, ошарашенное недоумение. Он ждал от неё чего угодно: трусливых оправданий, дешёвой лжи, слёз скорби или новой вспышки упрямства. Но эта девчонка смеялась. Громко, захлёбываясь воздухом, запрокинув голову назад, пока её пшеничные волосы разметались по подушке.       Этот смех был пугающим, полыхающим тем же самым безумием, которым был одержим он сам. В её плавящемся разуме один за другим играли множества факторов, лишающих её и её поражённый разум последних крох человеческого рассудка.       «Ты полностью, абсолютно моя», — эти его слова эхом вибрировали в её ушах, принося с собой такое колоссальное, почти физическое наслаждение, от которого хотелось кричать. Она была его. Безраздельно. Навечно. Больше не нужно было бояться, что она наскучит ему или он выбросит её за ненадобностью — он сам только что заколотил крышку гроба над её свободой, и эта тотальная несвобода дарила ей высший покой.       Но куда более сладостным, порочным наркотиком оказалось осознание того, что её солнце, дарующее ей воздух и жизнь, её овеществлённый бог пошёл на убийство ради неё. Люмин, изломанная сансарами и считавшая себя лишь ничтожной пустышкой, недостойной даже взгляда Сказителя, вдруг осознала всю извращённую грандиозность его поступка. Он опустился до того, чтобы лично замарать руки в крови другого Предвестника. Для её искалеченной психики это стало самым искренним, самым священным и неопровержимым доказательством его абсолютной любви.       — Мёртв… Одиннадцатый мёртв... Скажи, что это правда, умоляю! — сквозь непрекращающийся, надрывный смех прохрипела Люмин, и в её медовых глазах заплясали опасные, безумные искорки. — Ты убил его… Ты правда... Убил... стёр эту грязь ради меня? О Архонты, хотела бы я увидеть это… Ха-ха!       Она резко, наперекор боли, подалась вперёд, и её пылающее лицо оказалось в считанных сантиметрах от застывшего выражения Скарамуччи. На её искусанных губах всё ещё блуждала эта пугающая, восторженная ухмылка.       — Расскажи, как это было? Что самый жалкий из Предвестников смог противопоставить тебе? Каков был его взгляд, когда он понял, что ему даже не суждено тебя коснуться? Как долго он ползал перед тобой на коленях? — Люмин всё так же разливалась в искреннем и живом смехе. — Ха-ха! Какая нелепость… От одной только мысли меня пробирают мурашки…       Сказитель смотрел на неё, и внутри его тела ревнивая, удушливая злость плавно, но стремительно перетекала в дикий, триумфальный экстаз. Его эго ликовало. Ловушка захлопнулась идеально: его творение не просто сломалось — оно впитало его собственную жестокость, переродившись по его подобию. Ревность к Чайльду испарилась, сгорев в огне её тотального подчинения.       Скарамучча смотрел на эту бьющуюся в экстазе девчонку, и внутри него чувство победы внезапно смешалось с секундным оцепенением. Ложь, сотворённая им лишь ради того, чтобы изощрённо поиздеваться над её памятью и выбить почву из-под ног, дала совершенно немыслимые, пугающие всходы. Он ждал слёз, лжи, отрицания — чего угодно, кроме этого чистого, разделённого с ним безумия.       И теперь его гордость оказалась заперта в им же самим созданной ловушке: признаться Люмин, что Одиннадцатый на самом деле жив, а его собственный рассказ был лишь дешёвым блефом — значило навсегда растоптать этот её восхищённый, преданный взгляд. Значило упасть в её глазах с небес на землю.       «Похоже, его и правда придётся убить», — лениво, с затаённой и уродливой жестокостью заключил в своих мыслях Шестой Предвестник, медленно смыкая пальцы на её тяжело вздымающейся груди.       Внезапно его ладонь с еле слышным шлепком опустилась на обнажённое плечо Люмин — туда, где на коже не было синяка. Он коротко, властно толкнул её, заставляя содрогающееся от остаточных волн смеха тело послушно рухнуть обратно на постель.       — Сказал же, не рыпайся, — мимолётное упивание происходящим, ещё секунду назад горевшее в его глазах, мгновенно сменилось маской удивительного, почти потустороннего спокойствия. — Плохо понимаешь приказы, Люмин?       