now or never

Ли Феликс. Я не ненавижу тебя, я ненавижу свою слабость. Я прячусь в своей комнате под одеялом, вдыхая собственный воздух. Я больше не ругаю себя за чувство слабости. Я провел всю ночь, свернувшись в позе эмбриона под одеялом, и плакал до тех пор, пока слёзы не перестали литься. Нет слов, чтобы описать ту ненависть, которую я испытываю к себе за то, что позволил ему добраться до меня. Как мне выжить в большом, огромном мире, если я даже не могу постоять за себя? Буду ли я чувствовать себя по-настоящему свободным, если покину дом отца или, я просто обманываю себя? Все эти хаотичные вопросы не покидали меня всю ночь. Я думал о маме и о её силе, и это только усилило ненависть к себе за то, что я не такой, как она. Я думал о папе, о его силе и о том, что я не унаследовал ни грамма от него. Я думал о колледже, о своем рисовании и о том, что понятия не имею, куда мне уехать. Все это обрушилось на меня. Я не знаю, как с этим справиться, и смогу ли я пройти через это. Прошлой ночью, под действием адреналина и страха, я понял кое-что очень важное. Я никогда по-настоящему не контролировал свою жизнь. Все это время я плыл, как бесцельный объект без зоны посадки в поле зрения. Дверь открывается, и я замираю, затаив дыхание. Я не в настроении ни с кем разговаривать, даже с Сарой. Она проверяла меня, но я сказал, что хочу побыть один. Кровать прогибается, когда кто-то садится на край. Сильный кедровый запах выдает его еще до того, как он заговорит. — Сара сказала, что ты сегодня неважно себя чувствуешь? — спрашивает папа своим обычным спокойным тоном. Я издаю утвердительный звук, не меняя положения. Слева от меня доносится вздох. Это не раздражение, а скорее смирение, или что-то подобное. Он издает один и тот же звук каждый раз, когда приходит ночью поправить мое одеяло. Это единственная привычка папы с тех пор, как я переехал в этот дом. Каждую ночь он поправляет мое одеяло, будто я ребенок, и шепчет: «Спокойной ночи Звездочка». Я всегда притворялся спящим, а может, он приходит только тогда, когда думает, что я сплю. Он делал это религиозно, даже по ночам, когда задерживался на работе допоздна. Единственное время, когда он пропускает свою привычку, — это когда он за границей. Но даже тогда он посылает мне сообщение с пожеланием спокойной ночи. Когда он пришёл прошлой ночью, я подавил желание обернуться и заплакать в его объятиях. Я все еще испытываю искушение сделать это сейчас, но останавливаю себя. Его «Спокойной Ночи» не отцовские, они обязательны. Воспитание папы и аристократическое имя и фамилия это все о манерах и этикете. Уверен, что он и Оливии желает «Спокойной Ночи». — Это из-за аварии? Тебе снятся кошмары? — спрашивает он. — Я позвоню доктору Эдмондсу. Психотерапевт — решение папы от всего. — Нет, я просто кое-что потерял. Например, мое достоинство. — Посмотри на меня, Феликс. Я качаю головой, еще больше погружаясь в себя. — Что-то случилось в школе? Я могу рассказать ему обо всем. Папа, скорей всего, сообщит в школу, и что тогда? Было темно, а они не настолько глупы, чтобы оставлять улики. Это только вызовет еще больший гнев. Проклятье. Не могу поверить, что я так легко от них прячусь. Но что дает мне сила, кроме того, что я снова и снова переживаю свой кошмар? Я не могу вернуться в те ужасные воспоминания о несчастных случаях. Я просто… не могу. — Ты можешь закрыть это дело? — тихо спрашиваю я. — Почему? — папа что-то подозревает. — Ты так настаивал на том, чтобы они заплатили за всё. — Я просто… это того не стоит. Я, наверное, не вспомню. — Посмотри на меня, — повторяет он, и я качаю головой. — Ли Ёнбок, ты уберёшь это одеяло или нет? — Я хочу побыть один. В одно мгновение я свернулся калачиком в безопасное одеяло, а в следующее, оно исчезает. Я пытаюсь натянуть одеяло на голову, но папа держит его вне досягаемости. Я смотрю на него, и он замирает. Ох, ради любви к булочкам тети Норы! Мое лицо должно быть похоже на горячее месиво. — Почему ты плачешь? Это один из самых редких случаев, когда папа не в своей стихии. Это даже неловко. — Просто, проблемы с девушкой, — лгу я. — Да. Верно. Конечно, — медленно произносит он. — Хочешь, я приведу Глорию? — Нет! — я хватаю одеяло и прячусь под ним. — Ты можешь позвонить в школу и сказать, что я не приду? — Конечно. — наступает неловкое молчание, прежде чем теплая рука похлопывает меня по плечу поверх одеяла. — Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. И с этими словами он выходит за дверь. Я борюсь с желанием позвать его. За те несколько минут, что он был здесь, я не был втянут в этот бесконечный круг мыслей. Я закрываю глаза и молюсь о сне. *** К вечеру я чувствую себя немного лучше. Вероятно, это связано с тем, как я провел большую часть дня в постели. Я раздражал Сару на кухне. Я благодарен Глории за то, что у неё встреча с женами других лордов, а Оливия весь день в школе. Это один из тех редких мирных дней. Поскольку Сара никого не любит в своем пространстве, она выгоняет меня шоколадным коктейлем и взъерошивает волосы. Я отдыхаю у бассейна с альбомом в руке. Поджимаю губы и хмурю брови, глядя на то, что рисовал последние тридцать минут. Хёнджин. Линии это всего лишь рисунок, но это его контур. Это его профиль сбоку и эти безжалостные почти черные глаза. Не могу поверить, что он первый настоящий рисунок, который я нарисовал за эти чертовы месяцы. Я уже собираюсь разорвать бумагу, когда раздается знакомый голос. — Эй, негодяй! От двери бассейна доносятся шаги Минхо. Я думал, что у него сегодня поздняя тренировка. Должно быть, он сбежал после того, как я написал, что не приду в школу, потому что заболел. Лучший друг на свете. — Слава Богу! Я умираю от скуки. — я бросаю альбом на стул и вскакиваю. — Тебе лучше быть готовым к марафону Викингов и к тому, что я надеру тебе задницу в бассейне. Хо вздрагивает, останавливаясь недалеко от двери. Мои глаза расширяются, когда другая фигура идет впереди Минхо. Его темные, дьявольские глаза мерцают, а губы кривятся в ухмылке. — Я в игре.