Жук в коробке

      Арсению приходится приподняться на локтях и прищуриться. Ошибки быть не может. Зеленая тварь, шокированная мало-мальски достойным уходом, намерена зацвести. Блудный сын, он же Геша, он же — чудесным образом обретенное спокойствие.       — Антон!       Стук клавиатуры, иногда успокаивающий, а иногда до трясущихся пальцев раздражающий, прекращается. Кажется, Арсений через стену видит, как Антон трет костяшки и с мгновение перестраивает мышление с абстрактного на более пригодное для повседневных взаимодействий.       — Чего?       — Откуда у тебя кактус… в большом коричневом горшке?       Вес Арсений все-таки набирает. Несколько килограммов, но и это сказывается. Он ходит медленнее, почти не мерзнет и легче переносит недосып. На сон не возлагается больших надежд, особенно в преддверии восстановления. Ошибка или нет, Арсений решит уже в университете. Плюс потраченное время — восстановиться можно на два курса назад. Теперь, отложив нонфикшн-издания, которые Сережа, влекомый чувством вины, возвращает, не-опять-а-снова-абитуриент портит зрение над учебными пособиями. Выбор между ними и «Вдовьим» очевиден, но из двух вариантов доступен один-единственный.       — Я не помню, — спустя паузу отзывается Антон. — На рынке купил, вроде.       — Хорошо, — Арсений на диване садится, скрестив ноги, трет глаза. Время — чертовски сложная величина. Именно оно помогает в новом мире кое-как устроиться.       — А что?       Молчать. В голове проносятся обрывки мыслей, будто бы Арсений умеет читать чужие. А хотелось бы. Мертвые наверняка не думают. За окном рассыпана тишина. Антон снова щелкает по клавишам, но Арсений знает, как быстро кончается у того терпение. Мысленно ведется что-то вроде отсчета. На «три» из «десяти» в дверном проеме качается фигура. Антон разминает затекшие ноги. Смотрит так, будто его вынуждают так делать раньше.       В тот вечер стоит поговорить. Никому это даром не нужно. Как и отношения. Текущее положение вещей не столь плачевное, чтобы оба признавали необходимость изменений. Протянуть руку — Антон пожмет, подставить губы — поцелует. На большее Арсений и не замахивается.       — Что происходит? — спрашивает Антон, не решаясь подойти. При первой возможности ведь тянется, прямо под руки, как большой ласковый кот.       Арсений пожимает плечами, загибая у очередного конспекта страничку. В глазах Антона, таких знакомых, и которые смелости пока не хватает назвать любимыми, отражен страх. Внимание расплывается по комнате кляксой. За последние вечера запах квартиры, с привкусом побывавших здесь когда-то картин, перемещается в раздел «родное». Антон присаживается на диван и осторожно берет Арсения за руку.       — Я готов поговорить, если хочешь.       Они находят друг друга, с боязнью пропустить границу. С которой близкого человека не вернуть, сколько ни беги за автомобилем и картин ни нарисуй.       — Все в порядке. Уйду ненадолго, — предупреждает Арсений и делает попытку встать, тем самым усугубляя собственное положение в руках Антона. Единственным занятием, не вызывающим покраснения щек, объявлено наблюдение за кактусами на подоконнике.       — Деловой! — хмыкнув куда-то за ухо, Антон ослабляет хватку. Невидимая сейчас улыбка согревает кожу. Уважение к чужим границам — это сексуально.       Арсений ощущает шеей поцелуй. Сомнения. Они проводят вместе непозволительно малое количество времени. Если бы были знакомы дольше… Пока не о чем говорить, когда другие люди говорят о любви.       — Кстати, — напрячься, считывая малейшую реакцию Антона на слова, — поедем на день открытых дверей? Заодно во «Вдовье» можем заглянуть.       Хлопок по плечу. Антон откидывается на спинку дивана, а Арсений сбегает, чтобы забраться в одну из чужих огромных курток; объективно, они теплее, пусть более изящным предметам гардероба по остальным параметрам проигрывают.       Однажды Арсений все же решается. Просто пройти чуть дальше. Дверной проем уходит в темноту. Антон обвивает одеяло ногами и руками, как самое дорогое, что необходимо сохранить до утра. Улыбка никому не адресована: Арсений задерживается у кровати Антона, ни на что не решаясь.       А еще он заводит привычку экспериментировать с чистотой кухни и продуктами, облаченным в вещи из чужого гардероба. Штаны свободного кроя категорически ему не идут. Но путаться в рукавах доставляет удовольствие, пока у входной двери Антон меняет выражения лица, одно ярче другого.       Заплаты вечернего солнца на кухне. И, например, Арсений льет горячий шоколад из ковшика — если порыться в кухонных ящиках, и не такое найдется, — в кружки. Антон с удивлением разглядывает стенки без коричневых, «чайных» окружностей.       — С каких пор посуду моешь? — первый раз осведомляется, притворяясь, что не разматывает, как домашнего представителя семейства кошачьих, от почесывания за ухом.       — Мне так легче думается, — Арсений перебирается нежными движениями на затылок, где чешутся отросшие волосы.       Они только и делают, что думают. Антон хлюпает горячим шоколадом, подыскивая тот самый «подвох».       — А потом что? — регулярно ругается в шутку, обвиняюще выставив палец. — Носки мои собирать начнешь?       Взгляд. Антон — не Максим, хотя Арсений без ума от их неуловимого сходства.