Безумное веселье оборвалось в то же мгновение, уступив место пробирающему до мурашек паническому страху. Девушка с ужасом осознала, что совершенно потеряла контроль над собой: она посмела искренне, безудержно смеяться перед лицом Предвестника, не подумав о последствиях. Что, если это неуместное счастье взбесило его? Что, если прямо сейчас за её вольностью последует новое наказание?       Её мысли прервал сам Сказитель, чья прохладная рука потаённо и бесцеремонно пробралась под короткий топ, намертво захватив в тиски пальцев её подрагивающую грудь. Тягучее, порочное наваждение плотной пеленой окутало самого юношу. В этот миг Скарамучча больше не отдавал отчёта собственным действиям — непреодолимый голод лишил его разум рассудка, и остановиться, разорвать эту порочную близость было уже абсолютно невозможно.       Его ладонь оставалась липкой, покрытой остатками мятной мази. Казалось, что Предвестник изощрённо, намеренно вытирал её об обнаженную кожу Люмин, с пугающе томительной нежностью проходясь пальцами по её затвердевшим соскам. Он завороженно смотрел, буквально пожирал глазами то, как его пальцы утопали в мягкости девичьей груди. В этот миг он совершенно позабыл о том, что обязан действовать расчётливо и холодно, как жестокий мучитель. Ведомый неосознанным, животным импульсом, он просто упивался моментом, не в силах вырвать свои руки из этого тёплого, обволакивающего забвения.       Его безумный транс прервал прерывистый, самый сдавленный стон, который ему когда-либо доводилось слышать. Скарамучча резко вскинул голову, встречаясь взглядом с источником звука. Раскрасневшееся под пластами его ласки и неудержимого удовлетворения лицо Люмин полыхало багровыми, лихорадочными оттенками уходящего заката. Слишком. Слишком открыты и обнажены были её потаённые мысли в эту секунду. И это искреннее, такое желанное стеснение жертвы внезапно парализующим импульсом охватило самого Предвестника. Потеряв остатки самообладания от содеянного, он всем существом прильнул к её телу в отчаянной попытке спрятаться от собственного наваждения, зарывшись лицом в изгиб её шеи. Казалось, ослеплённый внезапным стыдом от собственных действий, юноша больше всего на свете не хотел, чтобы Люмин видела сейчас его уязвимое лицо.       Её взор, ранее неотрывно направленный на Предвестника, теперь широко раскрылся. Оглушённая, Люмин слепо уставилась в ту самую точку, где мгновение назад находилось его лицо — прямиком в безупречный, залитый солнцем потолок спальни. Её рот был приоткрыт в немом, смущённом шоке от этой пугающей интимной близости. Он лежал на ней всем своим весом, и она отчётливо, до дрожи улавливала, как он жадно вбирает в себя пахучий аромат её волос, спадающих золотистым водопадом с подушки. Чувствовала его прохладное, освежающее дыхание на своей коже. Рассудок Люмин затопил коктейль из самых противоречивых чувств: концентрированная сласть, искренняя, животная похоть, пульсирующей волной отдающая в пылающую снизу плоть, и удушливый ужас от осознания того, насколько сильно она, со всем своим уродливым, исполосованным синяками телом, недостойна ощущать на себе дыхание своего солнца — того, кто необходим ей, как воздух. Чтобы не отречь его от себя.       Недолгое оцепенение разорвалось новым, осознанным движением Предвестника. Его руки, одна из которых всё ещё хранила прохладный аромат мяты на своей коже, лениво скользнули под её высокую, выгнутую дугой талию. Секунду спустя Скарамучча прижал Люмин к себе и обнял её невыносимо, отчаянно крепко. Так неистово прижимаются к единственному спасительному источнику тепла раненые, загнанные в капкан звери, ослеплённые тоской и жаждущие слепой ласки. Из его груди вырвался глухой, едва различимый вздох, похожий на полное, безмолвное признание своего бессилия перед собственным одиночеством.       