разжигая пламя.

Было шесть вечера, когда я вышел из комнаты. Пережитое мной осталось тяжёлым грузом воспоминаний в разуме, я боялся, что это повторится. Боялся, что следующий такой момент может оказаться по ощущениям куда более живым, захватывающим. Оставалось надеяться, что дальше я смогу сфокусироваться на реальности, позабыв о том, каково это, когда ты сгораешь заживо. Ступая по скрипучему полу, я направился на кухню — там велись активные переговоры, прерывающиеся редким, заливистым смехом. Должно быть, это собрались первокурсники и теперь обсуждали их перекличку. В коридоре стоял мягкий и аппетитный запах готовящейся выпечки, кто-то явно собирался отпраздновать первый день. — О, это ты! — передо мной как из-под земли выросла бледная высокая девушка, как только я неуверенно зашёл туда. Её лицо было смутно знакомым и, кажется, она поняла это, поэтому улыбнулась и протянула руку. — Я Риппли, мне двадцать один год. Как тебе здесь? Нравится? — Немного непривычно, но, в целом… — Как тебя зовут? Ты же не местный, да? — Да, я из Онтарио. Меня зовут Марк. — Вот оно как… — Риппли неопределённо хмыкнула, и мы прошли вглубь кухни. Моя новая знакомая села на подоконнике, я встал рядом. — Говорят, у вас там быстро холодает. Это правда? — Думаю, да, — я ощущаю небольшую неловкость, когда на меня обращают внимание и другие присутствующие, трое парней и одна девушка. Одного из них я точно видел при заселении, потому что такие выразительные глаза сложно проигнорировать. — К концу ноября выпадает много снега, как в Оттаве. — В Оттаве самые настоящие снежные бури, — встрял один из парней, отрываясь от телефона. — На дорогах творится хаос, люди сутками стоят в пробках. — Не слушай его, — Риппли сморщила тонкий нос, наклоняясь ближе ко мне. — Стиви постоянно сочиняет какие-то небылицы. Я из Оттавы, а там всё не так уж и плохо. Перед моим отъездом там было солнечно. Стиви что-то сказал в ответ, но думаю, это предназначалось только Риппли, ведь его слова раззадорили девушку ещё сильнее. — А ещё он обожает ругаться на португальском, — ядовито бросила она и фыркнула, отвернувшись к окну. Кажется, он не на шутку разозлил мою новую подругу, остальные же по-доброму посмеялись. Девушка, до этого молчаливая и неприметная, вдруг обратилась ко мне. — Ты же Марк, да? — она посмотрела на меня почти ласково, и я кивнул. — Не хочешь с нами отметить наш первый день здесь? Скоро будет готов клюквенный пирог. — Эй, Ингрид… Когда ты успела его вообще сделать? — Стив склонился над включенной духовкой, из-за которой на кухне было жарковато. — И где взяла продукты? — Моя тётя хотела, чтобы я приготовила этот пирог. У него особый рецепт, и она закупилась всем необходимым… Я слушал их разговоры уже вполуха, словно оценивая ситуацию, место и условия, куда мне довелось попасть. Я часто так делал. Это помогало взбодриться и осознать себя в моменте, сосредоточиться. Имена ещё двух парней я слышал сквозь белый шум собственных мыслей, они отпечатаются лучше, когда приду в чувства и перестану думать о произошедшем в комнате. Сложно было поверить в то, что это действительно был сон. Обычно образы, приходящие ко мне ночью, были не такими яркими и живыми, в них каждый раз встречалось нечто, что точно давало понять — это всё не настоящее. Но то, что мне пришлось испытать сегодня, выбивалось из этого принципа. Мой страх ещё никогда не был настолько отчётливым, я ощутил на физическом уровне невероятный жар пламени, что охватил маленькое пространство комнаты, я точно знал, что кричу от нестерпимой боли. И миг, когда это всё исчезло, смущал меня больше всего. Я уже начинал думать, не тронулся ли я умом, когда находил в себе силы не спать целыми сутками. Я устремил совершенно безучастный взгляд в окно. Снег больше не шёл, вместо этого на улице закручивались резвые призрачно-белые вихри. Ветер играл с моим воображением, рисовал необъяснимые фигуры в разуме, словно сталкивая с тем ночным кошмаром снова и снова. Я невольно зажал уши, когда уловил в стеснённом горячем воздухе животный, заунывный вой. Он был наполнен страданием, последней искрой перед смертью, и это так сильно расцарапало мне душу, что я зажмурился. Я бредил, не знал себя, когда до моего плеча дотронулась Риппли. Все на кухне наблюдали за мной с напряжённым любопытством. — Эй, ты… — Риппли теперь выглядела не такой озорной. Я явно озадачил её и остальных. Как же стыдно… — Ты плачешь? С тобой всё в порядке? — Эй, дружище, — Стив так внезапно оказался рядом со мной, что я отскочил от