разжигая пламя.

Иногда мне необходимо вспоминать прошлое, чтобы окончательно не слететь с катушек. Это происходит, когда становится тяжело, и мои личные проблемы соединяются с насущным, чем заполнены все человеческие жизни. Поступая в университет, я думал, что сумею выбраться из порочного круга повторяющихся сновидений, мыслями об отце и загадочных глазах, что всё больше казались реальностью. Поверьте — когда осознаёшь факт, что теперь ты учишься в закрытом университете, история которого шита белыми нитками и состоит лишь из легенд и слухов, и который окружён глухим лесом, невольно начинаешь воспринимать всякую паранормальщину за чистую монету, как данность. Ещё антуража прибавляет высокомерный с виду ректор и президент исследовательского центра, похожий не просто на военного, а на самого настоящего разведчика. Не знаю, почему от его взгляда по моей коже пробегает неприятный мороз, но я всем богам молился, чтобы наш куратор не был похож на него и не был связан с делами центра. Риппли тогда задавала резонные вопросы. Она даже спустя неделю не переставала спрашивать у самой себя и у нас то, о чём не разрешил знать Морриган, и всё-таки ей удавалось не забываться и не тревожить нас догадками. На выходных мы не поехали в Бленвиль. Не знаю, расстроились ли другие, но лично я потерял многое — как минимум, душевное равновесие из-за того, что приходилось сидеть в четырёх стенах. Я всегда ненавидел замкнутые пространства, хоть и прослыл затворником в старшей школе, и внутреннее напряжение из-за изолированности от внешнего мира никуда не уходило. Конечно, глотком свежего воздуха были редкие посиделки с друзьями в кафетерии или спортивном зале (так как до начала занятий ещё было чуть-чуть времени, там нас никто не беспокоил). Трой и Бруно где-то пропадали, в попытке ради хоть какого-то развлечения отыскать старшекурсников. Никто так и не понял, как они собираются это провернуть, и в какие дебри им придётся лезть ради шутки, но останавливать их было бесполезно. За нами никто не присматривал. Тишина в главном корпусе была оглушительной, и лишь иногда её прерывали неспешные и последовательные шаги уборщика, всплески воды в большом ведре и глухое бормотание под нос, схожее с какой-то старой песней. Он был неповоротливым и часто не обращал внимание на окружающих его людей. Уборщик даже не поднимал головы, и она почти вросла в закаменевшие ссутуленные плечи — наверное, он работал тут так давно, что изучил каждый уголок этого здания и мог вслепую добраться до любого места. Этим воспользовались Бруно и Трой, когда проскальзывали в коридор южного крыла. Мы со Стиви наблюдали за ними пристально, с замиранием сердца, словно они на важной миссии, от которой зависит наша жизнь. — Эй, — он слегка толкнул меня в бок, следя, как наши друзья скрываются за поворотом. — Знаешь же, что в этом году меньше всего поступило? До меня сперва не дошло, о чём он, но затем я закивал. Однокурсников этой зимой поступило не больше двух десятков, но причину тому вряд ли найдут. — Говорят, что это связано со пропажей студентов. — Пропажей? — Ну, в смысле… — Стиви выдохнул, явно удивившись моему неумению читать между строк. — Да, пропажей. Студенты компанией отправились в город и не вернулись. Полиция говорит, что их следы обрываются на объездном пути из Бленвиля. До этого я думал, что знаю всё о происходящем в академии, все внутренние дела и сплетни, но друг заставил сомневаться — кажется, ещё очень много и много скрыто за стенами этого величественного здания, и не зря. Если мне захочется копнуть глубже, то стоит быть осторожным. — Думаешь… — я в неуверенности глянул на Стиви. — Это как-то связано с самим Обертоном? — Было бы