Дар или жертва

       — Ему всего четыре месяца. Я думаю, вы с ним ещё успеете найти общий язык.       Сону рассеянно мычит, скользя сухой мягкой ладонью по гладкому борту кроватки. С комнатой Ханыля он успел познакомиться ещё до того, как его сын появился на свет; и, честно говоря, за несколько месяцев в ней почти ничего не изменилось. Кроме, может быть, разбросанных по полу маленьких игрушек, о которых ступни в потёртых носках, замаранных пылью, въевшейся в подошвы, то и дело спотыкались, отчего Рики приходилось ловить Сону, подхватывая его под руки, чтобы уберечь от болезненного столкновения костлявого тела с полом.       И навязчиво тяжёлый аромат детской присыпки, ещё больше распаренный теплом небольшого, но вертлявого тела, что нет-нет да и норовило выползти из рук Рики, как изворотливая гусеница, забивался в нос, заставляя Сону невольно принюхиваться и содрогаться так же невольно, потирая озябшие узкие плечи.       Он качает головой, слегка приподнимая голову к тому месту, где, по его мнению и нити гудящего голоса, должен находиться Рики. — Я не знаю, Рики-сан. Я надеюсь на это.        — Я знаю, пока тебе сложно, — целомудренно говорит Рики. — Но будем думать, что ты когда-нибудь примешь его, — немного помедлив, он решается поинтересоваться, поглядывая на Сону исподлобья блестящими тёмным сиянием сухими от усталости глазами: — Что ты сейчас чувствуешь к нему?       Ханыль безжалостно пускает слюни на его футболку с кривым воротником, наспех накинутую после принятия небольшого душа. С выдохом Рики слегка отстраняет его от своего тела, но безуспешно: вцепившийся в добротную тёмную хлопчатобумажную ткань своими крохотными, но крючковатыми, как сухие отростки мелких ветвей, липкими пальцами Ханыль взвизгивает и слишком уж настойчиво притягивает его обратно.       Краем глаза Рики, отвлёкшийся от Сону лишь на мгновение, замечает, как юноша вздрагивает, стоит лишь в его уши врезаться звенящему звуку. Он отступает от сына, словно добыча — от хищника, и мысль о том, что он не испытывает рядом с малышом ничего, кроме неопределённого характера страха, заставляет сердце Рики ссыхаться, сжиматься размером с ханылев маленький кулачок.       Он сглотнул и выпрямился, стараясь мгновенно привести себя в чувства, когда Сону наконец заговорил.        — Я не знаю. С одной стороны, меня тянет к нему, и я чувствую, что мы с ним связаны, поэтому и не могу уйти, бросить его. Но с другой… — заминается, ведя плечами. — Я не могу подойти к нему, чтобы взять его на руки. Как будто что-то останавливает меня. Мне больно и страшно, когда я слышу, как он булькает или кричит.       Рики озадаченно приподнимает одну бровь, выбритую деликатно тонкой полоской. — Может, у тебя послеродовая депрессия?        — Не думаю, что это она, — Сону качает головой. — Я слышал, что после родов у девушек и женщин есть вероятность получить одно из огромного количества расстройств. Некоторые даже пытаются покончить с жизнью. Может быть, я получил что-то из этого, но я не разбирался в этом, пока был занят вспоминанием всего того, что умел, после реанимации.       Это не было неправдой: в течение последних двух месяцев Сону принимал участие в проводимых с ним реабилитационных мероприятиях. Сначала он остался в больнице, где его учили заново ходить, держать столовые приборы — в основном — палочки, — завязывать шнурки и даже работать над правильным последовательным дыханием. Целью было вернуть юноше возможность самостоятельно за собой ухаживать настолько, насколько это возможно в его подслеповатом положении, и справились с этой задачей вполне успешно.       Вскоре Сону выписали домой, но он продолжал посещать стационар для прохождения физиотерапии и других реабилитационных процедур; врач также назначил комплексы лечебных упражнений для самостоятельных занятий, за которыми Рики частенько приходилось наблюдать и не реже — помогать Сону в его выполнении.        — Тогда может тебе попросить мою матерь, чтобы она записала тебя к психологу? — осторожно предлагает он без задней мысли. — Или к психотерапевту.       Пока Сону ещё не дал своего ответа, Рики расслабленно падает на диван, что тут же проседает с небольшим скрипом пружин под его грузными движениями и внушительным весом сухим выпуклых мышц. Ханыль в его руках чувствует себя словно на дико будоражащем аттракционе: лёгкий ветерок обдаёт его совершенно круглое, лоснящееся, словно в масле, личико, лаская приоткрывшиеся в визге губки. Хмыкнув, Рики поддерживает его, размещая пальцы меж слегка торчащих из-под по-детски жирной и мягкой кожи рёбер, и садит на себя.       Ханыль ворочается на его теле, и Рики опускает на сына взгляд. Малыш извивается на нём, как маленькая гусеница, и, заметив холодный взгляд на себе, звонко взвизгивает. Он хватается пальчиками за свою повязочку, которую ему заботливо поправил на голове подросток, и тянет вниз, частично закрывая обзор на отца.       Иногда, когда Ханыль дремал на его груди, позволяя Рики заниматься Бог знает чем, но только не полезными делами в виде подготовки к школе, чтения или чего бы то ни было, и пускал слюни на его майку, Конон дразнилась, называя его «типичным отцом из Окаямы», но чаще всего Рики беззлобно огрызался на сестру, заставляя её замолкнуть с мягкой, на удивление, улыбкой.        — Возможно, — он даже не сразу вспоминает про Сону, что всё ещё находится в комнате чуть поодаль от него, маяча возле влажной от обильно потеющего во сне — не важно, в какое время суток — крохотного тела ребёнка кроватки. — Но даже так мне кажется, что нельзя тянуть сильно долго. Дети растут не по дням, а по часам, и Ханыль должен привыкнуть ко мне, точно так же, как и я — к нему, чтобы мы не чувствовали друг к другу отвращения. Чтобы я не жалел в будущем, — пытаясь скрыть свою нервозность, юноша безвольно и бездумно тянет руку, чтобы коснуться подвесной игрушки, покачивающейся над кроваткой Ханыля. Прищуренными глазами Рики видит, как его ладонь слегка отпрянула, наткнувшись на одного из звякнувших игрушечных барашков. — Поэтому, даже если я захочу терапию, мне придётся побороть себя и во время неё.       Рики длинно мычит; его большая сухая рука ласкает сгорбленную надувшего грудь спинку Ханыля, пока тонкая белая ладонь Сону так же ласкает подвесную мягкую игрушку. — Это только твоё право и дело. Но после всего, что с тобой произошло… — запнувшись, он поджимает губы. — Мне кажется железным твоё терпение и спокойствие.       Теперь Сону весело улыбается. Его яркие губы трогает усмешка, косой бьющейся линией разрезая лицо, что теперь кажется ещё бледнее на фоне недавно выкрашенных в чёрный, цвета воронова крыла, волос. Коротко стриженные, лаконично подбритые ближе к вискам, они мягко обрамляют тонкую и гладкую белую кожу пухлого лица, чьи щёки всё ещё нездорово дутые.       Контраст очарователен и напоминает сплётшееся на белизне тонкого шёлка яркое ало-чёрное кружево. — За большую часть из того, что со мной произошло, лежит вина на вас, Рики-сан, — говорит он с прищуренными белыми глазами и узкой улыбкой.       Рики рассеянно фырчит; поджав губы, словно издалека — даже если сын находится прямо на его груди, отягощая его своим липким телом — он наблюдает за тем, как Ханыль бьёт его по грудной клетке, слегка задевая мягко торчащие из-под ткани пуговки сосков.        — Не отрицаю, — бросает он. Сону вертит головой из стороны в сторону, словно с любопытством намереваясь найти источник знакомого голоса, который, однако, находится прямо перед ним. — Но ты в любом случае должен научиться ухаживать за своим сыном.       За нашим сыном остаётся неозвученным. Сону поджимает яркие губы, смыкая влажный рот, что Рики расценивает как неопределённый жест задумчивости.        — Вы, кажется, прекрасно справляетесь с Ханылем, — робко предполагает он, выглядя совершенно невинно очаровательным, как маленький оленёнок. — Вы меня научите?        — Конечно, я буду тебе подсказывать, — Рики усмехается — на удивление — тепло, и если бы Сону мог видеть его, он уловил бы блеснувший в холодных узких раскосых глазах очарованный блеск. — Но ты сразу учитывай, что он не сидит на месте всё время. Я не знаю, в кого он такой пошёл, но ему всё время что-то надо: хоть просит об этом спокойно, но настойчиво. Даже если ты его не видишь, ты сразу поймёшь, что ему чего-то не хватает — он потянет тебя за руку, волосы, одежду или ещё что-нибудь такое.       Сону робко хихикает. — Кажется, вы довольно хорошо справляетесь с моими обязанностями родителя.       Рики усмехается. — Да, наверное. Но мне нужно научить этому и тебя, хотя, в принципе, ты и так всё схватываешь на лету, — он грубо проводит рукой по жестковатым волосам яркого чёрного оттенка, и тон мрачно меняется. — Чтобы ты мог справляться с этим в одиночку.        — Почему?        — Я отъезжаю в рехаб через две недели, — просто говорит Рики.       Он бросает это таким преувеличенно спокойным тоном, небрежно расставив ноги на диване так, словно бы речь идёт и не о нём вовсе, чем заставляет Сону ахнуть. Хмыкнув, подросток безучастно ведёт плечами; с неприкрытым любопытством он наблюдает за тем, как тонкие руки Сону сильнее цепляются за борт, почти впиваясь в него скелетообразными пальцами.        — Серьёзно? И на сколько?        — Не ебу, — фырчит Рики. — Год, полтора, — он кривит губы. — Но скорее первое. Средний срок пребывания в наркологичке — около полугода, но мой случай — ну, понимаешь, он… Поболе запущенный.        — Неужели вы наконец-то смогли рассказать Сыльги? — Рики мычит, лениво подтверждая догадки старшего. — И как она отнеслась к этому?        — Рики, Конон? Садитесь. Я как раз хотела с вами поговорить.       Сыльги поймала их в одной из гостиных — в той самой, где несколько месяцев назад Сону разговаривал с Джухён, пытаясь выяснить что-то, к чему они так и не пришли; забавное совпадение. Она сидела на диване, слегка сгорбившись и заложив сухие ладони, напрасно смазанные обильным количеством душистого крема, меж бёдер.       На первый взгляд, она выглядела совершенно как обычно, и её тонкая фигура пестрела успокаивающей грацией и элегантностью с головы до ног, однако, подойдя немного ближе, можно было уловить в этом, казалось бы, гармоничном образе детали, выбивающие из колеи: сбитая с силуэта одежда перекрутилась на тонком стане, рубашка оставляла расстёгнутыми несколько верхних пуговиц — такой расхлябанности Сыльги обычно себе не позволяла, если образ не требовал, останавливаясь лишь на одной, самой верхней. Под узкими маленькими щёлками маслянистых глаз залегли овальные тени усталых синяков.        — Ой, мама! — Конон потянула Рики, невольно упершегося на пороге, за руку; на её круглом лице нарисовалась тень кривой полуулыбки. — А мы тоже хотели с тобой поговорить… И как раз сегодня. Нам очень надо.       Глаза Сыльги неуловимо сверкнули из-под редких волосков нахмуренных бровей. — Думаю, наши темы совпадут. Но, даже если так, я дам вам слово первым, — она кивнула на диванчик напротив — обтянутый мягкой искусственной (но качественной при этом) кожей, совершенно идентичный тому, что находился под ней. — Садитесь.       В голове Рики что-то щёлкнуло — стало неуютно. Появилось желание выбежать из комнаты, и эта нужда всё сильнее сосала под ложечкой с каждой секундой, заставляя его ужасаться грядущему, но Конон, прошипев что-то, не слышное для матери, крепче вцепилась в его руку и потянула хвостом за собой.       