***

      Вывески магазинов горят ночь напролет, наряду с муляжами сигнализации. Но от витрины, напротив которой Арсений дует на распухшие пальцы, исходит другой свет. Обитаемый, и никто не осудит человека, медленно слетающего из-за украденного детства с катушек.       «Книжный магазин». Исчерпывающе, зато дверью точно не ошибиться. Не современность, работа блеклой вывески на века. Витрина — только название, стекло, а за ним громоздятся без намека на упорядоченное расположение книги.       Правильно звучит эта «звенелка» при входе. Из глубины струится напряжение, обволакивает кожу на физическом уровне.       Книги — будто люди на фотографии. Повернуты в разные стороны, открыты, закрыты, обложкой вверх, вниз. Неодушевленные объекты не должны восприниматься застывшими. Арсений скребет пальцами в карманах — отлавливает катышки, скомканные билеты, то ли его, то ли его Антона. Из-за ближайшей книжной башни выпускает щупальца копоть. Вдох получается слишком шумным. Пахнет желтоватыми страницами, хрустящим клеем в переплетах. «Продвинутая» книжная свалка. Произведения искусства, выпущенные в прошлом веке. Стертые буквы на обложках. Арсений ведет по случайному обесцвеченному оттиску. Тишину, едва слышное гудение продолговатой лампы разбивает надвое:       — Привет.       Судя по выражению лица, Максим вообще никого не ждет, включая покупателей. След от рельефного покрывала подсобки на щеке, спутанные волосы, глаза — болото безграничной усталости. В джинсах с абсолютно сумасшедшими нашивками, в худи «серийный тупица». Живой.       Арсений ходит не только сюда. Когда Максим ждет или не ждет в прибранной, насколько это возможно человеком в его состоянии, комнате общежития. Так компромиссом с собственной совестью характеризуется недвусмысленное «рядом». Не то чтобы Арсений боится, но что-то в Максиме есть нечеловеческое. Прямо-таки выворачивает наизнанку. Это как эффект зловещей долины, только хуже. Диссонанс, проведенный между фантиками и реальным человеком.       Звон — новый покупатель, девушка. Первая фраза адресована Арсению — комплимент, причем самый банальный и абстрактный из возможных.       — Вы очень красивый.       Арсений делает шаг назад, чтобы не смотреть сверху вниз. Увы, Максим помочь не в состоянии.       — Благодарю.       — Вы сегодня до скольки работаете?       Максим прячет улыбку. Он имеет право быть вторым, не основным действующим лицом.       — Прошу прощения, но…       — Да, все верно, — девушка дергает плечом: ее сумка, качнувшись, задевает книги за спиной, и Максим бдительно вскидывактся, — было бы неплохо сходить в кофейню. Если у вас тут есть хорошие.       — Нет, благодарю за предложение, — Арсений вкладывает в улыбку все нежелание.       Книга, заинтересовавшая девушку, открыта на середине и положена корешком вверх. Ценника снаружи не наблюдается. Максим не идет в подсобку, переставляет книги; его пальцы — словно страницы неизвестного, но безумно редкого издания. Вздохи одновременно нарушают тишину.       — Ничего страшного.       Обмен именами из вежливости. Статус: успешно. На футболке под расстегнутой толстовкой стерты острым предметом буквы принта. «Choked for a Reason». Потом Арсений спрашивает, знает ли девушка город. Если дружелюбие продавца никак не влияет на желание купить книгу. Арсений прилагает усилия, давая Максиму время поработать продуктивно.       Больше, чем простой сотрудник. Спросить, на какой странице раскрыта любая книга, — Максим ответит. Найдет в этой сокровищнице не только драгоценность, но и простую иголку. Совершенно неожиданная область, в которой бывшая звезда раскрывается. Арсений настаивает на максимальной поддержке, главным образом, через Антона.       Сутки перекрашены из синего в серый. Проезжает автомобиль с комьями грязи на колесах. Девушка берет ближайшую обесцвеченную книгу, смотрит долгое мгновение на разворот.       — У меня каждая книга ассоциируется с человеком, — быстро произносит. — Я хочу ее купить, — приближается к Максиму, оправдывая взгляд вниз сосредоточенностью на книге.       Арсений отступает. Просто выходит из магазина под тяжелым взглядом Максима.       Вдохнуть полной грудью, принимая прикосновения холода. Никого вокруг нет. Открывать книжный магазин в этом городе — не самое выгодное решение. Но и Марине Шастун легче устроить, то есть, купить остаток жизни собственного отпрыска.       Арсений видится с ней раз. Улыбка продюсера практически не касается губ; она продавливает их уголки в жутковатые углубления. Разговор тогда идет о чем-то отвлеченном, пока взгляд Максима уподобляется собаке, рвущейся с цепи. Поступки этой женщины в прошлом, и она не расплачивается ни за один из них.

