Когда нибудь я убью тебя, Торп.

Мертвецки бледная кожа не один раз становилась пунцовой от румянца за прошедший день. Поверить в то, что ты посреди ночи пришла к тому, кого ненавидела всем своим сердцем, — а может просто была так убеждена, — было до отвращения трудно. С каких пор она разрешает себе такие слабости? Позволяет подушечкам пальцев колоться, оставляя после себя смешанные чувства? Оставляет безнаказанным ускоряющееся сердцебиение, что буквально кричит все ответы для нее и окружающих. Выставить себя в слабом свете — вот, что пугало. Репутацию бесстрашной, загадочной и одинокой девушки ни за что нельзя было терять, иначе люди начали бы бить в ее уязвимые места. Профессор Кинботт всегда говорила, что у нее имеются проблемы с доверием. А разве не у каждого? Почему люди доверяют кому попало? Почему Ксавье Торп доверяет ей? *** Глубокая ночная гладь заволокла небосвод над Невермором слишком быстро. Студенты не успели опомниться, как их загнали по комнатам, приказав слушаться предних правил и соблюдать отбой в десять часов вечера. Дурацкое правило, которое Уэнсдей никогда не соблюдала. Ложиться в такое время, когда наконец то становится так тихо и спокойно вокруг? Да ни за что в жизни. Шум соседки, разговоры учеников, постоянно мелькающие яркие цвета в их униформе действовали как яд. Разве им не говорили, что существует аллергия на цвет? Необразованные болваны. Только и делают, что болтают без умолку, заводят отношения, сковывая себя цепями и лишая свободы действий, прогуливают, курят, смеются, радуются жизни, и, что главное… — Раздражают. — закончила свою мысль вслух Аддамс, откидываясь на спинку стула. Однажды ей уже сказали, что она никогда не станет такой как они. Навсегда останется даже среди худших изгоев еще более ужасной. Без признания. Даже после того, как она защитила школу, получив сразу несколько шрамов. Эти болваны, что окружали её со всех сторон, не считая разве что Энид, и возможно Ксавье — он хотя бы не столь болван, но все же тот еще придурок, думали только о себе. Хоть в этом они и не сильно отличались друг от друга, признания все равно никогда не заполучить, как не лезь из кожи вон. Это бесило. Уэнсдей не привыкла быть на последних ролях, хоть и не была до конца уверена : в конце она или в начале всей этой пирамиды. — Вещь, пройдемся. *** Пускай и было запрещено покидать корпуса общежитий после отбоя, ведьму это не сильно волновало. Морозный воздух обжигал щеки, но даже сейчас они не были столь пунцовыми и румяными, как в тот вечер. Почему она вообще думает об этом? Нельзя просто отвлечься на другие вещи хотя бы здесь? Природа кругом, любуйся, пока глаза не выпадут. И все таки даже здесь было не спастись от всех своих шумных мыслей, которые, казалось бы, должны были исчезнуть еще при написании романа. На улице морозно, но все еще слегка сыро. Пахнет весной, несмотря на то, что была лишь практически середина января. Легкий ветерок обдувал лицо, играясь с выпадающими из прически прядями волос. Снаружи было многим приятнее, чем внутри надушенной комнаты. Синклер всегда пшикалась своими духами прямо в помещении, оставляя ну просто убийственный аромат после себя. Уэнсдей ненавидела это. Ненавидела свою соседку, ненавидела то, что позволяет ей такие мелочи несмотря на то, что ей совсем не нравится, ненавидела свой смартфон, на который то и дело поглядывала в надежде на одно лишь сообщение. Тощая лесная чаща принимала девушку лучше, чем кто либо в академии. Она любила здесь гулять, атмосфера, что казалась жуткой для других для нее была совершенством. Тишина, только хруст засохших листьев под подошвой, редкое пение птиц и компания из молчаливых стволов. Унылых, но таких приветливых. Как будто ведьма находилась дома, словно ей здесь и место. Полюбив однажды уединение, девушка не смогла больше от него