Её рука всё ещё стискивала его ладонь, когда они упали перед Сыльги на диван. С лица женщины всё ещё не сходило хмурое выражение, нагнанное благодаря сдвинутым домиком к переносице бровям, и теперь, благодаря подобному, была видна каждая морщинка молодого, на первый взгляд, лица: от глубоких, залёгших на шее под подбородком, до россыпи тонких солнечных лучиков вокруг ненакрашенных глаз.        — Ну так? — обронила она, ни на секунду не отрывая пронзительного взора, что медленно передвигался с одной фигуры на другую, от детей. — Что вы хотели мне сказать?       Рики мандражировал: он чувствовал, как потряхивало руки и ноги, трепетало в груди, несмотря на то, что он уже не один раз старался подготовить себя к этому разговору — строил сценарии, прокручивал в голове перед сном то, что сказала бы его мать и какой была бы её реакция, и теперь, когда всё шло совершенно не по сценарию с самого начала, ему хотелось вспороть себе горло ножом, чтобы никогда больше не вернуться к картине уставшей матери, сгорбившейся перед ними.       Конон рассерженно подтолкнула его в бок, но в контрасте с тем, как девушка не выпускала своей мягкой, немного полной руки из его, лишь сжимая крепче, словно тисками, чувствовалась чёткая тень её заботы, беспокойства за младшего брата и ласки, и, выдохнув, с её подачи Рики сбросил карты:        — Мама, я… — он поёрзал на диване в тщетной попытке унять нервозность. — Я хочу, чтобы ты мне помогла, — одна из бровей Сыльги приподнялась. — Мне надо лечь в наркологию.       Казалось, ни один мускул не дрогнул на лице женщины. Только губы, обласканные лишь дневной уходовой маской, слегка скривились в чём-то, что можно было до сих пор назвать неверием.        — Значит, мы действительно хотели поговорить об одном и том же, — устало выдохнув, она выпрямила спину, полы рубашки слегка подлетели под движением рук. — Что ж, это всё упрощает. И как давно ты принимаешь наркотики, Рики?       Тело Рики содрогнулось в крупном ознобе; хватка Конон у его руки ослабла, кажется, от удивления. — Но как ты узнала об этом?       Сыльги слегка усмехнулась. — Мне рассказал Таки. Он позвонил мне несколько дней назад, — глаза Рики широко распахнулись. Разговор с лучшим другом, что уже насчитывал собой пару месяцев давности, ударил в голову. — Но он не был уверен в том, сколько это уже длится с тобой. В принципе, я не была сильно удивлена, учитывая твоё не совсем адекватное поведение; хотя я не знаю, как я не заметила раньше. Твоя скрытая полка в шкафу выглядит так, будто там взорвался наркопритон.       Сунув руку в карман длинной юбки, чей прямой силуэт был собран из плотной тёмно-зелёной ткани, она вытащила и аккуратно бросила на стол небольшой зип-пакетик, набитый розовыми — оттенок был больше похож на ярко-коралловый — таблетками экстази, вмещающими в себя кучу разных, безобидных на первый взгляд гравировок. Глаза Конон расширились: она, кажется, впервые видела чистый наркотик так близко, а дёрнувшийся кадык Рики выдал то, как нервно-боязно и болезненно тяжело он сглотнул слюну. Что ж, кажется, пропажа одного пакетика на самом деле ему не почудилась.        — Ну… — Конон растерянно пробормотала ему на ухо. — Такое стукачество я уважаю.        — Так как долго? — острые глаза Сыльги тяжело буравили его, и теперь ему пришлось опустить голову перед строгим выпрямленным силуэтом матери.        — Три года, — выдохнул подросток себе под нос. — Со смерти папы.       Конон уронила со сложившихся трубочкой губ тяжёлый вздох, а глаза Сыльги рассеянно сощурились. Перебирая по скрытому потёртыми джинсами колену обгрызенными ногтями, Рики, вперившись глазами в каёмку примятого ножкой дивана ковра, пытался собрать воедино хаотичный поток снующих в голове мыслей. Сыльги реагировала на новости даже слишком спокойно: он знает, что её вид не был бы таким умиротворённым, узнай она здесь и сейчас.       В голове возник образ того, как тонкая фигура нарезает круги по комнате, шелестя юбками, в попытках как можно скорее найти решение проблемы, нарисовались усталые круги под глазами Сыльги — признак бессонницы, а после хлынули воспоминания о том, как сквозь сон он вчера ощутил поцелуй в лоб, чего уже давно не помнил со стороны матери.        — Вот почему ты не сказал мне?       Рики застали врасплох. — Я… Что?        — Почему ты не сказал мне? — просто повторила Сыльги. — Ты разрушал себя столько времени и выплёскивал это на Сону, первого подвернувшегося под руку человека, вместо того, чтобы обратиться ко мне.        — Я… — Рики выдохнул. — Я боялся.        — Чего ты боялся? Рики, — ему пришлось приложить все усилия, чтобы не отпрянуть от страха, когда Сыльги пододвинулась ближе и оказалась почти у самого края диванчика. — Я понимаю, у нас были разногласия, тем более, в последнее время. Знаю, я вела себя глупо, не уследила за тобой. Но ты пойми и меня: то, что ты делал с Сону, непозволительно. Это жестоко, Рики.       Она взглянула на сына исподлобья. — Но то, как сильно ты до сих пор скучаешь по папе, убивает меня. Я и сама тоскую, даже если мы с ним и перестали понимать друг друга под конец нашей совместной жизни. Я думаю, Конон тоже скучает, — Конон по правую руку от Рики поджала губы; теперь, в такой действительно интимный момент, она чувствовала, как эфемерные слёзы щиплют глаза. — Но тебе не нужно было доводить до такого. Ты должен знать, что я — твоя мама, и даже так я поддержу твоё решение. И ты должен понять, что всегда, особенно сейчас, ближе меня и сестры у тебя никого нет.       