него в сторону. Он застыл с протянутой рукой, и я наконец-то осознал, как ненормально сейчас веду себя. — Если это из-за нашей болтовни, то не парься… Мы ведь просто шутим так, мы не хотим тебя обидеть. — Что? Нет, нет, я просто… Разве вы не слышали? — Не слышали? — нежное и ласковое лицо Ингрид наполнилось нервной озабоченностью. — Что не слышали? Словами не передать, как же я глупо себя чувствовал в тот момент. Все уставились на меня, как на умалишённого, воздух всё сильнее раскалялся, мне становилось жарко и неуютно. С этой минуты все дела пошли по наклонной, и я больше не мог ничего контролировать. — Простите, что напугал вас, — я сумел им искренне улыбнуться и почесал затылок. — Наверное, мне просто почудилось. — Ветер на улице сильный, вот и кажется, что там кто-то есть, — поспешила успокоить меня Риппли. Она потрепала меня по плечу и слезла с подоконника. — Но ты бледный… Может, тебе стоит отдохнуть? — Да, ты права… — я поднял глаза. Ингрид прикусила пухловатую губу, надулась. Я обратился к ней. — Я с удовольствием проведу с вами выходные. Нам же можно будет поехать в Бленвиль? Теперь, когда я в конце концов пришёл в себя, удалось воскресить в памяти имена стоящих позади неё парней. Тот, что с выразительным взглядом — Трой, а его друга, менее заметного и всё это время стоявшего с нами только ради Троя, звали Бруно. Бруно не переставал склоняться над его ухом, шептать что-то и порой издавать еле слышные смешки. — Да, ты прав. Мы поедем через две недели, а в пятницу мы поговорим с куратором. — Прямо интересно, кем он окажется, — непринуждённо сказал Трой, затем отодвинув миниатюрную Ингрид от плиты и открыв створку. Из духовки тут же повалил тёплый, сладковатый пар. Он обратился ко мне, будто не оставляя надежды зазвать в их компанию сегодня. — Всё готово. Бруно присвистнул - теперь он казался немного радостнее. — И всё-таки, ребят, я пойду, — я с трудом подавил порыв распахнуть окно настежь. Стало удушливо тепло, пахло домом. Это всё так не вязалось с жестокими сценами пожарища перед внутренним взором, с пробирающим до мурашек воем. — Я был рад поболтать тут с вами. — Тебя проводить? — Риппли отвлеклась от пирога, вновь проявляя озабоченность. Я покачал головой и двинулся к выходу. — Эй, курочка-наседка, — недовольно сказал ей Стив. — Помогай лучше Ингрид с пирогом, иначе я тебя съем. — Как же бесишь… Она тоже поругалась на португальском (наверняка на нём, чтобы только Стив понял), вздохнула и, когда я собирался выйти в коридор, окликнула меня: — Отдохни хорошенько и набирайся сил! У нас будет ещё масса времени, чтобы узнать друг друга. Я обернулся, посмотрев на неё с лёгкой улыбкой. Она с самого начала относилась ко мне так просто, это грело душу, исцеляло. — Спасибо. Встретимся завтра, — чуть погодя, ответил я и шагнул в коридор.

***

На наш этаж заселилось не так уж и много людей. Я редко кого мог заметить, а через дверные щели не сочилось света, не текло никаких звуков, так что мне казалось, что некоторые комнаты пустовали. Я посчитал это странным, но сослался на то, что до учёбы ещё было время, и будет вторая волна поступающих. Такое бывает редко, но всё же мне хотелось убедить себя в этом. Тишина тут казалась какой-то вымученной и совсем уж одинокой, она отличалась от домашней уединённости и впивалась в тело иглами снотворного. Я долго бродил по всему крылу, по разным этажам, даже зашёл на четвёртый, и везде было шумно, ярко и оживлённо, будто люди жили там, в своих комнатах, очень давно. Это озадачивало меня, заставляло гадать, что именно приводит второй этаж северного крыла в такое запустение, однако разгадка без конца ускользала от меня, и я не знал, за какую мысль ухватиться. Лишь остановившись перед дверью своей комнаты, я через силу перестал думать. Ноги устали от ходьбы, было уже десять вечера, хотелось спать. Я открыл утопавшую в темноте комнату, пропустив туда немного света из коридора, прошёл внутрь, внимательно вслушиваясь в пространство. Ни звука, как и ожидалось. Ни малейшего движения, и всё такое же бездушное, как и вечер за окном. Ветер стих, но станет ли мне от этого хоть каплю спокойнее? Я задёрнул шторы, перед этим проверив, плотно ли закрыты створки. Тогда-то в глаза и бросился загадочный магический знак, выжженный на старом дереве. Это не было похоже ни на один язык, я изучал много книг и сочинений по истории и точно знал, что не встречал ничего подобного раньше. Я провёл по нему пальцем, затем решил дождаться утра и изучить его получше. Меня клонило в сон, я