***

      Антон выражается ясным ежиным фырчанием: он не встанет раньше будильника. Ни на минуточку.       — И в сотый раз доброе утро! — Арсений ради очаровательного русого завитка на лбу сыграет роль зожника-оптимиста еще, если потребуется.       Комната пронизана утром. Неясная цветовая палитра. Антон настраивает резкость собственного взгляда, как у «Камеры», если тыкать пальцем в середину экрана.       Отойдя от кровати на приличное расстояние, Арсений аккуратно пихает пяткой. Прихрамывая, шагает на кухню. Антону должно быть слышно, спустя череду отрывистых звуков, шум чайника над зажженной колонкой.       Идея для стартапа: что-то вроде наборов с впечатлениями. Прогулка июльским вечером. Или шесть часов вечера тридцать первого декабря, первый новый год вместе. Утро, когда накануне Антон и Арсений решаются, наконец, на что-то серьезное. Набор должен состоять из акустических, визуальных, тактильных, обонятельных раздражителей памяти. Цену устанавливает покупатель.       Посреди стола несет пост многозначительности кружка с водой на дне. Арсений смотрит на Антона, который олицетворяет собой понятие «все так и задумано». Тот опускает в кружку чайный пакетик. Придерживая бумажный квадрат за край, льет кипяток. Арсению ничего, кроме этого момента, не нужно. Даже смартфон — то ли будильник не выключен, то ли рингтон входящего вызова. Где-то в общем ворохе общей одежды.       За окном проносятся, шелестя сотканными из нитей серой воды луж, автомобили. Антон косится на дверной проем, словно телефон в случае игнорирования уведомлений самостоятельно выдвигается к хозяину.       — Три дня, и мы вернемся?       — Вернемся. И до моего поступления.       Обмен кивками и улыбками, которые людям в их положении позволять себе противопоказано. Выключив будильник, Антон заявляется со смартфоном на кухню, раскручивает гаджет на столе. Арсений обхватывает согнутую в колене ногу, растирая подбородок до красноты.       Что будет после поступления, они решат позже. От будущего всегда болит голова.