глупо на полном серьёзе это утверждать, — он выпрямился и хлопнул меня по плечу, разворачиваясь к выходу из главного корпуса. Старый уборщик нас не заметил. — Мне просто так кажется. Ничего не ответив, я направился за ним во внутренний двор. Он был довольно просторным и на удивление оживлённым — помимо новичков вроде меня там были студенты будущих вторых курсов, но вот те, кто переходил на третий, последний год обучения, тщательно скрывались. Как позже сказал Трой, они действительно живут в южном крыле, и их довольно мало. Представления не имею, как им удалось проникнуть туда незамеченными и даже выловить одного старшекурсника, но тот имел крайне недружелюбный характер. — Мало того, что нагрубил нам, — обиженно бубнил Бруно, снимая с тонкой переносицы очки, — Так ещё и смотрел странно, как на каких-то клоунов. Риппли, которая устроилась на провисшей почти до самой земли ветки векового дерева, сделалась ещё более загруженной, как и Стиви. Я же ощущал себя на перепутье — мне попадалось достаточно таких людей, и мои друзья тоже рассказывали, что многие студенты старших курсов ведут себя так, не подпускают тех, кто помладше. Но здесь мои доводы не сработали бы. Я и сам плохо верил, что за холодной маской скрывалось простое недоверие, ведь до этого я видел нечто, что и меня делало подозрительным. Меня почти осенила утешающая, но вместе с тем пугающая мысль, но звонкий голос Ингрид быстро спугнул её. Девушка сильнее закуталась в шарф и стряхнула с рукавов пальто следы брошенного в неё снежка. Мы уже давно не были детьми, но Стиви, заметив всеобщую напряжённость и обеспокоенность насчёт предстоящей учёбы, решил всё взять на себя. Снежки летели вперемешку с глупым смехом и португальской руганью, а я наконец-то был счастлив, потому что все мои заботы и страхи забывались. Конечно, уже скоро мы прекратили дурачиться, потому что кто-то пожаловался коменданту на шум (был день, но, видать, в этом месте не привыкли к детским играм), и нам пришлось в срочном порядке скрываться от ворчливой госпожи в нашем крыле. Было жарко, несмотря на морозную погоду. Мы собрались в комнате Стиви и Бруно после того, как немного отдохнули, и для меня это было в новинку. Я чувствовал себя причастным к большой тайне, к мистическому заговору. Думаю, каждый из нас это испытал, поэтому на лицах моих новых друзей я видел что-то светлое и обнадёживающее. У нас ещё будет время, чтобы хорошенько узнать друг друга. Я лишь боялся, что забуду нечто важное, нечто, что и по сей день держало в уже привычном напряжении. Я боялся, что, как только я потеряю бдительность, всё выйдет из-под контроля, и я попаду в очередную ловушку бесконечных снов. Так случалось не раз, когда мои школьные дни, хоть как-то отличавшиеся от скучных будней, заполняли мысли, а в память врезалось всё больше новых впечатлений. Казалось, после такого даже моё тело бунтовало против меня, силой заставляло сидеть в доме, наблюдать и с тревогой ожидать неизвестности: в шестнадцать лет, когда мы впервые отправились с друзьями в Торонто своим ходом, пришлось вернуться раньше. Я до сих пор не понимаю, что тогда случилось, и как я на ровном месте умудрился вывихнуть плечо, но домой мы приехали на три дня раньше. В этот раз вернуться не получится. Но у меня по-прежнему есть надежда, что пребывание здесь не станет таким уж адским, ведь я буквально слышал подтверждение того, что кто-то готов стать моим другом. Кто-то готов поддержать меня. Эти люди были так близко, и я бы многое отдал, чтобы этот день не заканчивался — моя комната, ещё недавно ставшая для меня вторым домом, перестала быть уютной или хотя бы тёплой. Я был в ловушке там. Сны не приходили, так долго терзавшие