Узы дружбы

Ирука кивнул, пробормотав слова благодарности, и направился на поиски вышеназванной палаты, краем глаза заметив табличку на стене с прозаичной и сухой надписью: «Дежурство ночной смены». Искомая палата нашлась вскоре после того, как Ирука прошел один поворот, и ускорил шаг. Не успел он толком взяться за дверную ручку, собравшись войти, как дверь распахнулась, словно ее и вовсе не запирали. – Ой! – Ирука с трудом удержался на ногах, чуть со всей силы не врезавшись в застывшего в дверном проеме человека, который явно не собирался впускать учителя внутрь. – Неужели? Кто вы такой и что хотите? – резко спросил мужчина. Он был намного выше учителя и гораздо шире в плечах, незнакомец сделал шаг вперед, и дверь позади него закрылась с характерным щелчком. – Ммм, – сенсей не знал, как на такое реагировать. Если он хорошо запомнил эти каштановые волосы, то перед ним стоит главврач. Точно, Ирука запомнил его строгое лицо. – Мне надо увидеть Какаши–сенсея, – нашелся он. – И вы?.. – в учителя впился цепкий взгляд глубоко посаженых серых глаз поверх черной оправы очков. – Ирука. Умино Ирука, – желание вытянуться в струнку перед этим человеком, наряду с потребностью выложить о себе все, начиная от имени, заканчивая регистрационным номером, а так же девичьей фамилией матери, весьма мешало Ируке связно мыслить, не то что нормально говорить. Он ощущал себя как на допросе. – Ну… я … друг Какаши–сенсея. Доктор Харуки раздраженно выдохнул и недовольно кивнул. – Понятно, медсестра Юкио сообщила мне про вас. – Теперь с Какаши–сенсеем все нормально, так? Можно его увидеть? – Этот Какаши! – Ирука не ожидал подобной вспышки ярости со стороны доктора, но на всякий случай отступил немного назад. Лицо доктора Харуки пошло красными пятнами от снедавшей мужчину ярости и давно сдерживаемого гнева. Ирука вдруг подумал, что на него сейчас выльют давно и тщательно подготовленную разгромную тираду. – Знаете, я видел его в таком невероятном состоянии не раз! – доктор взволнованно махнул рукой. – Сколько раз до этого я повторял, чтобы он немедленно обращался к нам за помощью, если потребуют обстоятельства, и перестал уже, в конце концов, доводить себя до изнеможения. Но знаете, что он на это ответил? – ядовито выплюнул главврач. Ирука отрицательно покачал головой, понимая, что успокоить разошедшегося медика сейчас просто невозможно. – Что такого гения, как он, не вправе учить какая–то посредственность! Доктор резко развернулся на пятках и заметался по небольшому коридору, периодически рыча, словно пойманный в клетку лев, которого за день основательно достали нехорошие детки, беспрестанно тыкающие в него палкой сквозь стальные прутья ограды. – Мне казалось, что прошлые несколько лет ярко продемонстрировали ему необходимости следовать нашим предписания, но нет! Он снова поступил по–своему! – доктор отчаянно махнул рукой, сердито прищурив серые глаза. Ирука поморщился. Видимо терпение мужчины переполнило свою чашу. Настолько, что вместо того, чтобы пережить бурю в одиночестве и подальше от посторонних глаз, он устроил сцену при свидетеле. Правда, в целом Ирука был полностью согласен с мнением Харуки–сана. Сенсей разозлился на Копирующего потому, что дзёнин совсем себя не берег. Переутомление и истощение чакры не та напасть, что сваливается на вас как снег на голову, а очень даже наоборот. Это результат долгого и упорного игнорирования потребностей своего организма. Какаши не мог не понимать, что с ним происходит, так что Ирука злился на него вдвойне, считая, что Копирующий сразу по возращению с миссии должен был обратиться в госпиталь. Хотя в настоящее время эта проблема не являлась актуальной, сделал вывод Ирука. Наконец, доктор решил перевести дыхание, чтобы продолжить свои жалобы, как учитель ловко воспользовался возможностью вставить хоть слово. – Но с ним сейчас все нормально, да? – Ирука и сам не понял, что почти кричит, мысленно боясь, что вышедший из себя доктор принес плохие новости. Харуки–сан на секунду прикрыл глаза, потом медленно их открыл и по–настоящему посмотрел на чунина, словно впервые заметив его присутствие. Он резко ссутулился, гнев пропал, так, будто его и не