now or never

Ли Феликс. Я сижу в машине Хёнджина, в той самой, которую я разрисовал. Это должно означать, что небо упадет на землю в любую секунду. Я все еще ошеломлен от поцелуя на парковке. И неосознанно ловлю себя на том, что облизываю губы, словно гоняясь за вкусом. За сюрреалистическим чувством. За полным потере контроля. Это похоже на переживание, которое я пережил на собственной шкуре, и все еще не могу осмыслить его. Словно этого было недостаточно, Хёнджин похитил меня и усадил в свою машину сказав, что отвезет меня домой. Он не слышал моих попыток напомнить ему, что Минхо, довезет меня. Затем пошел дождь, и он втолкнул меня в Ягуар. Конечно, кто-то вроде Хёнджина водит быструю машину. Ничто не замедляется, когда он рядом, включая мое сердцебиение, мысли и воспоминания. Я вновь облизываю губы. Проклятье. Мне нужно выспаться, чтобы обдумать то, в чем я оказался. Не имеет значения, отступлю я или нет. Хван из тех, кто сначала сталкивается, точно так же, как он сделал это с Джерри. Сила из прошлого все еще душит воздух, как мощное послевкусие. Даже сейчас, когда он за рулем, у него есть эта постоянная, изменчивая энергия, которая едва спрятана под поверхностью. Она как бензин, ждущая, когда вспыхнет искра, чтобы оставить после себя пепел. Я не уверен искра я или пепел. Или оба варианта. — Как ты научился так свистеть? — спрашивает он, когда мы останавливаемся на красный свет. Рукава его рубашки закатаны до локтей, и я не могу не таращиться на его сильные руки с венами и сухожилиями, перекатывающимися по коже. Я качаю головой, отвлекаясь. — Мама обычно останавливала такси таким образом, и я подхватил эту привычку. — Она научила тебя еще каким-нибудь крутым трюкам вроде этого? Он одаривает меня очаровательной улыбкой. Ради любви к булочкам тети Норы, может он прекратить? Неудивительно, что он заставляет всех девушек сбрасывать трусики, или опускаться на колени, ради него. Мне нравится думать, что я выше того, чтобы быть очарованным, но, вспоминая, как растаял в его объятиях, мое дело выглядит не так уж хорошо. Я смотрю в окно. — Мама научила меня всему, что я знаю. Начиная с моего первого рисунка. С моей первой поездки на велосипеде. Но больше всего она учила меня не гасить свой огонь и быть собой. — Она никогда не думала, что ты окажешься в этом пластмассовом мире, не так ли? Моя голова наклоняется в его сторону. — Откуда ты знаешь, что я оказался в этом мире? Он подмигивает. — Я могу узнать все, что захочу, принцесса. Уф. Наглый придурок. — Тебе не нравится жизнь, в которую тебя бросили, да? — А что тут может нравиться? — мой взгляд теряется в огнях и зданиях, пропитанных дождем. — Все здесь, копии копий. Словно они стремятся быть друг другом, а не самими собой. Если кто-то попытается подняться выше нормы, ему отрубят голову. Тишина приветствует меня, и я слегка наклоняю голову в сторону Хёнджина. Я сглатываю от напряженного взгляда в его глазах, когда он наблюдает за мной. Это похоже на возвращение черного Хёнджина, который избил Джерри до полусмерти. Только теперь насилие, похоже, не является его движущей силой. Это что-то гораздо более тревожное и агрессивное, что я чувствую это прямо до костей. Мурашки бегут по моей коже, и я высасываю воздух из легких вместо того, чтобы дышать. В том, как Хван смотрит на меня, есть что-то зловещее. Обещание. Проклятие. И если я не лгу себе, то здесь также имеется связь. С того дня, как я остановился и увидел его на той вечеринке, меня тянет к нему невидимой линией. И я не знаю что с этим делать… Я