упал на кровать и закутался в одеяло. Стало тепло, почти как дома. Даже ощущения были теми же, но за стенами не было еле уловимого шума телевизора. Обычно я ложился спать рано, хотя меня никогда не заставляли этого делать, а мама оставалась в полутёмной гостиной ровно до часа ночи — именно тогда заканчивалось её любимое кулинарное шоу. Подростком я часто недоумевал, почему у многих взрослых такие странные и нелепые увлечения, а теперь всё бы отдал, чтобы снова стать частью этих небольших, но крайне важных моментов. Они составляют нашу жизнь, словно паззл, где малейшая деталь бесценна. Сон пришёл незаметно, и я провалился в него с большой радостью. Пожалуй, надо было сделать ещё раньше. По какой-то причине мне стало так спокойно, я совершенно не волновался о минувшем кошмаре с огнём, и всё же была надежда, что это никогда не повторится… — Милый! Когда мне впервые приснилось что-то настолько устрашающее, я широко распахнул глаза и долго всматривался в темноту комнаты. Затем, сам того не заметив, разрыдался так громко, что проснулась мама. Она включила небольшой светильник у кровати и села рядом, взяла меня за руку. я сжал её мозолистую от тяжёлых трудов ладонь и тут же укрылся в её объятиях. — Эй, расскажи мне… — тихо шептала она, пока я без конца хныкал, уткнувшись носом в её плечо. — Почему ты плачешь? Вспоминая сейчас тон, с которым она это спросила, я понимаю, что ей обо всё было известно — о пожиравшем во снах меня пламени, о невыносимым ощущение, словно кто-то без конца наблюдает за мной. Я постоянно был напряжён, сколько себя помню, потому что всё никак не мог осознать, кто столь настырный может делать это. Иногда это наваждение уходило, и я чувствовал себя обычным, как все дети, подростки, а затем и молодые люди. — Мне… Приснился тот сон, — слабо проговорил я в ответ маме, утёр слёзы и закутался в одеяло. Было промозгло. Мама не закрыла дверь в мою комнату, поэтому с коридора тянуло неприятным январским холодом. Мама долго смотрела на меня, будто стараясь проснуться окончательно и додуматься до вложенного в эти слова смысл. Она тяжело вздохнула и вновь прижала меня к груди. Мы так сидело недолго, я полностью расслабился и дышал ровнее. И всё же, мама пела мне колыбельную в ту ночь. За окнами было темно, но я видел, как грубый и суровый ветер гоняет под светом фонаря крохи льда. Они, как и сегодняшний вечер, превращались в неугомонных призраков. Это не ново для меня, просто теперь страх быть на таким, как все, стал ещё более осязаемым. Признавать то, что я всю жизнь буду отличаться от других, мне не хотелось. Возможно, был способ покончить со всем этим, возыметь шанс на хоть малейшую возможность излечиться. Ведь если так и дальше продолжится, я точно с ума. Нет, этот процесс уже запущен, но всё же… Я еле-еле проснулся в восемь утра, за окном стояли рассветные сумерки. Всюду тихо, потому что была пятница последней недели перед учебным циклом. Не ясно, для чего мне надо было вскакивать в такую рань, но я посчитал это необходимым. Я умылся, пару часов ещё полежал и пришёл в себя, потому вспомнил о своём дневнике. Долго не находилось сил встать и найти его в рюкзаке, но всё-таки через пару минут я уже сидел на за письменным столом и перечитывал запись, сделанную несколько назад. Она была довольно большой и подробной, что для меня редкость (я больше люблю сочинять стихи, чем рассказывать о душевных терзаниях). Должно быть, тогда на меня слишком много всего свалилось, а рассказать о пережитом оказалось некому. Это было типичной ситуацией, потому-то мама и подарила мне дневник на одиннадцатый день рождения. Первые годы я часто носил его в школу и на длинной перемене, садясь во внутреннем дворике под низенькими деревьями, пытался сделать хоть какую-нибудь запись. В голове за утро скапливалось столько мыслей и глупых вопросов к себе и этому огромному миру, но мне не удавалось выразить их так, как хотелось. Я мог найти тысячу и одну причину отложить дневник и тяжело вздохнуть, каждая мелочь сбивала. Но сейчас я чувствовал, что нечто подталкивало написать на чистых строках первое предложение. Я должен был это сделать, а не искать предлог, чтобы вернуться к написанию позже. Включил настольную лампу, потом всё же решил закутаться в плед, потому что ощутил, как по ногам ползёт сквозняк. Я ещё раз внимательно перечитал прошлую запись, задумался, что она отличается от остальных, и всё-таки понял и принял один до жути странный факт. То, что я пережил вчера после приезда сюда, уже случалось со мной.