В ту же секунду все чувства Люмин взревели первобытным, сметающим всё на своём пути пожаром. Рассудок парализовало пугающее блаженство. Дрожащими, подрагивающими от страха руками, смертельно боясь спугнуть это мимолетное мгновение и навлечь на себя его гнев, она решилась на святотатство — обняла своего бога в ответ. Пальцы девушки лихорадочно вцепились в дорогую ткань его шёлкового кимоно, сминая его в кулаках, а сама она зарылась лицом в подставленное, манящее прохладой плечо юноши.       Они замерли, намертво переплетясь телами посреди освещаемой фальшивым солнцем спальни. Люмин упивалась весом его тела на себе, чувствуя, как под её ладонями содрогается его скрытая, сокрушительная сила. Она до боли вжималась в Предвестника, глуша в себе тихие стоны, пока её стыд окончательно растворялся в этой порочной, абсолютной близости. Ей казалось, что если он отпустит её сейчас — она просто рассыплется в пыль. В этой тишине они делили на двоих одну общую, неизлечимую ментальную боль, и Люмин впервые за все бесконечные временные петли молила лишь об одном: пусть этот кошмар никогда не заканчивается.       Но эта хрупкая, болезненная идиллия продлилась недолго. В непосредственной близости от его уха, с приоткрытых девичьих уст постоянно соскальзывали сдерживаемые, совсем крошечные и едва слышные стоны. С каждым звуком, исходящим из неё так сладко и небрежно, внутри Люмин смешивалось всё: парализующий страх перед его возможным гневом и чистая, порочная сласть от близости Предвестника. И он всё это слышал, впитывал в себя, стараясь, всеми силами стараясь сдержаться.       В какой-то момент, слушая всё новые и всё более сладкие, тихие стенания, он больше не смог проконтролировать себя — с трудом сдерживаемые чувства наконец-то взорвались. Все его предохранители с треском выбило, а наружу хлынуло такое яростное, дикое возбуждение, какого он не испытывал за всю свою жизнь. Скарамучча резко, хищно приподнялся, и в его потемневших, безумных глазах Люмин увидела ослепляющее наваждение. Остановиться было невозможно.       В один миг он накинулся на неё, намертво перекрывая её тихий писк своими горячими, властными поцелуями. Его губы клеймили её, жадно пожирали все робкие движения девичьего языка, всасывали их в себя, буквально выпивая её и без того расшатанный рассудок. Своими страстными движениями он заставлял её выгнуться от этой внезапной, обжигающей напористости. Одна его ладонь мёртвой хваткой перетекла на хрупкий бок девушки, до боли впиваясь пальцами в её талию и вдавливая её в матрас, пока другая рука осталась упираться в подушку, удерживая вес его содрогающегося тела.       Люмин почти задыхалась от этого нахлынувшего, тотально захватившего её экстаза. Всё её уродливое, израненное тело превратилось в один сплошной оголённый нерв, безропотно принимающий каждый его яростный, тяжёлый толчок в её рот, ловящий трение шёлковой ткани, спадающей с его тела прямиком на её обнажённый живот и дрожащие руки. Мысли горели, прожигая женское естество — захватившая её противоречиво поступательным к его телу движениям, боль от того, как сильно она недостойна этих ласк. Она знала, что её бог снисходительно опустился до неё и дарил ласку. И Люмин принимала её с неудержимой радостью, но внутри её обуревало чувство, что она не заслуживает этого — жалкое насекомое не может требовать любви высшего, абсолютного в своей власти, божества. Но он всё равно упрямо растворялся в ней, оскверняя себя ради неё.       Мучитель и его жертва горели в этом порочном пожаре, растворяясь в абсолютном, ментальном и физическом грехопадении, из которого для них обоих больше не существовало обратной дороги.       И вдруг, на самом пике этого неудержимого возбуждения, все движения оборвались — Люмин упёрлась ладонями в грудь Предвестника и отчаянным, внезапным рывком оттолкнула его от себя. В застывшем воздухе спальни повисла мёртвая тишина. Люмин тяжело и прерывисто дышала, а её докрасна наливающееся лицо, которое пылало цветом бурлящей крови, застыло в немом, пугающем изломе. Она пыталась спрятать своё выражение лица, закутавшись в клубок.       В этот момент она ещё не понимала, насколько большую ошибку совершила.