было, производя впечатление совершенно нормального человека. – Да, – улыбнулся медик. – Он прекрасен. Харуки–сан поправил очки, сжав двумя пальцами переносицу, и снова улыбнулся, но на этот раз так, словно просил прощение. – Простите, день выдался трудным, а в ночную смену все время не хватает врачей… – сняв очки, он внимательно посмотрел на Ируку. – Сильнейшее переутомление, критически низкий уровень чакры в организме, все это привычно, дело усугубляет инфекция от ранения. Появись Какаши–сан в госпитале сразу после миссии, сейчас ему было бы намного легче, – проворчал доктор, затем продолжил. – Какаши–кун хороший человек, но я буду счастлив, если он начнет лучше заботиться о себе. Правильно расценив взволнованное выражение лица Ируки, Доктор сочувственно сжал его плечо. – Не беспокойтесь, мы накачали его антибиотиками под завязку, завтра от инфекции не останется и следа. И все, что понадобится ему для полного выздоровления – хороший отдых. – Приятно такое услышать, – искренне улыбнулся сенсей. – Хммм… , знаете, его малость лихорадит, в идеале ему нужна сиделка, которая присмотрела бы за ним в случае чего, – Харуки–сан задумчиво потер подбородок. – Но по ночам весь штат госпиталя занимается особенно тяжелыми случаями, я к сожалению не имею возможности прислать к нему хоть одну медсестру, может, вы с ним посидите, конечно, только если хотите…, – врач многозначительно умолк. – Нет, я не против, – без колебаний ответил Ирука. – Я посижу с ним. – Вы хороший парень, – просиял доктор, радостно хлопнув учителя по плечу. Он бы с удовольствием еще немного поболтал с Ирукой, но наручные часы доктора подозрительно зазвенели. – Проклятье! Мне надо в операционную, – серьезно нахмурился мужчина. – До встречи, Умино–сан, – и, не дождавшись ответа, бегом кинулся дальше по коридору. Ирука невольно улыбнулся, провожая доктора взглядом в спину. Затем повернулся и наконец–то толкнул дверь в палату. Комнату освещал лишь рассеянный свет ночника. Над пациентом хлопотала медсестра, которая недовольно поморщилась, заметив вторжение к своему подопечному, но, узнав в посетителе Ируку, ласково ему улыбнулась. Кивком головы указав на своего уснувшего больного, девушка прижала палец к губам, призывая сенсея быть потише и говорить шепотом. Какаши лежал на белоснежно–белой больничной койке. С него сняли хитай и стандартную форму дзёнина, переодев в легкую больничную пижаму, но маску оставили нетронутой. Глаза Хатаке были закрыты, а тонкий шрам, начинавшийся от левого века и исчезнувший за границами маски, почти сливался с белым цветом лица дзёнина. В одну руку Какаши была воткнута игла от капельницы. Но, как показалось Ируке, дыхание Копирующего заметно выровнялось, и в настоящий момент великий ниндзя спокойно спит. Медсестра верно прочитала отразившиеся на смуглом лице мысли. – С ним все будет в порядке. Просто сейчас он слаб от переутомления, – прошептала девушка, направляясь к выходу. – Пожалуйста, сохраняйте тишину, ему просто необходим спокойный сон. Ирука послушно кивнул и улыбнулся. А чтобы хватило сил провести ночь рядом с кроватью больного друга, устроился на единственном в палате стуле. Время текло ужасно медленно. Тишину комнаты нарушал лишь тихий гул вентиляции, да негромкое тиканье настенных часов. Освещение было слишком тусклым, чтобы можно было спокойно читать или заняться сортировкой бумаг, а разглядывание природных красот через окно быстро Ируке надоело. Он исправно проверял температуру Какаши каждый час, и вообще, всячески мешал себе закрыть глаза хоть на мгновение и тут же провалиться в сон. И все же он незаметно задремал, проснувшись от странного шума. Копирующий метался на постели, отчаянно мотая головой. Брови судорожно нахмурены, словно его терзала сильнейшая боль. Все вбитые до рефлексов навыки шиноби отступали на задний план, стоило разуму попасть в страшную ловушку сновиденья. – Не… на…до…, не трогайте… Ирука молнией склонился над спящим гением. – Какаши–сенсей? – негромко позвал он мужчину, крепко схватив Копирующего за левую руку, в которую было воткнута игла капельницы. Мускулы под его пальцами оказались напряженными и очень жесткими, будто их хозяин