now or never

Ли Феликс. — Шлюха. — Продажный. — Настоящая сука. Мое лицо остается пустой доской даже со всеми оскорблениями, брошенными мне. Кажется, кто-то назвал меня даже потаскухой. Кто, черт возьми, сейчас использует этот устаревший исторический термин, тем более по отношению к парню? С прошлой недели, когда Хёнджин загнал меня в угол перед всей школой и сказал, что я «умолял» его об этом, вся школа жаждала моей крови. Во время обеда я получил два предложения от парней, которые заверили меня, что не заставят меня молить об этом. Вот почему я ем в укромном уголке школьного сада. Во всяком случае, мне никогда не нравилась претенциозная атмосфера кафетерия. Хёнджин, настроивший против меня всю школу, ещё одно доказательство того, почему я никогда не буду принадлежать к этому кругу. И под кругом я подразумеваю всю футбольную команду, которая всегда следует за ним, будто они подданные его королевского двора. Ощущается определённая аура вокруг тех, кого он держит рядом. КЭШ — называет их четырьмя всадниками, и они несут в себе всю разрушительную энергию, в которой нуждается Хёнджин. Все они по-своему безжалостные, даже молчаливые. С тех пор как я стал невидимкой, я ждал любого бунта против этих настоящих придурков. И пока этого не произошло. Все заканчивают тем, что падают на одно колено, как послушные собачки. Даже Минхо принадлежит к их кругу, так что я не могу быть тем типом, который ругает дерьмовых титулованных спортсменов перед ним. Хотя я прекрасно могу сделать это в своих мыслях. Сидя на скамейке, скрестив ноги, я откусываю гамбургер и рисую свободной рукой. Мой психотерапевт и физиотерапевт посоветовали мне не напрягаться, но я не умею слушать приказы. Кроме того, в последнее время мне снятся странные кошмары. Я даже не могу вспомнить, что видел, когда просыпался. Я просто просыпаюсь весь в поту и испытываю паническую атаку. Доктор Эдмондс, мой психиатр, сказал, что я могу быть свидетелем воспоминаний о несчастном случае. У меня появилась теория. Моя неспособность правильно рисовать может быть связана с произошедшим во время аварии. Может, я смогу вспомнить, что произошло, если заставлю себя нарисовать что-нибудь, что угодно, с той ночи. Каждый раз, как сейчас, на ум приходит разъяренное лицо Хёнджина. Я царапаю то, что рисовал, и фыркаю вокруг набитого гамбургером рта. Убийственно-задумчивая задница. — Эй, негодяй. Что ты здесь прячешься? — Избегаю титулованных футболистов. Не обижайся, надоеда. Что? Я не говорил, что ничего не скажу. — Оно занято, черт бы тебя побрал, — хихикает он. Это Хо и я. Это дружба, заключенная на небесах. Или в бассейне. Дело в том, что, когда я только переехал к папе, он попросил Оливию пригласить меня на вечеринку, чтобы я познакомился с друзьями. Как будто меня когда-нибудь заинтересуют друзья Оливии. Так или иначе, я не хотел идти, но рад, что пошел. Конечно, Оливия бросила меня, как только мы приехали. Чувства были взаимными, большое вам спасибо. Итак, я был там, в уединенном месте у бассейна занимался своими делами и пил разбавленную текилу. И хорошо, возможно я смотрел на свою татуировку «Солнце-Луна-Звёзды» и плакал по маме. Потом кто-то нарушил мое спокойствие. — Срань господня. Это что, жучок? Это был Минхо, и он принял мою татуировку в виде звезды за жучка. Я ударил его за слова о последней маминой татуировке. Он был пьян, поэтому упал в бассейн и не вынырнул, и я подумал, что убил его или что-то в этом роде. И вот я вытаскиваю его, плачу и говорю, что не хочу быть убийцей, и он со смехом открывает глаза. Я поговорил с ним о маме, а он рассказал мне о своей бабушке, которую тоже недавно потерял. С тех пор мы стали неразлучны. Лучшее начало дружбы. Вот почему я знаю, что мы с Минхо близки, даже когда я высмеиваю его команду. Но однажды он увидел картину импрессионистов и сказал мне, что она выглядит так, будто по