пытался отталкивать, тянуть, но эта чертова вещь не поддаётся разрушению. Она заманивает меня в ловушку своей жестокостью, нравится мне это или нет. — А твоя мама научила тебя каким-нибудь крутым трюкам? Так держать, Феликс. Говоришь как идиот. Мне просто нужно было чем-то заполнить тишину, иначе меня бы засосало в его орбиту. Мой вопрос, похоже, сделал свое дело, так как он снова сосредоточился на дороге. — Моя мать бросила меня на пороге отцовского дома посреди ночи, когда мне было два дня, а потом сбежала, как грабитель, и никогда не оглядывалась. — Ох, эммм. Я ошеломлен не только грузом информации в одном предложении, но и апатичным тоном, которым он произнес эти слова. Как раз в тот момент, когда я размышляю, как реагировать на такую бомбу, он продолжает: — Единственное, что я узнал от этой женщины, это то, что ты можешь стать богатым, если тебя обрюхатит правильный мужчина, — он подмигивает. — Не то, чтобы я мог воспользоваться ее тактикой. Его полное пренебрежение к чему-то столь важному — безумие. Нет — ужас. Это только доказывает, насколько пугающий Хван Хёнджин на самом деле. Но опять же, если его мать, которая по природе должна была любить его, бросила его, почему он должен испытывать сострадание ко всему остальному миру? — Что насчёт твоего отца? — мой голос тихий, будто более высокий диапазон может заставить его сбежать. — А что насчёт него? Он тоже бросил тебя? Ты совершенно неизлечим? Прежде чем я успеваю задать вопрос, машина поворачивает вправо, и я напрягаюсь, едва не ударяясь о крышу машины. И тут я замечаю, что мы едем в совершенно противоположном направлении от дома. Огни дороги исчезают, и путь становится темнее, как в реальном фильме ужасов. — Куда мы едем? — бормочу я, стараясь, чтобы голос не звучал так испуганно, как я себя ощущаю. Он ничего не отвечает. Мышцы спины напрягаются, а глаза округляются, переводя взгляд с Хёнджина на черную, как смоль дорогу. — Это не смешно, Хёнджин. — Это и не должно быть смешно. Мое дыхание прерывается, когда искаженные образы той ночи с мамой цепляются за мои стены, как голодные хищники. — Не… Не. — Ты хороший маленький принц, не так ли, Феликс? Его тон меняется на леденящий, апатичный. Я сжимаю дверную ручку дрожащими пальцами, поскольку дорога продолжает темнеть, и ни одна машина не появляется в поле зрения. — Хёнджин, остановись. — Ты должен уже понять, что я не делаю того, что мне говорят. Мое сердце колотится о грудь так сильно, что едва не падает к ногам. Он все едет, едет и едет. Не могу поверить, что попался на его уловку. Он отвлек меня рассказом о своей матери только для того, чтобы я потерял бдительность, чтобы он мог уничтожить меня самым худшим способом, как он всегда хотел. Мой безумный взгляд мечется между чернотой, окружающей нас, стуком дождя и тем, как он нажимает на газ, пока мы почти не вылетаем на дорогу. Я хочу сразиться с ним. Мне хочется сойти с ума и вырвать руль из его рук, но я застыл. Ночь аварии с мамой крутится у меня в голове, как старая зернистая пленка. Глаза застилают непролитые слезы, я вспоминаю тот момент, когда машина перевернулась и мне пришлось смотреть на ее безжизненное тело, лежащее в луже крови. Машина резко останавливается, и я вскакиваю, рыдание вырывается из моего горла. — Неплохая поездка, а, принцесса? Моя голова поворачивается в его сторону одновременно с рукой. Я ударяю Хёнджина так сильно, что костяшки щиплят, а потом убегаю в темноту. Дождь сразу же промочил меня. Некоторые волосы прилипают ко лбу, а по лицу и шее стекают ручейки