душу образы тоже, но это затишье не было чем-то безопасным. Я всеми фибрами души предчувствовал наступление бури. Я ходил по комнате, вставал в каждом её углу, словно проверяя что-то, изучал, как воспринимаю на слух скрипы половицы, пытаясь запомнить любой характерный звук. Это было похоже на то, ступают по минному полю — я репетировал шаги, но сам не осознавал, для чего это могло бы понадобиться. У моей кровати с левой стороны — две скрипящие половицы. Этот звук я точно запомню, и, как только услышу сквозь сон что-то похожее на их звук, тут же проснусь и… Я остановился у стола, повернувшись спиной к окну, опёрся ладонью на спинку стула. Затем опустил глаза на раскрытый дневник, всмотрелся в недописанные, почему-то кривоватые строки и слегка нахмурился. Почему-то я подумал, что раньше мой почерк выглядел опрятнее. Должно быть, я уже сошёл с ума. Захотелось усмехнуться и покачать головой, поругав свою неспособность вовремя остановиться и схватить вёрткое существо мутного сознания за хвост. Прийти в себя так сложно. Впервые уединение действовало на меня настолько неправильно, покрывая беспокойное существо ещё большими тревогами и домыслами. Я заставил себя развернуться и подойти к окну, открыть его и впустить внутрь морозный ветер. Мне чудилось, что не хватает воздуха, что волнение почему-то возрастает с бешеной скоростью, превращается в нечто неудержимое. Я скользнул пальцами по оконной раме, зацепился взглядом за выжженную на дереве руну. В горле встал ком, по позвоночнику пробежал холодок — замысловатый узор был тёплым, будто его продолжали выжигать снова и снова, а из леса послышался странный шорох. Больше я не мог быть любопытным. Я ощущал, что вот-вот попаду в ловушку чего-то крайне опасного, если не скроюсь, не замету свои следы. Что-то, что скрывалось в снежной мгле, смотрело на меня пристально и внимательно. Возможно, это всего лишь новые проделки воображения. Возможно, если я посильнее зажмурюсь, то вернусь в реальность, сохраню контроль над ней. Я медленно отвернулся от окна, прикрыв его, не выключив света, сел на край кровати и глубоко вздохнул, закрыв лицо руками. Мои ладони остывшие, пальцы потрагивали, и теперь я наконец в полной мере испытал самый настоящий, первобытный страх. Нечто подбиралось ко мне. Нечто знало, что я буду беззащитен, и меня без труда можно сломать. — Господи, пожалуйста… — шептал я в отчаянном беспамятстве, предчувствуя скорый конец. Но внезапно всё стихло. За окном успокоился ветер, захлопнув створки окна. Вместе с этим, думал я, примирится и существо, когда увидит, что моя тяга к жизни сильнее желания познать неизведанное из заметок отца. Но я ошибался — подняв голову, я неизбежно встретился взглядом с янтарно-зелёными глазами охотника. Меня парализовало, а в ушах зазвенело. Рыжий молодой лис, чьё тело было крупным и массивным, дышал прерывисто, опаляя моё лицо влажным паром, но оставался недвижим, будто ожидая от меня первого шага и решая, представляю ли я угрозу. Но даже идиоту сразу стало бы очевидно — человек перед хищником никто, ведь второй хитрее, проворнее. У всех хищников есть цель, но было трудно понять, ради чего существо передо мной оставалось лишь отдалённо заинтересованным и настойчивым. Я повиновался неясному желанию и выпрямился, поёжился, ведь в комнату словно проник дух леса, вновь принеся с собой зиму. Затем я заметил то, от чего сердце забилось быстрее, и звон в ушах превратился в навязчивую мелодию, с которой в дерево стен, в половицы и даже мебель искрами врезались слабые свечения причудливых по своей красоте рун. Они были похожи на маленьких светлячков, повсюду игравших каждую свою ноту. Лис шевельнул длинным хвостом с