Сага о тенётнике и термите

      Тяжёлое пробуждение встретило Лу хитровымудренной вакуумной перцепцией, ещё не совершившей свой переход к полноценному сознательному познанию окружающего мира, — следствие вчерашних экспериментов и развлечений — будто голову-мяч надули насосом и напихали ваты в уши и рот. Время не давало о себе знать, ровно как и пространство. Она что-то делала, по крайней мере, что-то пыталась делать — губы беззвучно шевелились, проговаривали бесстрастные мольбы, руки сначала мотались, как у дутых резиновых кукол, а потом застыли, и она сама чувствовала себя гребешком на мимикрирующем морском дне. Ночь протекла в дурманящей и горячечной контузии, обнимающей всё от шейных позвонков до копчика, и когда само единение духа с телом показало неприличный жест, а потом сообщило «СДАЁМСЯ», что-то твёрдое и явно пятипалое приподняло затылок. В горло залили синтепоновых шариков. Лу закашляла, забулькала, выплюнула шарики, и вода брызгами вылилась ей на подбородок, и на руки того, кто пытался её напоить.       — Тихо, тихо…       Иво сделал ещё попытку. Сжал ей волосы и протолкнул остатки воды дальше в глотку, стукнув гранью стакана о передние зубы, словно запихивая собаке таблетку от глистов.       Вода точно вскипела в животе, завыла горбатым китом из документальных передач, делая своё дело.       Лу пролежала несколько минут с чувством бессчётного ничего, молча смотря в потолок, мокрая от воды и пота. Возвращающееся к ней переживание тела сразу же продемонстрировало всю свою жестокую избирательность — первой появилась ноющая боль в бёдрах, потом точечное, но умеренное жжение между ног, и последним странное ощущение клейковатости на коже сосков — похоже, на них засохла слюна. Сознание вскоре прояснилось — в воде что-то было. Что-то хорошее для неё сейчас. Не столько физически, сколько морально подготовившись складывать звуки в человеческую речь, она прохрипела:       — Доброе утро.       По свету из окон никак нельзя было определить время суток. Росчерки дождя за прикрытыми решечёнными ставнями выпадали за грань видимости, а уже за ними — непроглядная туманная серость, без далёкого неона и без бликующих зеркальных высоток. В спальне — по дизайну что-то между хай-теком, искусством ваби-саби и палатой для душевнобольных, в добавок к постели, с которой соскальзывал зад — пахло высохшим бельём, паром от воздухоочистителя, экстрактом клубники.       Иво, скрупулёзно развешивающий дубликаты собственной формы в шкаф, чередующий их с одеждой Лу, чуть повернул голову, и бледные губы тронула довольная улыбка.       — Не утро. Но действительно доброе.       — Мм-м… — простыня сползла с груди, когда она согнула ноги в коленях и потянулась, — хорошие новости?       — Хорошие. Отряд, который поехал на указанное вчерашними смертниками место уже вернулся. Гектор отчитался.       Лу подскочила в кровати с жадным энтузиазмом, готовая за словами лезть ему в рот.       — Удалось узнать что-то про стрельбу?       — Лучше.       Иво разгладил и повесил очередную тунику. Склонившись над постелью, он бегло чмокнул любимую в губы, и они потёрлись друг об друга носами. Лу отпихнула от себя его лицо, шлёпнув по нему ладонью, резко чихнула, а после злорадно захихикала от предчувствия скорой добычи. Телекинетическая сила внутри, взлелеянная многолетним натиском самого Приора и несовместимыми препаратами, что возбуждали и нарушали работу её нейротрансмиттеров, кусала удила и била копытом.       — Будь готова к завтра, душа моя. Никакое Сопротивление более не посмеет марать Нью-Пари своими мятежными выходками. Задушим всех.       — Правда? То есть их нашли?       — Нашли. С ними вели переписку…       Он внезапно замолчал. Мельком пробежав глазами по её телу, вытер лоб и ушёл в ванную комнату, также ничего не говоря. Послышались хлопки дверок шкафчика над раковиной. Вернулся Иво обратно с кремом в руках, выдавливая немного себе на подушечки пальцев и засовывая под простыню. Лу, никак это не комментируя, лишь послушно развела ноги — всё же жжение не проходило и доставляло ей дискомфорт.       Он пояснил дальше:       — Переписка была зашифрована обыкновенной столбчатой транспозицией, так что мы декодировали быстро. Так им и передали внесённый в базу маршрут транспортёра.       Лу иронично усмехнулась от того, насколько неловко и неуместно из уст Приора Инквизиции, не имеющего никакого прямого контакта с дешифровщиками, звучала «столбчатая транспозиция». Она подумала, от Гектора нахватался, вот уж он умеет блистать узкоспециализированным лексиконом, когда этого никто не ожидает.       — Так где само Сопротивление? — Лу ощутила мягкую прохладу крема, и провокационно зажала коленями предплечье Иво, не давая убрать руку. — Ты уверен, что там все?       — Место собрания их ячейки. Это далеко не все, разумеется.       На провокацию он не купился. Его досада, если и присутствовала, была нема, слепа, и никак не проявляла себя внешне.       — Идея уже посеяна, но она без лидеров долго не живёт. И мы поспособствуем, чтобы не прожила.       Вытащив руку из-под простыни, Иво вытер пальцы салфеткой, не отреагировав на сопутствующий этому разочарованный вздох.       — Ни за что не угадаешь, что за место.       Лу пародийно надула губы и постучала по ним указательным пальцем.       — Стрип-клуб «Бунтарский язычок»? Или нет, погоди… кафе «У мятежника» с дондурмой? Точно.       — Хм-м, первое довольно близко. Бордель «Дезидерата».       — Какая прелесть.       — Бывала там?       — А как же. Каждые выходные.       — На самом деле, признаю, это умно.       Иво поднялся с постели и встал напротив высокого зеркала, справа от двери, распуская завязку шнурка на волосах и принимаясь их размеренно причёсывать. В его постепенных движениях не было вовлечённости в процесс, один лишь автоматизм. Если бы Лу его так хорошо не знала, она бы подумала, что он просто пытается чем-то занять свои руки, унять посторонние мысли заученными механическими действиями. Она чувствовала его настроение, и оно было волнительным, но без должного предвкушения.       Он то ли что-то недоговаривал, то ли хотел, чтобы она думала, что он что-то недоговаривал, то ли делал вид, что что-то недоговаривал, чтобы она думала, что он что-то недоговаривал.       — Я и не подозревал, что термитным отбросам будет интересна история города.       — При чём тут история?       — Место с традицией, Лу…       Иво приглаживал волосы, чтобы снова затянуть их шнурком, но мелкие пряди то и дело выпадали из причёски.       — Бордель сделали на развалинах старого НПЗ. Ещё шестьдесят лет назад там планировал своё восстание Лакомб Сизый.       — Лакомб Си-… Стоп, ты имеешь в виду Лакомба Блеза?       — Да. Позже он перестал использовать своё трущобное прозвище.       — Так у него же всё получилось.       Лу призадумалась, вспоминая революционера, которому была выделена отдельная тема лекции на курсе Новой Истории. Ему и его подвигам по версии одних или чередам тяжёлых преступлений по версии других. Ни одна из них к объективной истине не была близка — для подвигов в его поступках отсутствовало так называемое великодушие, отсутствовал концепт паритета для всех и пусть никто не уйдёт обиженным. Для преступлений у его поступков отсутствовали репрессивные последствия, на коих настаивала Церковь Единства, но выдвижение обвинений так и не увенчалось успехом. В любой своей интерпретации они заставляли неприятно скукоживаться.       — Лакомб значительно ослабил влияние Церкви Единства, поделил власть в Нью-Пари, собрал членов первого Совета.       — Сопротивление решили сыграть на традиции и на символике однажды успешной революции, а мы будем учиться на ошибках наших отцов и матерей. И второго такого переворота не допустим.       Лу скатилась с простыни, твёрдо поднялась, и прижалась к спине Иво, обхватив руками стройный торс. Ткань формы тёрлась о голую грудь и живот. Лу выглянула из-за плеча и посмотрела на два лица, отражённых в зеркале.       Она всегда видела лицо Иво рядом с собственным, даже когда физически его там не было, как четырёхмерного призрака, обхватывающего одновременно все плоскости.       Что есть Лу Рид без Иво Мартена.       Что есть пёс, запертый в клетке собственных инстинктов, вкусивший человеческой плоти, зыбкий разум которого колеблется между рефлексом свободы и рефлексом рабства, без надёжного хозяина. Что есть марионетка, брошенная за пыльным занавесом театра, которой не суждено сиять в свете софитов без своего кукловода.       Что есть X без Y.       Что есть Иво Мартен без Лу Рид.       Что есть безжалостный палач без наточенного топора. Что есть твёрдые руки, коим было уготовлено сжимать стальную шею с бьющейся на ней неоновой жилкой, без мышц и волокон, без неисчислимых нервных импульсов.       Дождь без гроз, небо без звёзд, бессветный неон, ветер без звука, трещины в асфальте без продирающегося сквозь миниатюрного цветка.       Что есть Y без X.       Обвив своей ногой его ногу, Лу нелепо покачалась из стороны в сторону, вызывая у Иво грудной, бархатный смех.       — Ты знаешь всё о Нью-Пари, так ведь?       Она перехватила шнурок из его пальцев и с лёгкостью собрала непослушные волосы в хвост, выверено аккуратно, и ни одной пряди из него не выбилось.       Он поднял её запястье к губам и жарко поцеловал.       — Душа моя, я и есть Нью-Пари.