избавиться. В ее сердце крепко-накрепко застряло одиночество, которое не заполнить простой парой слов или объятиями. Для Аддамс этого слишком мало. Ее душа слишком требовательна, а ум слишком холоден. В эту клетку не попал до сих пор никто кроме нее самой. Она была вороном, у которого подрезаны крылья. *** Огни среди тощих стволов напомнили Уэнсдей о реальности. Ее руки невольно сжались от того, что куда бы она ни пошла : этот чертов художник оказывался рядом, как будто одного того вечера ему было недостаточно. Судьба определенно насмехалась над ней, если в это же самое время Ксавье Торп не спал. И забрела девушка именно к его мастерской, к сарайчику, который видела не раз, но считала вполне уютным даже несмотря на тысячи собственных портретов, нарисованных искуснейшей рукой. Дверь была открыта бесшумно, и она проникла внутрь без единого скрипа. Юноша стоял к ней спиной за очередным мольбертом, нанося аккуратные мазки краски и, по всей видимости, будучи в наушниках, раз даже не обернулся. Его волосы заплетены в небрежный пучок, на плечах накинута кофта, домашние штаны, которые, судя по всему, не сильно то согревали. На холсте одна и та же девушка с бледной кожей, смоляно-черными косами, ниспадающими на плечи, худыми руками и бездонными, чернильными глазами. Что такого он смог разглядеть в этом образе, рисуя из раза в раз? Почему не смог остановиться на одной картине? Она облокачивается на стену, разглядывая все висящие на стенах бумаги, и практически каждая изображала ее. Были редкие исключения : вот пара пейзажей Невермора по левую руку от нее, вот какой то натюрморт… Но вот остальное большинство привлекало девушку намного сильнее. — Чёрт, Уэнсдей! — раздался в тишине мастерской юношеский голос, и Аддамс тотчас же поворачивает голову, наблюдая удивленное личико художника. *** — Почему ты не постучала? — откладывая на столешницу свой телефон и наушники, а так же оставляя кисть, Ксавье делает пару шагов навстречу гостье, как будто сейчас совсем не он владеет этим пространством. — Во первых : ты бы не услышал. Во вторых… — вишневые губы вытянулись в гордой ухмылке. — Было открыто. Юноша усмехнулся. Да уж, было глупо рассчитывать на то, что она не припомнит ему того вторжения в ее писательский час. Уэнсдей такое не отпускает просто так. Торп был абсолютно точно убежден в том, что она не пришла к нему без причины, но ответ на собственный немой вопрос получил незамедлительно, словно его муза могла читать мысли. — Я просто набрела на твою мастерскую при ночной прогулке. Не более. — черноволосая сделала пару шагов к мольберту за спиной художника, уже не боясь того, что может увидеть на полотне. И она не удивилась, увидев там себя. Как ему каждый раз удается передать всю выразительность и в то же время пустоту этих обсидиановых глаз? — Вот как. — Никак иначе. Не нервируй меня, пожалуйста. — Прошлой ночью я тебя не нервировал. — Ты молчал. — Уэнсдей попыталась отбиться от навязчивого диалога, но получилось плохо, учитывая то, что до слуха долетел очередной смешок юноши. — Я сказала что то смешное? — Ты и сама смешная. Господи, как же хотелось ударить его в челюсть, чтобы он замолчал. Его голос раздражал и делал нервы, коего состояния она всегда предпочитала избегать. Она в принципе предпочитала его избегать, но судьба играла с ней слишком плохую шутку. *** — Уэнсдей, почему ты продолжаешь давать мне надежды? — сквозь тишину сарая прозвучал его голос, будто оглушая и заставляя замереть как статуя. Она развернулась к нему лицом, неожиданно быстро встречаясь с лесной чащей в его глазах. И снова тонет, не зная что ответить на эту плохую шутку. Его рука аккуратно ложится ей на щеку, и почему она не против? Тепло как родное. Его губы тянутся в ласковой улыбке, которую девушка так ненавидела. Ненавидела так же сильно, как и любила.