белым кончиком, дёрнул ухом и сел у моих ног. Я мог протянуть руку, чтобы дотронуться до чёрного мокрого носа, настолько близко он оказался, однако вместо этого я забрался на кровать полностью, вновь озадаченно и зачарованно изучил частицы загадочных посланий. Я вёл себя так, ведь был уверен, что всё это магическое безумие — абсолютно точно сон. В реальности же никто бы не стал выжигать все эти знаки, а этот лис… Его взор не был бы настолько человечным. Он бы наверняка вот-вот заговорил со мной, что было исключено в жизни. «Ты боишься меня»? Глубокий, обволакивающий голос прозвучал в голове так отчётливо, что я вздрогнул. Лис будто превратился в статую, а его размеренное дыхание не выдавало никакого волнения или острой реакции. Я не был уверен, что только что случилось, и всё же кивнул, отвечая кому-то у себя в голове. Боже, кто-нибудь, разбудите меня. Я хочу проснуться, но не могу. Что происходит? Что-то выдернуло меня из реальности. Казалось, я шагнул в другой мир, и неведомая сила заволокла всё вокруг непроницаемым туманом, вынуждая остаться чуть дольше, чем планировалось. Но если так, то что происходит в настоящем мире? Я боялся. Этот страх уже превращался в огромное неуправляемое чудовище, поглощавшее всё больше моих мыслей, но ослабевал, потому что лис всё ждал чего-то. — Нет, — глухо прошептал я, а у самого тело покрылось мурашками. В глазах лиса всплеснулось озорство. — Кто ты такой? «Люди всегда так глупы и нетерпеливы»? Блеск выжженных рун ослабевал, оставляя после себя лишь бледных призраков. Лис вновь повёл ухом, потянулся ко мне, но я быстро отпрянул, практически забившись в угол. Одеяло подо мной сбивалось, скользило, словно шёлковое, не давая безопасности. Охотник встал передними лапами на кровать, дёрнул хвостом то ли от раздражения, то ли от безудержной жажды что-нибудь да сделать со мной, с неудачливым человеком, и я уже готовился к худшему, как вдруг послышался отчётливый и громкий стук в дверь. Я напрягся, прикусил губу, сдерживая крик, потому что действительно запутался, а волнение всё росло, приковывая всё внимание к лису. Тот, должно быть, остался крайне недовольным тем, что кто-то отвлекал его. — Марк? — за дверью стояла Риппли. Она подождала пару секунд, потом постучала снова, явно чего-то опасаясь. «Тебе лучше ответить ей». Лис фыркнул, сетуя на мою незадачливость. Его реакция была странной, словно он рассчитывал, что я не стану бояться его. И, наверное, он имел право так размышлять — у меня не оставалось причин зажиматься в угол и опасаться чего-то, так что я немного расслабился. — Риппли, я здесь, — я старался придать голосу побольше твёрдости. — Ты что-то хотела? — Мы собираемся играть в карты. Хочешь с нами? Всё это время я не переставал смотреть на лиса, чтобы, если что, суметь предотвратить неизбежное — нельзя было забывать, что хищник оставался собой и имел какие-то замыслы. Я соблюдал осторожность, не позволяя себе послушать его и потерять бдительность, так что собрал волю в кулак и слез с кровати. Лис остался недвижим, и его огромная тень легла ко мне в ноги, слегка расплылась по полу от включенной настольной лампы. Я прошёл к двери и чуть приоткрыл её, поднял взгляд на Риппли. — Я подойду попозже. — Хорошо, но… Почему ты говоришь шёпотом? — глаза подруги сузились, она наклонилась ближе. — Нас что, кто-то подслушивает? Я уловил в её голосе детскую непосредственность и игривость, осознал, что я веду себя несерьёзно, и быстро подхватил её настроение, тихо усмехнувшись. Я уже почти забыл, что всё в жизни рушилось к чертям, и реальность и сны схлестнулись, знаменуя новое начало. — Нет, я просто ещё не проснулся, — я заговорил уже громче, чтобы отвлечь