ней ходят тараканы. Это взаимно и абсолютно справедливо. Я смотрю на него, когда он скользит рядом со мной с глупой ухмылкой на лице. — Что? — я не могу не усмехнуться в ответ. — У меня важные новости. Все еще скрестив ноги, я смотрю ему в лицо, его счастье ласкает меня. — Ну? Ты хочешь, чтобы я умолял тебя сказать это? — Это тоже сработает, — он приподнимает брови. — Как ты умолял капитана. — Ох, пожалуйста. И ты тоже, кошак. — Что? Я ранен, и должен был услышать об этом, как и все остальные. Я лучший друг и должен привыкнуть к этой сенсации. Он с притворной грустью качает головой. — Говорю тебе, наша дружба держится на каменистом пути. Я закатываю глаза. — Ты можешь исправить это, рассказав мне, как ты умолял его об этом. — его глаза сверкают. — На коленях? На спине? В позе шестьдесят девять? Или быть может… Я бросаю ему в грудь маленький камешек, заставляя замолчать. — Я же говорил, что дело не зашло так далеко. Я был под кайфом. На секунду он замолчал. — Не думаю, что наркотики заставляют тебя хотеть того, кого ты никогда раньше не хотел. — Откуда ты знаешь? Он поднимает плечо. — Просто говорю. — Что бы это ни значило. Ты собираешься рассказать мне свою важную новость? — Два слова, детка, — он поднимает указательный и средний пальцы. — Стартовый. Состав. — Что? — Тренер выбрал меня в стартовый состав на предстоящую игру! — Вау, это здорово, Хо. Я не могу притвориться, что я в восторге, как бы ни старался. Он смеется, прежде чем все это исчезает, и смотрит на меня своим бесстрастным лицом. — Я вижу твою незаинтересованность, негодяй. — Извини, но я думал, тебе больше не нравится футбольная команда. — Черт возьми, нет! Я сказал, что им на меня наплевать, — он потирает руки с озорством и достижениями, написанными на лице. — Я знал, что мое время придет! Больше никаких скамеек. — Я знал, что ты сможешь это сделать, — я обнимаю его за плечи. — Я горжусь тобой, приятель. — Да, черт возьми, детка. Я горжусь собой! — он поднимет ладонь в воздух, будто шлепает воображаемую задницу. — Представляешь, сколько девчонок набросится на меня после игры? — Ты действительно свинья. И это все, ради чего ты хочешь играть в футбол? — Это главная причина. Мой список пополниться подобным дерьмом. — он хватает мой наполовину съеденный гамбургер и заканчивает его в два огромных укуса. — Есть также все эти великолепные аплодисменты и адреналин. Тебе это понравится. — Нет, ошибаешься. Мы с футболом не дружим, помнишь? — Ты обещал, — говорит он с набитым гамбургером ртом. — Нет, не помню. — Первый год, — он переходит на спокойный, шикарный акцент, как какой-то старый ведущий новостей BBC, и притворяется, что держит микрофон. — Когда Минхо и Феликс впервые подружились, Феликс сказал ему, что ненавидит футбол, а Минхо сказал ему, что ненавидит искусство. Поэтому они договорились никогда не изображать интереса друг к другу. Однако Минхо пообещал посетить выставку Феликса, если она состоится. В свою очередь, Феликс пообещал присутствовать на играх Минхо, если он станет футболистом. — Фу. Неужели я это сказал. — Да, ты это сказал, негодяй. Он шевелит бровью, делая как-будто падает микрофон. — Ты сдержишь свое обещание. Субботний вечер. Домашняя игра. В этом сезоне мы надерем кое-кому задницу. Таков мой план, затащить Хо в музей. — Это последний год работы капитана, и он собирается его отработать. Я снова ударил его по плечу. — Эй, кошак, может, я и приду на твою игру, но спаси меня от идолопоклонства Хёнджина, когда он активно разрушает мою жизнь. — Может, тебе не стоит давить на него? Он же, Хван. — Я прячусь, обедая в саду за школой, разве я похож на того, кто на него давит? Я говорю так же неуверенно, как и ощущаю себя. Единственная причина, по которой я не бросаю вызов Хёнджину, заключается в том, что я не хочу, чтобы папу вызвали в школу или, что еще хуже, чтобы он узнал, что я не