воды. Моя обувь тонет в грязи, сдерживая меня. Сильные руки обхватывают меня сзади за талию и тянут к земле, пока я не зависаю в воздухе. Я бьюсь в его объятиях, борясь со слезами. Я рад, что дождь не сделал их слишком заметными. — Оставь меня в покое, черт возьми! Я же сказал, что мне надоело играть в твои дурацкие игры! Его губы находят мое ухо, и он покусывает мою кожу, прежде чем заговорить низким, вызывающим дрожь тоном. — А я сказал тебе, что нет, принцесса. Пузырь гнева, ярости и предательства скатывается в один и рвется наружу, но какой в этом смысл, если я даже не могу бороться с ним? Какой смысл, если он продолжает разрушать мой покой, как мстительный ураган? — Почему? — я кричу во всю глотку, все еще царапаясь и пиная его. — Я прекрасно жил в своем невидимом пузыре, зачем ты сделал меня видимым? — Я сделал тебя видимым, да? — Да! Ты все испортил. — Ты никогда не должен был быть невидимым, принцесса, — шепчет он своим грубым голосом. Моя кожа нагревается. Даже дождь не может стереть ожог. — Зачем ты привёз меня сюда? Ты собираешься убить меня? — выпаливаю я. — Клянусь, я превращусь в одного из этих мстительных призраков и буду преследовать тебя вечно. Он смеётся, посылая дрожь вдоль раковины моего уха. — Ты будешь преследовать меня, да? — Да. Вечность, приятель. Можешь на это рассчитывать. — Я могу на это рассчитывать, — весело повторяет он. — Если ты услышишь скрип дверей и звуки в коридорах, это буду я. Если ты увидишь дым в зеркале, это тоже буду я. Ох, а если ты споткнешься и упадешь в игре? Ага, точно я. Он смеется, и звук эхом разносится вокруг нас, как гимн. — Знаешь, это все равно что цепляться. — Я в игре, пока это будет делать твою жизнь невыносимой. — А кто сказал, что будет? — он шепчет эти слова прямо мне в мочку уха. Его дыхание щекочет кожу, но не губы. Чертово поддразнивание. Я прочищаю горло. — Так, где мы? На кладбище? Предупреждаю, моя мачеха называет меня котом с девятью жизнями. Она делает это за моей спиной, конечно, потому что у нее есть свой снобистский имидж и все такое. Не говори ей, что я в курсе. Так что в любом случае, чтобы прикончить меня, может потребоваться немного усилий. — Ты всегда становишься королем драмы, когда нервничаешь? — Нет. Только когда меня похищают в глуши. Какой-то, дьявольский прислужник и все такое. Все еще обнимая меня сзади, он разворачивает нас так, что я оказываюсь лицом к лицу с похожим на коттедж домом на неухоженной земле. Фары автомобиля подчеркивают старинную, уютную архитектуру, по которой бьет дождь. — Ладно. Должен признать, что это отличное убежище для серийного убийцы. — Это наш Meet Up, — весело говорит он. — Обычно команда проводит здесь время, если не вечер игры. — Верно. Думаю, никаких серийных убийц, — я украдкой смотрю на него. — Зачем ты привёз меня сюда? — Ты спрашивал о моем отце, и я привез тебя в лучшее место, чтобы почувствовать это. — Почувствовать что? Он ставит меня на ноги, и я медленно оборачиваюсь. Посреди глуши, под проливным дождем, Хёнджин широко раскрывает руки и запрокидывает голову. Вода пропитывает его великолепное лицо. Его белая рубашка становится совершенно прозрачной, прилипая к мышцам, как вторая кожа. И он улыбается. Это не одна из его жестоких фальшивых улыбок. Она такая же настоящая, когда он… счастлив? Вид приникает в живот. Сердце колотится так громко, что просто чудо, что он не слышит. Эта поза. Эта знакомая до боли поза. Я ее где-то видел. Но где? — Дождь, — шепчет Хёнджин, все еще закрывая глаза. — Мой отец научил меня чувствовать дождь.