внимание Риппли от происходящего в комнате. Оттуда доносился шорох, и я не хотел знать, что лис там делал. — Подожди тут, я хочу взять свитер. — Конечно. А то у тебя там так холодно… Я неловко посмеялся, закрыл дверь и так и замер перед ней, опустив голову. На половицах всё ещё сияли руны. Сейчас единственной моей задачей было хорошенько отвлечься, чтобы мозги наконец-то встали на место, и всё обдумать. Должно быть, это действительно какие-то иллюзии, возникшие от сильного стресса. Я и так не мог нормально отдохнуть все эти годы, мой сон превратился в бесконечную пытку, перестав быть исцелением. Поэтому не стоило большого труда заставить себя уйти, чтобы фантазии не завладели мной окончательно — лис, судя по всему, был этим крайне раздосадован, однако что-то ему мешало остановить меня и закончить мою жизнь прямо сейчас. Я должен был хоть ненадолго позабыть обо всём, но как бы не так. Должен был с головой уйти в учёбу и ощущать то же предвкушение от выходных, которые мы обычно проводили в библиотеке или в комнате Стиви, смотря заранее скачанные сериалы или глупые комедийные шоу. Но я уже в глубине души знал, что жизнь больше не будет прежней, и ещё когда-то давно, несколько лет назад я был обречён на страдания из-за странного рода проклятья. Меня кто-то для чего-то выбрал, проник во сны, во всё моё существо, сделав «не таким как все» парнем, вынужденного опасаться каждой тени и впадать в истерику от малейшего шороха. Мы играли в карты на кухне, потому что Бруно захотел лечь спать пораньше. Кто-то из наших одногруппников тоже заходил к нам, с интересом изучал нашу компанию, будто подружиться с кем-то сразу в начале года было чем-то необычным. Как рассказала Ингрид, некоторые вправду удивляются, когда видят нашу компанию, а её соседки по комнате первое время не желали с ней общаться из-за этого. Когда я спросил, почему, она слегка покраснела. — Они думали, что меня затянули в секту, — она с трудом сдержала смешок, затем скинула оставшиеся карты на стол, выбывая. В игре остались мы со Стиви и Троем. — Кэрри до сих пор думает, что ты состоишь в каком-то культе. — Я? — мне пришлось посмотреть на неё, и я чуть не раскрыл свои карты Трою и Риппли, опустив руки. — Как можно было до этого додуматься? — Не знаю. Она часто говорит, что ты какой-то не такой и что-то скрываешь. Она это чувствует. — Все здесь так любят мистику, — Трой шутливо скривился, тоже скинув свои карты. Кажется, червонная королева и пятёрка бубнов перестали иметь значение. — Риппли, кажется, тоже. Да, Риппли? — Ага. Только ради атмосферы сюда и поступала, — моя подруга закатила глаза, вздохнула. На её лицо упала прядь рыжих волос. Я засмотрелся на это, но не рискнул дотянуться и убрать её за ухо. Потом Риппли вдруг глянула на меня. — А ты? Я слегка вздрогнул, оторвав взгляд от кучки карт, лежавшей в центре стола. Стиви ожидал от меня ответа с явным интересом. — Ах, я… Считайте, что я попал сюда чисто случайно, потому что маме понравилось название этой академии. — Да брось, Марк. Ингрид вот поступила, чтобы готовить вкусные тортики, Бруно поступил ради Троя… — Эй! — всегда сдержанный и не показывавший особых эмоций Трой вдруг смутился, а Риппли тихонько посмеялась, сказав что-то на португальском. Из-за её фразы Стиви поморщился. мне же стало любопытно, о чём они сказали в этот раз. — Ладно, не важно… Я о том, что всегда важно иметь цель, и всему есть причина. Даже в бессознательном проявляются твои мотивы. — Я тебя понял, — я послушно кивнул, встал из-за стола. Уходить я ни в коем случае не собирался, но слова Риппли толкнули меня на кое-какую мысль. — Тогда я пошёл искать причину, почему я тут оказался. — Уже уходишь? — Ингрид