now or never

Ли Феликс. Я прижимаюсь лбом к надгробию и вдыхаю запах грязи. Я плакал на маминой могиле в течение последнего часа или около того, но боль внутри ощущается как дыхание живого существа. Оно такое живое. Такое тяжёлое. Такое реальное. — Останови, мама, — кричу я охрипшим от слез голосом. — Пожалуйста, останови все это. Если бы она была здесь, то сказала бы правильные слова, чтобы мне стало легче. Она бы обнимала меня до тех пор, пока я не стал бы достаточно сильным, чтобы собрать свои осколки. Предательство Хёнджина вырыло глубокую черную дыру в моей груди, которая становится все больше с каждым вдохом. Это все моя вина. Я не должен был терять бдительность рядом с ним. Он король, а я всего лишь пешка, с которой он решил поиграть. Почему я был настолько глуп, что поверил, будто может быть нечто большее? — Феликс? Моя спина сжимается в жесткую линию от голоса, доносящегося сзади. Я вытираю глаза тыльной стороной ладони, садясь. — О-отец? Его брови поднимаются, когда он смотрит на меня сверху вниз. Он несет красные тюльпаны. Любимые цветы мамы. Странно, что он это помнит. Черт, я просто ошеломлен, увидев его на кладбище. В своем завещании мама просила, чтобы ее никогда не навещали в годовщину ее смерти, но я всегда бываю здесь в свои дни рождения. Формально я не нарушу ее волю, если приду в годовщину ее похорон. За все три года, что мамы нет, я ее единственный гость. По крайней мере, я так думал. Неужели папа тайный гость, который всегда оставляет красные тюльпаны на мамином надгробии? — Что ты здесь делаешь, отец? Он кладет цветы на надгробие и садится рядом со мной, не заботясь о том, что его отглаженный костюм Гуччи не дружит с грязью. — Мне следовало бы спросить тебя об этом. Разве ты не должен быть в школе? Я вздрагиваю при воспоминании о школе. Папа слегка прищуривается. — Ты прогуливаешь? Я должен поговорить с директором? — Н-нет. — думай, Феликс, думай. — Мне просто нужно было поговорить с мамой. Я скучаю по ней. Мой голос дрожит в конце, и я понимаю, насколько это правда. С тех пор, как ее не стало, моя жизнь кажется неправильной. На краткий миг, когда я был с Хёнджином, мне показалось, что я снова могу быть счастлив. Но все это оказалось дурацкой шуткой. Он делал все это только для того, чтобы манипулировать мной. Папа кладет руку мне на плечо. — Я знаю, что никогда не стану Агатой, но если тебе нужно поговорить… Он замолкает, будто не знает, как закончить предложение. Я облизываю слезы. — Почему… почему ты против того, чтобы я опознал подозреваемых? Он приподнимает бровь. — Вижу, помощник шерифа Бан сообщил тебе то, чего не должен был делать. — Я слышал, как ты разговаривал с комиссаром. Ты сказал, что не хочешь, чтобы я вновь пережил то, что случилось в прошлом. Почему? — И подслушивать тоже ты не должен, — говорит он с легкой усмешкой. — Технически, это не подслушивание, если я услышу тебя на выходе из дома. — Ты имеешь в виду, когда ты ускользаешь. Попался. Я слегка улыбаюсь. — Содержательно, папа. Он улыбается в ответ. Я забыл, каким молодым и беззаботным выглядит папа, когда искренне улыбается, а не так, как перед камерами. Я не видел, чтобы он так улыбался с тех пор, как мне исполнилось семь. — Разве ты не желаешь, чтобы я обрел справедливость? — спрашиваю я. — В данном случае справедливость не имеет значения. — Но почему, отец? Ты закрыл дело мамы так быстро, словно ничего и не было. Ты можешь притвориться, что ее никогда не существовало, но она существовала. — Я знаю это. На его челюсти напрягается мускул. — Тогда почему ты закрыл расследование? Почему, папа? Почему? — Другой человек тоже погиб. Не было никакой необходимости держать дело открытым. У меня сдавливает горло. — Кто-то еще умер? — Да, — он встает. — Так что забудь об этом. — Но… — Прими это так, будто я прошу тебя об одолжении, и забудь. После маминой аварии я искал повсюду статьи, но пиар-команда отца настолько сильна, что все статьи были удалены. Затем он объявил меня своим сыном. В статьях упоминалось, что мама попала в аварию из-за собаки. Это первый раз, когда кто-то упоминает кого-то другого. Мои губы