***

      Светские приёмы были временными, непрочными биомами, внутри которых все сохраняли сценичную существенность горячей и быстрой жизни. Жизни, как тушь после ночи лицом в подушку, как облезлый лак на ногтях, как приклеенный на жвачку и на доброе слово сломанный каблук. Внутри постоянно поддерживали комфортную температуру, не давая ей упасть до смертной тоски и не позволяя подниматься до вопиющих скандалов, создавая уникальный круговорот пиздежа в социальной природе. Но стоило просочиться хоть малейшей частичке внешней неиллюзорной реальности или выйти недозволенным порывам, обглоданным объедкам сплетен, что висели ядовитой слюной в уголках ртов, как биом лопался, словно пузырь, попадая мыльными брызгами всем близстоящим в глаз.       Лу не родилась для этого общества, не была взращена и воспитана, но когда-то она вторглась в него как сила лукавого, по левую руку персоны грата, и с тех пор каждая деталь её облика крутилась на кончиках длинных языков, каждую часть молодого женского тела досконально обсасывали и разбирали по косточкам с каннибальской дотошностью.       Лу, по обыкновению шагая по левую сторону Приора, слушала и слышала.       «Гляди кто здесь… Помню её ещё когда Мартен впервые явился с ней на приём к советнице Сарду. С тем милым мальчиком, жаль, погиб так скоро в сентябрьских протестах… а она такая замухрышка была по сравнению с ним»       По открытой спине Лу, между лопаток, бежала к пояснице капля крови.       «А сейчас что? Псионичка трущобная — как была, так и осталась. На привязи у влиятельного хозяина и с золотым ошейником, только ничегошеньки это не меняет»       Ошейник Лу — правда, не золотой, а чёрно-стальной, — с эмблемой Инквизиции горел на шее.       «Ха-ха-ха, ну, не будь таким строгим. Сейчас всё-таки уже… да-а. Сейчас могу поверить, что он с ней спит не только когда между ног чешется. И взгляд такой… мёртвый. Не удивлена, что так долго продержалась»       На ладонях Лу выжженным железом светился крест в кругу в квадрате.       «Долго, говоришь? И сколько же?»       Среди завёрнутых в шелка и в бархат, среди ряженных в абстрактные конструкции из выращенных на коллагеновой основе разукрашенных китовых усов, среди разнизанных поверх тканей золотыми лабиринтами микросхем, Лу чувствовала себя полностью голой.       «Так четыре года уже почти»       Когда ей в спину полетят камни, последнее, что она сделает — это обернётся.       На вечере, официально посвящённому ощенившейся Молли, Лу развернулась к стенке, чтобы незаметно поправить шнуровку на ботфортах, а как только повернулась обратно, то к инквизиторской тунике уже тянулась изящная белая ручка, украшенная парой колечек из серебра и сапфиров.       Не надо было разворачиваться.       — Ты в порядке?       Сзади к Лу подошёл Лоренс, стараясь не приближаться слишком близко, не касаться её.       — Не чувствуешь? — Она лукаво глянула на эмпатика и невозмутимо отпила шампанское из бокала. — Скоро здесь произойдёт убийство.       — У тебя нет причин для беспокойства, — Лоренс говорил тихо, будто стесняясь. — Ему… скучно.       Лу вернула полупустой бокал официанту и недоумевающе нахмурилась.       — Тебе что, можно читать его?       — Тебе что, можно пить сегодня?       — Справедливо.       В зале было душно, вблизи нарастало чьё-то тщедушное хихиканье, официанты ходили слишком быстро, скрипач взял визгливую ноту на полтона выше, шампанское горчило, пузырьки прилипли к нёбу. В ней росла сухая агрессия, к горлу подкатывала пустая насмешка, маскирующая истеричный, надрывный зов о помощи.       Белая ручка, как усыпанная серебряно-синими круглистыми пятнышками гадюка — видная представительница эндемичного семейства Аджани, чей отец генеральный директор конгломерата «Гранд нуво Пари» — наконец-то уползла в гнездо, но стелющаяся по полу отмершая шкурка наталкивала на мысли, что она ещё вернётся.       Лу оказалась подле Приора в считанные мгновения, пока никто другой не увлёк его беседой, сверкнула стальной эмблемой ошейника и выбеленными жемчужными зубами.       — Понадобится сопровождение на будущей встрече?       — Встрече?       Он чуть приподнял бровь, и Лу указала взглядом на белую ручку, цокающую бокалом возле стеклянной, почти прозрачной, редеющей горки шампанского.       — С мадемуазель Аджани.       Иво посмотрел на телохранительницу куражно строго, за чёрной решёткой глаз мигнула сладкая слитность эмпиричной догадки с приоровским самолюбием. Давно он не давал ей поводов для ревности, и это был, своевременно, идеальный случай.       — Не нужно. Справлюсь с ней сам.       