оживилась. — Снова плохо себя чувствуешь? — Нет же, всё отлично, — я включил экран телефона, теперь выполнявшего единственную функцию, проверил время и в душе порадовался, что не придётся искать идиотскую отмазку, чтобы уйти. — Но ты права, мне и правда пора идти спать. Я не стал бы обманывать их без повода, а показать, из-за чего на мне лица нет, было бы совсем неразумно. Такое невозможно сохранить в секрете, как бы не была прочна человеческая связь и значимость обещания. Я готов был им верить, но уже столько раз испытывал разочарование в том, что все называют дружбой — в конце концов, даже очевидные вещи подвергались сомнению, находились самые глупые отговорки, почему произошло то, что будоражило мою «фантазию». В какой-то момент я перестал говорить об этом даже с мамой, хотя мы всегда делились своими секретами друг с другом, не боялись откровенничать о слабостях и поражениях. Она всегда с гордостью принимала мои победы и старалась показать мне, насколько я дорог. Ей не хватало искренности только в моменты, когда разговор заходил о папе или тёте Мирай. Она сразу менялась, переставала быть такой уж ласковой и терпеливой, её лицо тускнело. Я догадывался, что мне стоит прекратить расспросы и оставить эту тему, но непомерное детское любопытство вечно доводило всё до крайности. Я не мог остановиться до последнего, пока на меня не повысят голос или не отвернутся. Подойдя к своей комнате, я прислушался. Наверняка если лис остался там (а прошло уже три часа с тех пор, как я ушёл с Риппли), то должен остаться и намёк хоть на малейшее движение. И тут я услышал, как половицы возле кровати протяжно заскрипели. Не знаю, что тогда со мной случилось, но я решительно открыл дверь, позволяя зимнему воздуху объять всё моё существо, поднял глаза, чтобы наконец-то столкнуться с неизбежным, но… Увиденное будто выбило почву из-под ног. Я не мог не заметить, что руны полностью исчезли. Окно было закрыто, хоть и неплотно, а свет выключен, как если бы в моё отсутствие тут находился другой человек, который приготовился ко сну и максимально окружил себя комфортом. Думать о таком развитии событий было неприятно, хотя было бы неудивительно, окажись неизвестный обычным студентом, по пьяни перепутавшим комнаты. Да и все следы нахождения лиса пропали, я больше не слышал нарочито мягкого голоса, не чувствовал никакого подвоха или обмана, так что смело подошёл к тому, кто лежал на моей кровати и старательно кутался в одеяло, прячась от холода. — Эй, ты, — наверное, мой тон звучал грубо для незнакомца, но он и не пошевелился. — Вставай, слышишь, ты… Не особо размышляя, я взялся за край одеяла и сдёрнул его с незнакомца. Мне понадобилась всего секунда, чтобы осознать и с трудом принять увиденное. А мой несчастный мозг, и так возбуждённый ото всех последних событий, совсем перестал работать. Я машинально отступил назад, а затем ещё и ещё, пока не наткнулся на соседнюю пустующую кровать и не плюхнулся на неё. Я обессиленно выдохнул, с неверием уставившись на молодого парня, свернувшегося в клубок. Моё сердце не билось бы так бешено, и я бы испытал скорее негодование и замешательство, если бы не подрагивавшие кончики лисьих ушей и пушистый хвост, прикрывавший худощавые длинные ноги. И если бы не тот факт, что этот парень, очевидно фанатевший по зверолюдям, был полностью голым. Наверное, мне действительно стоило разозлиться как следует и немедленно выгнать его. Но что-то подсказывало мне не совершать эту ошибку. Спустя ещё какое-то время, пока я сидел в совершенном оцепенении, парень-лис проснулся. В полной темноте это сложно было бы понять, но я точно заметил это. В чёрных глазах напротив отразился янтарный блеск.