сжимаются в тонкую линию, несмотря на все вопросы, которые я хочу задать. Я не могу отказать папе в первой же услуге, о которой он меня попросит. — Хорошо. — Спасибо, — он протягивает мне руку. — Пообедай со мной. — Разве тебе не надо быть на работе? — спрашиваю я. — Это может подождать. Я беру его за руку, ошеломленный тем, что он хочет пообедать со мной вне дома. Сначала неловко, когда папа спрашивает про школу и все такое. Потом мы оба заказываем пиццу с пепперони и обсуждаем его будущие проекты. Судя по всему, отец планирует построить школу для беженцев, и я горжусь этим. Затем звонит его ассистентка, но он говорит ей, чтобы она перенесла все его встречи на сегодня. Впервые за все время я чувствую себя ближе к папе, словно он не так уж сильно ненавидит меня. После обеда он спрашивает, куда я хочу пойти дальше. Я выбираю парк развлечений, куда мама водила меня на дни рождения. Я думал, папа будет только смотреть, как я катаюсь, но он снимает пиджак и галстук и присоединяется ко мне. Мы очень весело проводим время, пытаясь выиграть игрушки. Кто знал, что у папы отличный прицел? Несколько человек узнают его и подходят к нам. Он всегда представляет меня первым, будто для него важно, чтобы люди знали обо мне. Он привозит меня домой только ближе к вечеру, когда получает срочный звонок. — Извини, что отменил наше веселье, — говорит папа, когда мы оба выходим из машины перед домом. Я ухмыляюсь, протягивая ему игрушки, которые мы выиграли. — Спасибо, папа. Я повеселился. Теперь мне легче. — Запомни, Феликс. Ты Ли, и никто нас не сбивает с пути. Я пытаюсь улыбнуться ему, но при воспоминании о том, как я сегодня сбежал из школы, это превращается в гримасу. — Никто не обидит моего сына и не выйдет сухим из воды. Скажи мне, кого я должен уничтожить. — Никого, папа. — Ты уверен? Я киваю. Он берет мою руку в свою и что-то сжимает вокруг моего запястья. — С Днем Рождения, Звездочка. Прежде чем я успеваю что-то ответить, он возвращается к своей машине и исчезает. Я опускаю взгляд и нахожу изящный браслет на запястье. На нем солнце, луна и звезда, как на моей татуировке. Мои губы кривятся в улыбке, но груз, который каким-то образом исчез в присутствии отца, возвращается. Я со вздохом захожу в дом. Глория стоит у входа, нахмурившись, в платье с отвратительными узорами. Я пытаюсь не обращать на нее внимания, но ее ядовитый голос останавливает меня. — Что бы ты ни делал, ты всегда будешь чужим. — Тогда почему ты ощущаешь такую угрозу? — холодно говорю я и протискиваюсь мимо. Оказавшись в своей комнате, я осторожно кладу игрушки на стол и, закрыв глаза, всем телом наваливаюсь на кровать. Я просыпаюсь оттого, что кто-то трясет меня за плечи. — Хо? — я приоткрываю один глаз. — Господи Иисусе, Феликс, — выдыхает он, сидя рядом со мной. — Я искал тебя весь день. Предупреждай, когда убегаешь. — Прости. Мой телефон разрядился. — я сажусь, протирая глаза. — Сколько сейчас времени? — Около шести. Я пришел, как только позвонила Сара. И вообще, где ты был? Я рассказываю ему о визите к маме и о моем импровизированном дне рождения с папой. — Держу пари, мой подарок будет лучше, чем у дяди Брэйдена. — он лезет под кровать и вручает мне коробку булочек. — Мамина стряпня. Я помогал. Я наполовину обнимаю его. — Ты самый лучший, Хо. — Я знаю, — ухмыляется он. — Ты можешь отблагодарить меня, поделившись. — Хорошая попытка, но нет. — Жадина. — Они мои. Он смеется. — С Днем Рождения, негодяй. Как хочешь отметить? Звонит его телефон. Минхо выключает звук и блокирует экран, но не раньше, чем я вижу, как на экране вспыхивает «Капитан». Мое сердце болит, как будто его разрезали. Но потом я вспоминаю слова отца, сказанные ранее. Ты Ли, и никто нас не сбивает с пути. Я не должен жалеть себя, я должен заставить его пожалеть. Я должен заставить его почувствовать мою боль. — Чего он хочет? — спрашиваю я Минхо. — Забудь о нем, — пренебрежительно бросает он. — Вернемся к планам на день рождения. Я отменил тренировку и вечеринку Чанбина, и я весь твой для марафона Викингов. Я встаю, мои вены вздуваются от решимости. — У меня есть идея получше.