Иво похотливо ухмыльнулся, стрельнув блудливыми глазёнками-пуговичками. Если бы голова Лу была старой кухонькой в квартире её матери, то там бы с грохотом упал шкаф с посудой. Ей казалось, что гадюка душит её, глумливо треща погремком на кончике хвоста.       Ночная парковка за конференц-центром напоминала тесные подарочные коробки, в которые запихивали наборы разноцветных коллекционных машинок. В послеприёмном воздухе всегда кружил шлейф элитных, вычурных, глянцево безупречных необходимостей, вытекающий через щёлку в запахнутых дверях, но на замену ему, заполняя грудь до анатомического предела, приходило бередящее кромки души чувство уникальной свободы. И свобода всегда казалась абсолютной, вездесущей, могущественной, будто вечер, проведённый за заполнением пробелов личностной социализации и ежеминутной проверкой на прочность, насыщал уверенностью, что ночь ещё молода и весь город по плечу. Простор ощущался в сброшенных туфлях, затолканных под переднее сидение, в животе, который более можно стараться не втягивать, в расслабленных щеках, ноющих от улыбок. В отголосках живой музыки, обрывках последних разговоров, приторных прощальных чмоков, шороха подошв по парковочной гальке, стуке автомобильных дверей — приятная истома от мысли, что всё закончилось.       И, перевесив руку через открытое окно, Лу чувствовала себя счастливой. Когда она знала, что делать, то не видела смысла в пустых переживаниях.       Водитель молчаливой тенью сидел на своём месте, Лоренс рядом с ним чем-то самозабвенно шуршал в синей темноте. Иво с противоположной от Лу стороны уже держал пальцами ручку двери, вежливо стараясь отвязаться от докучливого аббата.       У машины, припаркованной впереди и чуть левее, кричащие номера. Точнее, кричало их отсутствие. Большие буквы «GNP», где N и P сплелись в одну, а G была больше похожа на перевёрнутое золотое сечение. Логотип, который становится частью жизни, и которому ещё с несознательного возраста не придаёшь значения. Лу видела его в блевотно вылизанных рекламах, на пластиковых пакетиках, в которые она подростком собирала стреляные сигареты, на голографических баннерах мегабашен, на тонких панелях мониторов, на системных корпусах. Логотип «Гранд нуво Пари» ещё никогда не выглядел так таргетированно привлекательно.       Лу уложила щёку на плечо, закрыла глаза, и только движение пальцев и приподнятое запястье могли выдать её мягкое воздействие. Возиться телекинезом во внутренностях приборов, невидимых зрением, всегда было крайне любопытным навыком, и по ощущениям словно в полной темноте пытаться достать что-то неизвестное из мешка языком. На пути к его усовершенствованию Лу поломала несколько старых микроволновок, одну кофемашину и индукционную плиту. Читать инструкции и разбираться, что у них там внутри, было не очень интересно, поэтому она специализировалась на хаосе и разрушении. И если у неё однажды получилось не дать месье Маре окочуриться раньше положенного, не доломав окончательно в его груди кардиостимулятор, то значит с менее деликатными приборами всё вообще должно проходить первоклассно.       Телекинетическая сила подползла к машине с номерами GNP, заскользила вниз по бамперу и пролезла меж оцинкованных поверхностей днища. Ковыряясь внутри, Лу слилась в одно с автомобилем — стала металлом, стала коррозией, жрущей его кузов, запахом масла и кожи, частичками дорожной пыли, сердце зашлось в ритме естественного рёва двигателя. Лу гуляла вслепую по лабиринтам механизмов, раскручивая гайки защитных панелей, бесшумно надкусывая то тут, то там металлические внутренности.       Звук открывающейся справа двери вывел её из процесса тщательной пенетрации чужой тачки. Она распахнула глаза и покосилась на всё ещё выспренную, но заметно выжатую фигуру, облачённую в чёрную инквизиторскую тунику. Иво умостился на заднее сиденье, Лоренс моментально перестал шуршать, а водитель всё такой же молчаливой тенью завёл машину и тронулся с места. Лу засунулась обратно в салон и закрыла окно. Мимо пронеслась лестница, ведущая ко входу в конференц-центр, и по ней уже сходила белая ручка в серебряных и сапфировых пятнах ночи, и Лу мысленно пожелала ей удачной, сука, дороги.       — Опусти перегородку, водитель.       Приказ Иво повис в воздухе тяжёлым звоном. Перегородка, разделяющая передние сидения от задних медленно опустилась. Он приподнялся и пересел ближе к Лу, сжав её плечо, когда они вписались в поворот, прижимая палец к губам.       — Обещаешь себя тихо вести?       Она взяла его ладонь и положила на свою грудь, заставляя прочувствовать всё тягучее напряжение под тканью.       — Обещаю.