Сжав губы в упрямую линию, Рики украдкой стёр слезу, посмевшую капнуть на щёку незаметной для него мягкой тёплой влагой. Всхлипнув, он грубо утёр нос, прежде чем отвернуть голову.        — Я так подозреваю, что Ханыль — это тоже твой ребёнок? — громом раздавшийся над его головой голос женщины низверг на него молнию с самих небес. Пальцы Рики дрогнули.        — Да.       Выдохнув, Сыльги покачала головой; её ярко-алые волосы, огненными языками подпрыгивающие за каждым движением головы завитыми волнами из стороны в сторону, мягко легли на грудь, когда женщина откинулась на спинку дивана.        — Я так и думала.        — Что? Рики, ты серьёзно? — дрожащий голос Конон, раздавшийся над его ухом, сжимал сердце в ссохшийся камень. — Значит, ты с Сону… Ты его…       Рики почти хотелось ударить себе по голове огромным камнем за то, как она дрожала. Сестра выпустила его руку из своей хватки, неизвестно, слишком ли полна отвращения для того, чтобы дальше её держать, или не способная поверить в то, что только что услышала; её бил озноб.        — Издевательства над слабым неприемлемы в моей картине мира, — отчеканила Сыльги сквозь зубы. — Сону не должен узнать.       Рики кивнул. — Я позабочусь об этом.        — И я тоже. Я найду для тебя место в клинике. Я помогу тебе лечь туда, — её глаза сверкнули решимостью, в которой Рики не смог бы усомниться, когда она подняла их на сына. — Но я не знаю, сколько времени ты проведёшь там. Если тебя, конечно, ещё возможно спасти.        — Сколько потребуется, — бросил Рики, сжав губы. Кончики его сухих длинных пальцев медленно и скованно, словно боязно, коснулись тонкого запястья Сыльги. — Спасибо, мам.       Спасибо, мам.       Сону выслушал историю, изложенную для него лишь по кусочкам с языка Рики, скрывшего ту часть разговора, что касалась его. Немного подумав, безэмоционально выдохнул:        — Понятно.       Рики наблюдал за тем, как юноша медленно отвернулся от него, мимолётным летящим движением отняв покрасневшую от трения руку от гладкого борта кроватки. Теперь мёртвые глаза Сону, издали сверкнувшие матовым безжизненным блеском, упёрлись невидящим взором в шершавую стену.        — Я думаю, мне будет тяжело без вас, — неожиданно решается он на откровение. — Тяжело справляться.       Рики удивлён; он поражённо улыбается, но больше не позволяет себе показывать эмоции — потрясений за последние несколько месяцев для них обоих достаточно. Ханыль, что до этого довольствовался лишь большой тёплой рукой, мерно покоящейся на его маленькой спине, что грела в стенах прохладной из-за слабого отопления комнаты, теперь брыкается, взвизгнув.       От Рики не удерживается лёгкая дрожь, пробежавшая по телу Сону при этом. Хмыкнув, он слегка подкидывает Ханыля в своих больших руках, чтобы после прижать его к своему лицу, и мягко целует мальца в щёку.        — Неужто будешь скучать по мне? — подтрунивает подросток. Он ожидает что-то вроде резко отрицательного ответа, но Сону бормочет едва так же неслышно, как и дышит, что видно лишь по движениям его узкой мерно вздымающейся груди:        — Я не знаю.       Губы Рики задумчиво бегают щекоткой по всему лицу Ханыля, заставляя ребёнка звонко смеяться своим тоненьким и громким, немного визгливым детским хохотом, и щурить щёлочки своих крохотных узких глаз. Мысль о том, что из его головы выбьют всю дурь, теснится наряду с напоминанием, что ему придётся надолго оставить Сону; Рики осторожно прикладывает ладонь к груди, разрываемой чувствами раздражения и сожаления, и мимолётно облизывает губы.        — Ты справишься, — только и говорит он. — Но я не могу уверенно говорить о том, будешь ли ты скучать по мне и понравлюсь ли я тебе, появившись на пороге дома другим человеком, поэтому мне нечего сказать тебе больше.       Сону промолчал.

⊹──⊱✠⊰──⊹

       — Давай, давай попробуем ещё раз.       Сону поджимает губы, мгновением назад искривлённые в страдающей гримасе, как и его худое бледной лицо, сквозь тонкую кожу которого видны молнии капилляров. Он выглядит грустным — унылым и боязливым, и Рики всерьёз задумывается о том, действительно ли ему так сложно хотя бы попробовать покормить Ханыля грудью.        — Это бесполезно, Рики-сан, — фырчит старший. — Я никогда к нему не привыкну.        — «Никогда» — громкое слово. Ты ещё почти не пробовал, — целомудренно говорит Рики. Ханыль на его руках, крепко схваченный за живот обернувшими его маленькое упитанное тело ладонями, булькает что-то на своём детском языке, крохотными пузырями пуская слюни так влажно, что они ненавязчиво стекают даже на его украшенный узором из кривых самолётиков свитшот.       Сону рвано выдыхает, прежде чем аккуратно спустить рукав символически накинутой на его тощее тело большой хлопковой рубашки, довольно плотной и даже жёсткой — это рубашка Рики. Белоснежная, она оголяет почти такое же молочное плечо, легко спадая с чистой, как прозрачная гладь воды, кожи. Пуговицы не были застёгнуты — да и Сону трудно самому справляться с ними, — поэтому одна из пол легко спадает с торса, обнажая полную молока грудь, на которой пуговкой торчит маленький бледный сосок, налившийся кровью от ласкающего кожу холода комнаты.       Рики прихватывает зубами нижнюю губу. Где бы они ни находились и что бы ни делали, на такого Сону смотреть тяжело — его невинность, покорность и хрупкость, словно лепесток белоснежной лилии; однако воспоминания о том, к чему его сорвавшееся на это больное сознание привело, приводят в себя. Рики встряхивает головой, пытаясь согнать с себя наваждение, и подходит чуть ближе, позволяя себе сократить расстояние почти до минимума.        — Удивлён, что твоё молоко не пропало, — тихо бормочет он, мимолётно целуя Сону в шею — точнее, в то место, где шея плавно переходит в плечо. Его кожа отчего-то горит, даже слишком разгорячённая, и Рики позволяет себе задержаться губами на ней на короткую секунду, зная, что у Сону нет сил противостоять ему, хоть это и немного неудобно из-за внушительной разницы в росте.        — О-оно осталось, — выдыхает Сону. Он сжимает губы, когда чувствует, как влага, оставленная чужими полными губами на коже, заставляет мурашки рассыпаться по всему телу. — Хотя я слышал, что грудное молоко может пропадать из-за стресса. Но когда у меня брали экспертизу, результаты выявили, что оно даже не отравлено.       Словно в забвении, он слегка откидывает голову назад, однако этот мимолётный жест не укрывается от цепкого взгляда и внимания подростка. Рики сжимает зубы; он притискивает Ханыля к своей груди и слегка подталкивает Сону в предплечье, намекая ему собрать растерянное самообладание и развернуться.        — Да, я знаю. Мама уже говорила мне, — его глаза будто намеренно избегают шрама на животе Сону, мельтеша по его лицу, когда юноша, наконец, разворачивается, задрав голову вверх. — Вытяни руки. Только не урони — ты сам знаешь, он довольно тяжёлый.       Веки Сону подрагивают, то и дело обнажая яркие белки глаз, наполненные страхом и беспокойством. Он вытягивает полуобнажённые руки, напрягая ладони, чтобы Рики мог — не без опаски — опустить на них Ханыля. Оказавшись в чужих подрагивающих ладонях, тут же слепо сжавших его, малыш принимается цепляться за тонкую белую кожу и радостно пищать.       Сону его не пугает, а вот он Сону — ещё как.        — Молодец, — Рики мягко улыбается, даже если знает, что старший этого не видит; его большая рука мимолётно оглаживает тёмную макушку юноши. — Теперь попробуй покормить его. Поднеси его к груди — дальше он сам должен найти… Ну, по задумке.       Сону неуверенно фырчит: кажется, он нашёл слова подростка весьма забавными. Он перехватывает Ханыля поудобнее, почти заученными движениями прижимая его к груди на своим сцепленных друг с другом дрожащих руках; предплечьем ощущает положение головы сына и слегка подталкивает его к груди.       Сону жмурится, когда Ханыль, взвизгнув, цепляется губами за его сосок. Выпуклый и суховатый, он оттягивается маленьким ртом ещё сильнее, чтобы мальчонка начал с жадностью поедать сладкое молоко, посасывая быстро, нетерпеливо.       Рики склоняет голову вбок; ему почти смешно от того, как сильно скривилось лицо Сону, с каждой секундой словно намеревающегося всё быстрее отодрать ребёнка от своей груди.        — Ну как?       Мгновение, другое… Раз! — Сону рассерженно визжит, с отвращением отнимая Ханыля от грудной клетки и почти вырывая оттянутый бутон алеющего соска от крохотных пухлых губ. Он фырчит, разжимая пальцы под спинкой замершего в его руках ребёнка, и глаза Рики расширяются:        — Эй-эй, ты сейчас его уронишь!.. — он прихватывает тощее запястье Сону своей ладонью, оборачивая его целиком. — А ну давай мне быстрее.       Рики почти выхватывает Ханыля, всерьёз опасаясь того, что Сону уронит сына на пол, и прижимает к своей крепкой широкой грудной клетке. Он наблюдает за юношей исподлобья, глаза оглаживают фигуру где-то от верха его макушки.        — Что, совсем плохо?       Сону качает головой: он болезненно сглатывает, когда дрожь слегка удаётся унять, и отворачивается, прикрывая тканью рубашки поблёскивающий от холодной слюны сосок.        — Я же говорил вам, Рики-сан, я безнадёжен. Я не могу даже покормить его без того, чтобы не испытывать отвращения, — немного подумав, добавляет, словно сожалея: — Я ужасный родитель.        — Нет, нет… — Рики рассеянно успокаивает его, попеременно с этим покачивая сидящего в его руках Ханыля; тот, кажется, настолько озадачен произошедшим и пытается до красноты в припухлом детском личике обмозговать это своим глупеньким разумом, что даже не плачет. — Всё нормально. По крайней мере, это лучше, чем неделю назад, когда ты даже не мог взять его на руки. А сейчас… — его глаза шныряют по комнате в поисках решения проблемы, пока не натыкаются на вымытую дочиста заботливыми руками Конон полупрозрачную бутылочку, словно торчащую из белоснежной столешницы. — Можешь просто сцедить молоко в бутылку. Он уже потревожил твою грудь — оно всё равно будет само капать.       Сону выдыхает, устало прикрывая распахнутые мёртвые глаза. — Хорошо. Если я могу быть полезен своему сыну хоть в чём-то. Дайте мне бутылочку, пожалуйста, — просит он, и Рики мычит.        — Конечно. …       Погрузившаяся в молчание комната теплит в себе сладкую удушающую атмосферу. Рики скинул футболку — он мог бы приоткрыть форточку, ведь для его организма холода помещения недостаточно, но риск застудить Ханыля слишком велик, да и Сону шмыгает носом последние два дня, — и теперь, когда не было возможности хвататься за ткань, Ханыль просто бездумно возил ладошками по его груди в попытке занять себя, иногда царапая смуглую кожу над мягко лежащими на груди коричневыми бусинами сосков.        — Ты меня заебал, постоянно пиздишь, — ласково бормочет он нарочито писклявым тоном, заставив Ханыля повиснуть в своих вытянутых руках, прежде чем слегка подкинуть его, звонко расхохотавшегося, в воздухе, и поймать, преспокойно опустив на свои широко расставленные на низеньком диванчике ноги, обтянутые широкими спортивными штанами.       