держусь подальше от фамилии Хван, как он приказал мне. Кроме того, быть невидимым, это тяжело, когда у меня за спиной буквально дышит школьный король. Тем не менее, я поддерживаю свое расследование с полицией. Во всяком случае, я попросил заместителя комиссара, папиного друга, сообщить мне, если появятся еще какие-нибудь улики. К черту Хёнджина, если он думает, что может лишить меня права знать правду. — Он может быть суровым, но он классный капитан, — голос Минхо полон трепета, и самое печальное, что я думаю, так же в своём подсознании. — Он поручился за меня перед тренером. — Подожди, — я поднимаю глаза от испорченного рисунка. — Хёнджин поручился за тебя? — Да, и насколько это круто? — Нисколько. Разве тебе не кажется странным, что он поручился за тебя именно сейчас? — Неа. Он встает, перекидывая рюкзак через плечо. — Хо. Этот парень, вероятно, не замечал тебя два года, а теперь, когда он хочет разрушить мою жизнь, он делает тебя стартером? Да ладно, это же понятно, как ясный день. — Футбол, капитан, и тренер так не работают. Стартер был удален, и я занял его место, потому что я заставлял себя быть лучше. — Хо… — я хватаю его за руку. — Мне очень жаль. Дело не в том, что я считаю тебя плохим игроком, просто время странное, вот и все. Не хочу, чтобы тебе было больно, когда все будет складываться не так, как ты надеешься. — Со мной все будет в порядке. — его голос смягчается, когда он обнимает меня за плечо. — Просто держись подальше от неприятностей, негодяй. — Да, дружище, — улыбаюсь я, радуясь, что небольшая ссора между нами закончилась. Он единственный, кто может сделать выпускной год терпимым. Мы с Минхо расходимся, как только возвращаемся в школу. У него тренировка, а мне нужно убить несколько часов в художественной студии, прежде чем мы уйдём вместе. Я чертовски не хочу возвращаться домой ни минутой раньше, чем нужно, и иметь дело с медовым сарказмом Глории, ядом Оливии и с холодным взглядом отца. Кто-то врезается в меня, чуть не сбивая с ног. В последнюю секунду я напрягаюсь и оказываюсь лицом к лицу не с кем иной, как с Оливией. — Смотри, куда идешь, сука, — шипит она себе под нос, и её подруги хихикают, будто это самая смешная шутка, которую они слышали сегодня. Я тычу пальцем ей в плечо и отталкиваю. — Сама смотри, — я наклоняюсь, чтобы шепнуть так, чтобы только она могла слышать: — Или вся школа нуждается знать, что ты и твоя мать золотоискательницы, которые украли моего отца у его семьи? Её глаза расширяются, и я протискиваюсь мимо неё, чувствуя себя немного лучше, чем на протяжении всего дня. — Думаешь, твое мнение имеет здесь какое-то значение, шлюха? Она кричит у меня за спиной, но я не обращаю на нее внимания и проскальзываю в художественную студию. Двое младших учеников уже сидят за своим холстом, но даже не потрудились ответить на мое приветствие. Мало того, что моя новообретенная видимость, это боль в заднице, но это еще и неправильный тип видимости. Я надеялся, что все это уляжется, но, похоже, нет. Я вздыхаю и иду к своему шкафчику за фартуком. Это место, мое святилище, и я никому не позволю его разрушить. Даже если учитель рисования распустил все черные полотна, будто их никогда и не было. У меня было смутное представление, что вся школа кланяется Хвану, но я никогда не думал, что у него также есть учителя, которые едят на ладони. Наивный я. В тот момент, когда я натягиваю фартук, мой гнев вспыхивает. «Шлюха», «Проститутка» написаны красной краской на белом фартуке. Первокурсники толкают друг друга, подавляя смех и, вероятно, фотографируют меня. Мои кулаки сжимаются, когда горячая, обжигающая волна накатывает на меня. Мне все равно, сделал ли это Хёнджин или кто-то другой от его имени, но я больше не отступлю. Он вытащил меня из моей пещеры-невидимки и будет сожалеть об этом каждую секунду. Если он хочет битвы, я устрою ему кровавую войну.