***

      Больше утра, которое не начиналось с кофе, Лу ненавидела только утро, которое начиналось с претензий. В особенности, обоснованных к ней претензий, потому что в таких случаях она не могла в ответ насовать фаллосов за инквизиторский шиворот — Иво иногда чувствовал потребность в быстрой адреналиновой встряске, — а только угрюмо помалкивать и ждать пока оно само как-то рассосётся, и его гнев достигнет своего пика, коим всегда было назначение ей наказания.       В кабинете Приора в восемь утра за столом сидела персонификация невыспавшейся злобы — самой страшной из всех версий.       — Душа моя, не желаешь ли мне что-нибудь рассказать?       Лу только безразлично дёрнула плечом на эти кокетливые выверты, которые со стороны выглядели так, будто он игриво покачивал указательным пальцем, перед тем как неизбежно нажать им на красную кнопку.       — Нет.       — То есть, ты к этому отношения не имеешь?       Иво повернул экран планшета, сразу отразивший на её лице огненно красные цвета. Под заголовком статьи, который Лу сочла слишком драматичным для профессиональной журналистики, даже не прочитав его, пестрело фото сгоревшего дотла автомобиля, под бампером, оплавленные от высоких температур, повисли номера GNP, и перевёрнутое золотое сечение буквы G стыдливо скорчилось. В левом нижнем углу, не достаточно добросовестно заблюренной, на асфальте в луже крови лежала белая ручка — самая обыкновенная и в своём самом что ни на есть состоянии бренного мяса, вследствие сильного удара оторванная от остального тела. На пальцах цветными пятнами угадывались серебро и сапфиры, выгоревшие до кости чёрные дыры.       — Как я могла устроить аварию?       Лу удивлённо и невинно захлопала ресницами. Невинность её была подлинной, подлиннее всех посмертных электронных извещений о клевете на Церковь Единства, вместе с которыми родственники получали сразу и оплаченную за счёт Инквизиции урну с прахом. В прочем, как и удивление — она бы и в самых удачных сценариях не рассчитывала на такой поистине разрывной успех. Лу не чувствовала за содеянное и тени вины. Она не хотела больше никогда видеть эту белую ручку, это серебро и эти сапфиры — разве что только тонущими в чане с расплавленным алюминием — она исполнила собственное желание самостоятельно. Сопутствующие жертвы — досадное недоразумение, так научил её он.       — Я же всю ночь с тобой была.       Иво устало поднялся из-за стола, приблизился к ней медленным, хищным шагом. Лу гордо подняла глаза, готовая выдержать его взгляд, отрицать свою причастность до последнего, но он и не собирался больше спрашивать. Не собирался выводить на чистую воду — ему это было не нужно. Схватив её стальной хваткой за горло, он с необычайной лёгкостью развернул резко ослабевшее тело, ударив затылком об стену. Лу беспомощно засеменила ногами по полу, живот вмиг вспыхнул жгучим страхом.       — Подумай ещё раз.       От размеренного, неторопливого тона становилось дурно. Иво говорил, почти прижимаясь губами к её виску, и она услышала, с какой злостью щёлкнули зубы, будто вот-вот готовые откусить от лица кусок. Он сжал тонкую шею сильнее, как фермеры сжимают инкубаторских гусей перед гаважем, и Лу начала хрипеть и захлёбываться, чувствовать, как горят щёки.       — Ты хочешь отправиться под суд Совета? Хочешь, чтобы я тебя им сдал?       — Но я… ничего…       Сквозь стискивающую горло ладонь, она могла только сипеть и хныкать. Руки беспомощно повисли, не в состоянии защититься. В очередной раз понимание того, что Лу скорее укусит саму себя за зад, чем навредит ему, обрушилось обезоруживающими мегатоннами прочно закодированной рефлексивной информации, которые напоминали о себе презрительными зарницами, выскакивающими на горизонтах сознания, только тогда, когда Иво был по-настоящему зол и делал ей больно.       — Посмотрим камеры наблюдения парковки?       Лу быстро замотала головой, насколько позволяли побелевшие пальцы на шее. С дрожащих губ потекла слюна, затылок раскалывался от удара, перед взором плясали оранжевые блики света, мокрые от пота пряди липли к лицу. Её душила железная рука города, душили собственные слёзы, девиантная наглость, заставившая поверить, что сможет обмануть его, и привитая верность пса, чей будто бы обособленно работающий мозжечок никак не понимал, где же она поступила неправильно, и почему её поступок расценивают как непослушание и бьют палкой.       — По правильному, я должен показать их месье Аджани. Показать, как ты нарочно использовала телекинез на машине его дочери, из-за чего она погибла.       Иво скорбно нахмурил брови, сощурил глаза, бледные губы стянулись в тонкую ниточку. Он смахнул влажные пряди со лба левой рукой, продолжая держать шею правой, и на лице его отразилась гримаса нечеловечески тяжёлой печали.       — Но разве я могу так сделать?…       Голос был полон горечи и разочарования, одновременно словно и в ней и в самом себе. В том, что где-то, возможно, он допустил ошибку.       — Ответь мне, Лу, разве я могу?       — М-можешь…       — Нет. Нет, не могу.       Иво разжал ладонь, отпустил, делая осторожный шаг назад, как человек, который уже ступил на опасную территорию и только заметил знак, предупреждающий о биологической угрозе. Лу лихорадочно вдохнула, опёрлась о стену, чуть не свалившись на пол из-за трясущихся коленей, заходясь в кашле. Она выхаркивала лёгкие, отказывающиеся насытиться кислородом, до хрипоты драла связки. Когда красные, заплаканные глаза стыдливо и напугано встретились с чёрным, непоколебимым взглядом, Иво лишь развёл руками.       — Посмотри, в какое положение ты ставишь меня.       Лу потянулась к нему, как ребёнок, прижалась к груди, исступлённо хватая воротник инквизиторской туники.       — Прости, пожалуйста… прости. Я просто… просто приревновала. Рассердилась, вот и всё.       Иво взял её щёки, приподнял, заставляя встать на носочки, и оставил ласковый поцелуй на лбу.       А ошибка была в том, что он сам загнал Лу так глубоко себе под кожу, что вытащить её означало мгновенную клиническую смерть, на энцефалографе прямую линию.       — Я люблю тебя, Лу Рид, я знаю тебя. Знаю эти острые зубки, — Иво по-хозяйски приоткрыл ей рот и коснулся мягких, розовых дёсен, надавив на жемчужные резцы и клыки, — но я просил кусаться?       Лу снова замотала головой. Теперь не бьющаяся в раскалённой агонии — согретая его милостью, его ладонями, она питалась крохами нежности, зависшими на поверхности густого битумного садизма.       — А что происходит, когда ты делаешь что-то, о чём я не просил?       — Будешь наказывать?       — Буду. Ты убила человека, и, что самое неприятное — ты пыталась лгать мне. Им я тебя не отдам, за враньё ты своё получила, помни об этом, но оставлять преступление без наказания не стану.       Весь следующий день в главном здании Инквизиции оказался занятым, как никогда. Иво Мартен перенёс все личные рабочие встречи в свой кабинет, они шли одна за другой, с интервалом в минимальные пятнадцать минут.       Святость кабинета была грубо нарушена — вокруг длинного стола расставили стулья, на пост по обе стороны двери поставили силовую охрану, запасы кофе понемногу иссякали, а витающий древесный дух всё сильнее перебивался металлическим запахом одеколонов и лосьонов для бритья. Приходящие чиновники, аббаты и священники, магистры и слуги веры, работники канцелярий, префекты сёл и деревень, управляющие ферм и промышленных теплиц встречали Приора с заискивающими улыбками, рукопожатиями с потными ладонями, вместе с тем растерянно и напугано-стыдливо отводили взгляды от сидящей у него в ногах телохранительницы, одетой или, скорее, раздетой до чёрного нижнего белья в мелкую сеточку, с прицепленным к ошейнику поводком, опутанным вокруг ручки кресла. Уголки губ Иво слегка приподнимались, он приветственно кивал каждому входящему, поглаживая Лу по голове и натягивая поводок, будто укрощая и приговаривая «свои» цепному псу, что вот-вот бросится на незнакомцев.       Беседы с коллегами и подчинёнными, подписание прошений, зачитывание отчётов, и решение всех рабочих моментов моментально встали на автоматический рутинный конвейер. Лу сидела молча — таково было правило процесса принятия наказания — сначала немного помёрзнув мягким местом, пока Иво не позволил включить на полу подогрев. Мысленно она пребывала на другом уровне пространственной вселенной, не смотрела никому в глаза, время от времени меняя позу, разминая затёкшие бёдра и шею. Когда Иво не требовался планшет, он отдавал его ей — Лу сворачивала электронные файлы с документами, опиралась лопатками на кресло, вытягивала ноги и запускала любимые казуалы, где развивала пиксельную ферму и строила мосты из чёрных шариков эктоплазмы.       