Сону сцеживает в подставленную под его грудь бутылочку своё грудное молоко. Склонившись над столиком, он сжимает одну из них на первый взгляд лёгкими, но на самом деле сильными движениями, о чём свидетельствует слегка розовеющее от напряжения лицо. Иногда Рики отвлекается от сына, чтобы с любопытством понаблюдать за ним издалека: по круглой груди то и дело катятся одна за другой полупрозрачные капли белёсой жидкости, некоторые из которых порой преодолевают больший, чем нужно, путь и бесполезно разбиваются о выбеленное дерево.       Рики даже хотел пошутить, что Сону доит себя, но даже в голове это прозвучало настолько же мерзко, насколько и неуместно, оттого он и решил держать рот закрытым, просто позволяя Сону быть спокойным, пока у него есть возможность. Когда Сону в очередной раз шмыгает носом, он спрашивает:        — Чё, нос совсем забит?       Вздрогнувший от неожиданности, Сону слегка поднимает голову; тяжёлая рубашка оседает на его плечах.        — Не полностью, наверное, но есть немного, — с сожалением выдыхает юноша. — На улице пока ещё так тепло… Не знаю, где мог насморк подхватить.        — Да сейчас же самый сезон. Конец октября… — Рики шумно выдыхает. — Только не забывай промывать нос. И сморкайся постоянно-        — Тук-тук! Можно мне войти?       Его слова обрывает деликатный стук, врезавшийся толчками в приоткрытую деревянную дверь. Мягкий, словно шиповник, ласковый и вместе с тем до странного любопытный голосок Чонвона становится удивлением, но небольшим. Возможно, Рики действительно не хотел бы видеть своего старшего одноклассника здесь так часто, но, встречая на лице Сону тёплую добродушную улыбку, стоит лишь старшему услышать урчащий тон издалека, он не может сопротивляться.       Одним звуком, лениво сорвавшимся с полных уст, приходится дать добро, и любопытное личико Чонвона выглядывает из-за двери.        — Извините, что без приглашения в этот раз, — словно запыхавшийся, он выглядит так, будто торопился, спешно поправляет свою блестящую тёмным сиянием пайеток стильную курточку и одним мимолётным движением откидывает сочные ярко-малиновые волосы со вспотевшего высокого лба. — Меня впустила твоя сестра.       Рики лишь коротко кивает, никак иначе не показывая своих эмоций. Они с Конон не так часто общались после того, как девушка узнала о Сону — можно сказать, почти не разговаривали. Сестра избегала его, и её легко и тяжело можно было понять в одно и то же время; однако теперь Конон, до этого часто пересекающаяся с братом во время отирания возле ребёнка, старалась взять весь уход за Ханылем на себя.       Кажется, её не волновало то, что Рики пропадёт из дома на неопределённое время уже через неделю, а даже если и волновало, она старалась этого не показывать. Неизвестно, была то обида или боязнь, но Рики не без вынужденного скептицизма отнёсся к тому, что увидел.       В попытке отвлечься он обращает своё внимание на мечущегося, как маленький пыльный ураган, по комнате Чонвона. Старший юноша коротко целует Сону в губы, до этого, видимо, уже обозначивший своё присутствие рядом с ним, а после стремится к Ханылю, чтобы клюнуть его в лобик или что-нибудь ещё.        — Ты идёшь к Джею сегодня? — любопытствует Рики, ненавязчиво наблюдая за ним. — Или ты приехал просто так?        — Не-а, — Чонвон падает на соседнее место на диванчике. — Он сегодня готовится к зачёту или чему-то такому. У него первый семестр вообще жёсткий какой-то, особенно учитывая то, что он в меде. Поэтому я просто приехал, потому что соскучился по Ханылю и Сону.       Он вытягивает шею и опускает голову к Ханылю, что повизгивает, словно маленькая собачка, елозя в руках Рики так, что почти вырваться намеревается и встать на свои маленькие кривые ступни. Рики гладко обводит фигуру Чонвона исподлобья: теперь он почему-то выглядит старше своего возраста, и резкий контраст его цветущей пухлощёкой юности с самозабвенно зрелой грустью в любопытных глазах придают его образу что-то, что вызывает в других странные ощущения.       Рики лишь хмыкает, что нельзя расценивать ни как одобрение, ни как порицание, когда Чонвон вытягивает ярко намалёванные оттеночным клубничным бальзамом гладкие ухоженные губы и звонко целует Ханыля в сморщенную улыбкой пухлую щёку. Малыш булькает радостью юноше в лицо — привык к чужому, на первый взгляд, человеку за недолгое время, — а глаза Чонвона сощуриваются в припухлые узкие щёлки, где остро вытянутые белёсые блики сверкают, пока растянутые в десневой улыбке губы обнажают грязно-белые ровные ряды тупых мелких зубов.        — Ой, хён, — отвлекшись, он с любопытством уставляется на Сону, полупрозрачной фигурой склонившегося чуть поодаль. Младший с любопытством склоняет голову вбок. — Что ты делаешь?        — Дою себя, — фырчит Сону на самом деле со скрытым в ворчливом тоне добродушием. — Молоко сцеживаю. Мы хотим, чтобы Ханыль всё-таки питался моим молоком, даже если я не могу его покормить.        — Ты пробовал?        — Сегодня я пытался покормить его грудью. Но мои тело и голова до сих пор отвергают его. Теперь я могу находиться с ним в одной комнате и даже брать его на руки, но, — он лепечет себе под нос на выдохе, в котором теснится то ли злость, то ли сожаление. — Думаю, мы будем ещё очень долго привыкать друг к другу.       Чонвон просто мычит. — Вот значит как. Но ты уже зашёл так далеко… Ты всё равно большой молодец, хён.       С некой неуверенностью Чонвон вытягивает руки, аккуратно принимая маленькое тельце с ладоней Рики. Он совсем нечасто проводил время с детьми, и до сих пор трепет не отпускает от того, что Ханыль крохотный и хрупкий в его руках, но в то же время это такая большая ответственность.       Со слабой медовой улыбкой Чонвон вытягивает шею, чтобы поцеловать мальца в малюсенькую дутую щёку. В ответ Ханыль пищит; его пухленькие красные губы растягиваются в ответной беззубой улыбке, глазки щурятся, а цепкие ручонки пальцами хватаются за недлинную, но свисающую с уха тонкими цепочками серёжку Чонвона.        — Айщ… — качая головой, нежнее, чем кажется, он отстраняет его ладошку от своего уха.        — Когда вы встречались с Джеем в последний раз? — ненавязчиво интересуется Сону, намереваясь поддержать прерванную беседу. Вследствие отсутствия зрения его обострённый во много слух улавливает любой мимолётный шорох, и теперь, когда молчание нависает над головами густым кучевым облаком, отчего-то он чувствует себя как никогда одиноко.       И Чонвон, кажется, понимает его без слов; он покачивает пускающего ртом пузыри Ханыля на своим коленях, приминая его мягкое, как липкое тесто, тело к бёдрам. Он мычит:        — М-м… На прошлой неделе. Во вторник, кажется? Мы гуляли. Он хотел отвести меня к себе, но я стесняюсь его родителей, даже когда они просто находятся в одном с нами доме, — юноша задумчиво дует губы. — И почему он не хочет съехать?..        — Слушай, он — твой парень, ты хотя бы что-нибудь знаешь о нём? — фырчит Рики. — Откуда у него деньги-то? Накопит на первую аренду — снимет жильё.        — Когда мы с ним только встретились, мне казалось, что он может получить что угодно по щелчку пальца, — робко усмехается Сону из своего уголка. Рики хмыкает:        — Так-то оно так, но его родители обычно решают его проблемы чтобы он не доставлял проблем им. Чем быстрее, тем лучше, — подросток рассеянно прихватывает сына за руку, чтобы слабенько дёрнуть на себя. — Ну и, соответственно, это им не составляет труда. В остальном, — он безучастно пожимает плечами. — Им на него похер.       Чонвон растерянно ахает, поражённый; конечно, он слышал эту историю тысячи и тысячи раз, но каждый поражает, словно в первый. Сожаление кусает его грудь изнутри, поселившееся уже, кажется, на постоянной основе в методично быстро бьющемся сердце.       Вздрогнуть его заставляет пришедшее на телефон сообщение. Выглядящее одновременно ненавязчивым и настойчивым, оно звучит характерным уведомлением, громким и протяжным; и, возможно, он хотел бы оставить проверку чатов, невольно прижав маленькую, но крепкую ухоженную ладонь к оттопыренному карману ветровки, но когда за непрочитанным сообщением следует ещё одно, не менее раздражающе громкое, он рассерженно фырчит, словно новорождённый котёнок.        — Извиняюсь, я сейчас посмотрю, кто мне пишет, — Чонвон выуживает телефон из глубоко кармана, прежде чем прищурить острые кошачьи глаза, цепляющие что-то на неярком экране гаджета. — Хисын? Интересно, что ему надо…       Теперь лишь одна рука поддерживает Ханыля, что сейчас неспешно, в своём темпе, играется с выпуклыми чёрными блестящими пайетками на куртке юноши, оттягивая их, недостаточно крупные для того чтобы зажевать в рот, что, безусловно, огорчает, заставляя визжать и бить мелкими кривыми ручонками по чужому крепкому торсу. Рики с любопытством косит глаза вбок, а Сону замирает, вскинув голову; кажется, ему тоже интересно, что понадобилось молодому танцору в вечерний час.       Спустя недолгое время удаётся прочесть:       «Чонвони, извини меня. Я очень сожалею, что решился рассказать тебе об этом только сейчас, потому что, до этого видя, как ты счастлив с Джеем, я просто не мог открыть свой рот. Но теперь я не могу больше смотреть, как ты травишь себя. Джей смог подговорить безопасника удалить эти видео из записей с камер клуба, но Сонхуну удалось их восстановить ещё некоторое время назад. Посмотри видео. Прости меня, пожалуйста.»       Чонвон растерянно щурит глаза, вглядываясь в мелькающие на экране буквы. От сообщения Хисына веет какой-то неумолимой угрозой, трепетно и почти неуловимо, но он чувствует опасность на уровне колотящегося от неопределённого страха сердца. Чонвон открывает видео, что тут же разливает картинку не самого лучшего качества, с опаской. Внутри ёкает, когда он видит на экране отдалённо знакомую комнату, а прицел камеры оказывается направлен на пузырящееся на двуспальной королевской кровати одеяло, жёсткое от стирального порошка. На взбитых подушках лучами горячего солнца рассыпаются его огненные волосы.       Потрясённый, на негнущихся ногах Чонвон резко вскакивает с дивана; обеспокоенный за собственного ребёнка в его руках, Рики быстро поднимается следом.        — Что там такое, хён? Что случилось?       Секунда, другая — глаза Чонвона широко распахиваются, подрагивающие веки разрезают дрожащие в глазах яркие блики. Его ослабшая рука почти выпускает Ханыля на пол — благо, Рики удаётся подставить руки и поймать своего сына, что был в метре от тяжело болезненного столкновения маленького хрупкого тела с полом.        — Бля, Чонвон, осторожнее! Ты что делаешь?! Ты чуть его не уронил! — рычит Рики, выругавшийся себе под нос, прижимая Ханыля, что даже не понял, что произошло, к груди. — Что с тобой не так-то? Что ты там увидел?       Но Чонвон не отзывается, будто и не слышит крика над самым ухом; он прижимает руку ко рту, нечаянно смазывая к подбородку грозящуюся скатиться с уголка губ каплю вязкой слюны. Разинутые губы отчаянно подрагивают, слюнявя пухлую ладонь, моментально покрывшуюся тонким слоем липкого пота.       С его губ приглушённо срывается что-то, напоминающее отчаянное: «А-а-а…» Что-то, происходящее на экране, заставляет слёзы хлынуть из его широко распахнутых глаз, крупными каплями скатываясь по моментально окрашивающимся влагой щекам. Рики кривит губы; он опасливо наклоняется к телефону, на котором медленно и беспечно проигрывается видео, и заглядывает через плечо его низенького старшего.       