напрягся, готовясь атаковать, или находился под огромным эмоциональным шоком. – Какаши–сенсей! – Ирука беспокоился, что Хатаке не отреагирует на его зов. Лоб Копирующего пылал, покрывшись липкой испариной, но в целом жар не превышал своего первоначального состояния. Лихорадка набирала обороты. Хатаке мучили кошмары. Правда, дзёнин ни разу от них не проснулся. Дыхание выходило удушливыми толчками, веки подрагивали, как крылья бабочки, но не открывались. Бледные руки в жесте отчаянья вцепились в больничные простыни, во сне он дрался против своих самых потаенных страхов. Ирука встревожено прикусил губу, глядя на представшую его взору картину. Вымотанный и раненый Копирующий нуждался в спокойном отдыхе, но этот беспокойный сон для него скорее беда, чем радость. Ирука успокаивающе провел рукой по серебристым волосам, раздумывая, звать ли доктора, или он справится здесь сам. Охваченный сетями кошмара, Какаши невольно потянулся к легкому прикосновению руки в своих волосах, будто лишь человеческий контакт был тем маленьким якорем, способным вытащить его из ловушки подсознания. Копирующий тяжело дышал, но вскоре расслабился, успокаиваясь, а еще через какое–то время и вовсе провалился в спокойный сон. На губах мелькнула призрачная улыбка, которую не смогла скрыть даже маска. – Отец…, – совсем по–детски и с безумной тоской пробормотал Какаши, у Ируки непроизвольно сжалось от боли сердце. Ирука замер, а его рука, запутавшаяся в серебристых лохмах, непроизвольно напряглась. Ирука и сам не понимал, как сильно поразила его невыносимая тоска в голосе Какаши, в нем смешалось все – и боль, и удушающее одиночество. Как же они все–таки близки по духу, хоть и совершенно не похожи во всем остальном. Ирука ничего не слышал о матери Какаши, но слава о Белом Клыке долго гуляла по Конохе, сначала как о герое, а потом так же быстро окрасившись в несмываемый позор. Слухи долетали даже до детей. Об этом случае болтали много и чаще всего в спину наследнику Белого Клыка. Собственные родители Ируки сознательно не искали встречи со смертью. Но даже сейчас Ирука иногда чувствовал себя несправедливо покинутым, одиноким маленьким мальчиком, которому не хватает родительского тепла. Горе от потери скручивало невыносимой болью… А то, что отец Какаши сделал сознательный выбор, когда решил распрощаться с жизнью… Ирука мог только смутно представлять, что тогда чувствовал его сын. Но, наверное, смерть родителей для любого ребенка одинаково тяжела. Перед глазами снова встала та ночь. Темное ночное небо, рассекаемое острыми, яркими вспышками молний, давящий, тяжелый, сбивающий с ног всплеск демонической чакры. Повсюду крики и плач. Мама строго–настрого приказала Ируке идти в убежище в горах вместе с остальными детьми и некоторыми женщинами. Ирука упирался, как мог, внутри поселилась неискореняемая уверенность, что случится нечто ужасное. На полпути к убежищу он рванул назад, зная, что родители где–то там, на первой полосе защиты. Ирука спешил как мог, обязательно собираясь успеть. Единственное, что потом он вспомнил, это сокрушительно–яркую вспышку, ослепившую его, да холодные капли набирающего силу дождя, тщетно пытающегося смыть впитавшуюся в землю кровь. Тишина, повисшая над деревней, лучше всего говорила, что они победили, но отчего–то победа не переставала отдавать горечью поражения… Ирука зажмурился, откидываясь на спинку стула, горло сжалось, как от удушья. Боль в сердце вспыхнула с такой силой, будто это случилось вчера. Вспоминался Сайндайме. Добрый, проницательный старик, который восстановил Коноху буквально из руин и помог Ируке взять себя в руки, когда казалось, что провернуть оба этих дела просто невозможно. Но Сандайме – мертв. А они остались все теми же испуганными детьми, на которых навечно остался отпечаток трагедии прошлого. Рука в волосах Какаши сжалась в кулак, пока Ирука пытался выровнять свое сбившееся дыхание. И как дети, они должны быть сильными вместе, должны вместе бороться против призраков прошлого. Этой ночью Какаши больше не тревожили кошмары. А Ирука просидел около его постели всю ночь, благодаря бледной руке в его ладони боль в собственном сердце казалась уже не такой пугающей.