В головах всех посетителей в тот день чёрт знает что творилось. Одна встреча завершалась — участники покидали здание Инквизиции, приходили новые — начиналась следующая, и каждая группа наблюдала одну и ту же сюрреалистичную картину: Приора в своём рабочем кресле, пристёгнутую к нему на поводок телохранительницу в нижнем белье, играющую в игрушки на планшете. Языки чесались с неимоверной силой, но никто не позволил себе и рта лишний раз в присутствии Мартена открыть, не то что спросить, что вообще, нахрен, происходит. Явление пересудов Иво понимал достаточно хорошо, чтобы не беспокоиться о них. Одни побоятся, другие захотят поскорей забыть, третьи и вправду забудут после пары белых дорожек в перерыве перед третьим актом «Кармен» — Лу узнала, что именно так постоянная публика понимает истинный сюжет опер без буклетика — и только четвёртые, коих в общем числе оказывалось ничтожно мало, пустят слухи о происшедшем. И эти самые слухи очень скоро сплетутся воедино с другими, в которых Приор каждые третьи лунные сутки в храме Церкви Единства свежует по три инкубаторских овцы, напичканных ноотропами, и в которых к нему по понедельникам приходят юные мадемуазели с детьми и заявлениями на алименты. Вместе все они образовывали некий сонм из парализующих критическое мышление связей и человеческой жадности до шок-контента и накала страстей, что можно было охарактеризовать так: дерьмо собачье.       Иво настолько резко прервал свою речь о нецелесообразности выделения новых территорий на юге под свекольные поля, что все присутствующие в кабинете ощутили синхронное сжатие сфинктеров.       Все, кроме одного.       — Месье Дюллен, ваше внимание… не здесь.       Лу за последние несколько часов пропустила сквозь столько недоумевающих, напуганных и иногда слегка сочувственных взглядов, что мерзкие свинячьи глазки директора крупнейшего агрохолдинга в Нью-Пари прилипли к ней сразу. Она чувствовала его на себе неприятным масляным слоем грязи.       — Прошу прощения, месье Приор, но… — проговорил Дюллен, лениво шевеля толстыми, лоснящимися губами и не сводя своих свинячьих глазок с Лу ни ради приличия, ни из страха, — это ж то же самое, что положить перед собакой кусок мяса и удивляться, что она него слюни пускает.       После ответа Дюллена коллективное сжатие мышц можно было почти что услышать.       — Красноречивое сравнение. В таком случае, вы ведь не будете против, если и поступлю я с вами как с невоспитанной собакой?       — Ха-ха, это как же? Ножкой за порог выпнете? Так не получится, — Дюллен достал из нагрудного кармана пиджака платок и вытер вспотевший лоб, тщательно промакивая даже с анатомической точки зрения неправильные три крупных складки. — Против, месье Приор. Я уважаемый человек, вы не посмеете.       — Хорошо. — На лице Иво появилась та самая гримаса, которую можно было бы назвать по-своему знаменитой, если бы её во второй раз хоть кто-то видел. — Значит, поступим как с человеком.       Он нажал на кнопку под столом и шевельнул пальцами — еле заметно для окружающих, но это был безошибочный знак охране. Двое крупных мужчин в чёрной военной форме, словно клонированные копии друг друга, отреагировали мгновенно.       — Взять его.       Месье Дюллен и пикнуть не успел, как из-под задницы исчез стул, опора у ног пропала, а охрана Приора уже держала его под руки, оттащив подальше от стола. Он попытался сопротивляться, громко пыхтя и бессвязно ругаясь, но попытки ни на что не повлияли.       Иво достал из ящика обыкновенную капиллярную ручку, которой ещё десять минут назад подписывал бумажные копии, и отдал ближайшему к себе человеку — личному бухгалтеру Дюллена.       — Сделайте одолжение, передайте её моей охране.       Когда ручка оказалась в руке одного из мужчин, что крепко держал директора, у которого по анатомически неправильному бугристому лбу уже бежал седьмой ручей пота, Иво произнёс короткий приказ:       — Выколите ему глаза.       Мертвенную тишину, что длилась несколько невообразимо долгих секунд, разорвали истошные мольбы Дюллена, наслаивающиеся на брызжущие слюной проклятия, словно он не до конца решил, чего хочет больше — помилования или быстрой смерти. Остальные участники встречи в ужасе переглянулись, не веря своим ушам, напряжённо вцепившись руками в край стола. Даже Лу, не предугадавшая такой поворот событий, дёрнула Иво за штанину, привлекая внимание, и подняла на него удивлённый взгляд. Он лишь послал ей воздушный поцелуй и растрепал волосы на макушке.       На стуле, в конце концов, подскочил бухгалтер, будто его выбило из него пружиной. Он мелко затрясся, и промямлил едва ли не компьютерным голосом, дрожащим из-за стучащих, как от холода, зубов.       — М-мес-сье, П-приор, в-вы… как в-вы мож-жете…       Неожиданно его резко потянул за рукав сидящий рядом заместитель директора.       — Сядь на место, идиот, — он нерешительно покосился на Мартена, словно ожидая одобрения. — Хочешь тоже под раздачу попасть?       — Мне нравится ваше благоразумие.       Иво улыбнулся — благоразумие здесь было ни при чём. Причины проявления снисходительности к его действиям от заместителя были кристально очевидны, он уже видел себя занимающим кресло управляющего, банально потому что хотя бы сможет видеть и дальше. Окинув взглядом остальных, улыбка Иво стала ещё шире. Все участники встречи, засунув языки точно меж полушарий, проявляли абсолютную жестокую флегматичность к тому, что собирается произойти, и он был уверен, что держит за своим столом просто стаю гиен в выглаженных костюмчиках, которые только и ждут, когда их непосредственный начальник выйдет из строя.       Приор кивнул охране, игнорируя хрипящего от криков Дюллена.       — Прошу, месье, выполняйте.       Мужчины встряхнули директора, который уже почти перестал дёргаться, но всё норовил съехать на пол. Охранник справа удержал широкую, бычью шею, не давая отвернуться, и охранник слева, щелчком отбросив крышку ручки и взяв малую амплитуду, всадил острый стержень Дюллену в его маленький свинячий глазок. Ручка вошла в глазницу не более чем на два с половиной сантиметра. Ярко красная кровь брызнула на их чёрные форменные перчатки и наплечники.       Пронзительный вопль вселял ужас не столько своей звонкостью, сколько фактором, его вызывающим. Участники внезапно приобретённой экзекуционные нотки встречи рефлекторно зажмуривались, вжимали головы в плечи, стараясь изо всех сил унять колотящий тело страх, но продолжали молчать. Бухгалтер, став из-под своего белого воротничка землисто зелёным, остался сидеть на своём месте, зажав рот рукой, выпучив глаза и надув щёки, в которых собралась рвота. Заместитель смотрел перед собой безжизненным взглядом, просто ожидая, когда это закончится.       Охранник слева вытащил ручку, передал товарищу справа, и всё повторилось в отзеркаленной реализации, в манере исполнения идеальной до миллиметра, торчащего теперь в правой свинячьей глазнице. Дюллен, не имеющий сил вырываться, ещё кричал, а потом вдруг умолк. Ноги карикатурно разъехались, как у несуразных зверей из мультиков, голова упала на грудь, кровь залила пиджак и рубашку. Охранник справа сказал механическим голосом, лишённым каких угодно эмоций:       — Он жив, месье Приор. Без сознания.       — Очень хорошо. Отвезите в застенки и бросьте пока там. Я потом решу что с ним делать. И перевяжите глаза тряпкой какой-нибудь, чтоб мне в приёмной не накапало. И по дороге тоже.       Охрана синхронно кивнула и уволокла обморочного Дюллена из кабинета.       Лу, вынужденная наблюдать за происходящим из-за череды ножек расставленных стульев, благодарно потёрлась щекой о бедро Иво. Тот прижал её к себе тёплой ладонью и, взяв со стола планшет, вновь передал ей. Она запустила пиксельную ферму и в кабинете заиграла тихая мелодия из меню, наполненная спокойной, ритмичной гитарой и весёлой, журчащей флейтой. Лу нажала на коричневый квадратик, чтобы собрать как раз подоспевший урожай свёклы.       Иво развернулся обратно к остальным, сложив перед собой руки в замок, и сдержанно спросил:       — На чём мы остановились, уважаемые месье?       Потерянные лица чиновников были бледновато-серыми.