Спустя недолгое мгновение его глаза расширяются. — Чёрт возьми…        — Ч-что случилось? — Сону, обеспокоенно встрепенувшийся в своём уголке, вытягивает тонкую длинную шею. — Чонвон-а, Рики-сан, что происходит?        — М-мне… Кажется, мне надо идти, — Чонвон заикается, молчаливо захлёбываясь нещадно сушащими кожу солёными слезами. — Мне надо… Дойти до Джея… Мне нужно… Идти…       Запихнув телефон в карман и даже, кажется, не удосужившись заблокировать его экран, Чонвон лихорадочно срывается с места. Подхватив сброшенный ранее с плеча к разноцветной стене рюкзак, он мельком подбегает к Сону, чтобы рассеянно поцеловать его в щёку — поцелуй получается забавно мокрым и солёным из-за пролитых слёз, — а после рывком вылетает за дверь. До ушей доносится лишь последний влажный громкий всхлип.       Рики провожает тонкую фигуру взглядом, даже когда одноклассника уже и след простыл. — Ахринеть… — поражённо бормочет он, склоняя голову к правому плечу.        — Что случилось, Рики-сан? Почему Чонвон убежал? — Сону вертит головой по сторонам, словно намереваясь увидеть хоть что-нибудь. — Он увидел что-то в сообщении Хисыни-хёна?        — Мгм. Увидел, — лицо Рики темнеет мрачной ухмылкой. — Увидел самый болезненный нож в спину от своего любимого.       Сону ахает; кажется, он ещё раньше догадался, о чём идёт речь, но не хотел слышать, как его предположение мгновенно станет правдой. — Я же говорил. Я же знал, — хорошенькая линия челюсти напрягается от того, как сильно он сжимает зубы. — Я же говорил ему.        — Ну, извините, — Рики криво усмехается, перехватывая затихшего Ханыля у своего тела поудобнее. — Сердцу не прикажешь, — Сону рвано выдыхает.        — Как же так…

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Чонвон преодолевает дорогу до дома Джея менее чем за пять минут.       Всё это время он бежал на ватных ногах, что, временами некстати теряя силы, запинались о бордюры и спотыкались друг о друга на ровном месте. Крепко сжимая лямку рюкзака, болтающегося на плече, он тяжело дышал, втягивая в свои лёгкие как можно больше стремительно заканчивающегося кислорода, чтобы не было возможности остановиться и захотеть повернуть обратно.       Несущийся навстречу прохладный, но не ледяной, ветер раздувал пушистые волосы и стремительно засыхающие по щекам слёзы, а влага скапливалась всё сильнее, и, когда ему удалось остановиться напротив дома Джея, в носу свербило, а живот крутило, словно он прямо сейчас готов был с размаху опуститься и выблевать всё на землю, бессовестно запачкав аккуратно убранный садик с клумбами, цветы которых, греясь в тёплых лучах солнца, до сих пор не загнули стебли, однако уже начали вянуть.       Оранжевый диск солнца, расплавленный и распотрошённый по небу застилающими его облаками, как яичный желток, медленно опускается за едва виднеющуюся светлую черепицу, мелко выложенную на покатой крыше. Его лучи, сочащиеся сквозь столбы окружающих передний двор особняка длинных фонарей, тянущих вверх, трепетно и трогательно ласкают молочные, выдолбленные на манер мрамора, каменные стены двухэтажного дома, выстроенного каркасом уж слишком ровно воссоздающих геометрические тела помещений комнат. Чонвон задирает голову, оглядывая знакомый и вместе с тем чуждый ему дом припухшими от слёз и застланными, замыленными серой пеленой от ветра глазами.       Рвясь к своему возлюбленному, он не замечал горящих лёгких, но теперь пришлось лихорадочно хватать ртом воздух, чтобы как можно скорее восполнить его недостаток; грудная клетка ходила ходуном. Чонвон вымотанно подаётся корпусом вперёд, с шумным выдохом опираясь о свои полусогнутые колени. Рюкзак легко спадает с его плеча, но виснет на тонком запястье тяжело. Фыркнув, Чонвон закидывает его обратно, прежде чем выпрямиться. Всего несколько шагов. Ему нужно сделать всего десяток-другой шагов…       Тело всё ещё подрагивает, как после или во время жаркой лихорадки, а руки не слушаются. Обессиленно прижавшись к рельефной двери — круглый колпачок вытянутой резной ручки больно колет под рёбрами вследствие неосторожности, — Чонвон набирает код дрожащими пальцами. Если Джей не соврал ему («Не соврал?» — насмешливой гиеновой полуулыбкой проносится в мыслях Чонвона) и сейчас готовится к зачёту, он должен ответить быстро.       Наконец, пищащие гудки, тянущиеся, кажется, вечностью, прерываются хриплым, словно ото сна или ветра, голосом: — Кто там?       Его шипящий змеиный тон бьёт по ушам оглушающим ураганом. Чонвон сжимает губы, стискивая попавшуюся под руку ручку двери до побеления костяшек. — Выйди, — выпаливает он резко и жёстко.        — Чонвон? — кажется, Джей всерьёз удивлён его появлением здесь. — Не ожидал, что ты придёшь, котёнок. Что-то случилось?        — Выйди, — чеканит Чонвон.        — Ладно-ладно… Подожди, буду через минуту.       Чонвон отваливается от двери, как только своеобразный домофон шипит оборванным сигналом. Он, наверное, выглядит довольно нелепо и забавно со своими всклокоченными волосами и наспех поправленной на широких плечах мятой ветровкой, но не имеет значения ни его внешний вид, ни Джея — ничто сейчас не имеет значения, кроме разрывающей его грудь изнутри плаксивой обиды, что готова вырваться наружу бешено щиплющими глаза слезами. Он хочет взглянуть ему в лицо, посмотреть прямо в глаза, ведь глаза не лгут: нет, люди говорят, что глаза не лгут, а сон — лучшее лекарство.       Но почему сейчас у него навязчивое ощущение того, что он готов посмотреть в глаза своей грёбаной смерти?       Его тело вздрагивает, когда с писком дверь, освобождённая от блокировки электронного замка, открывается плавно, словно бы её небрежно толкнули; что ж, вполне в развязном стиле Джея. Чонвон сжимает руки в маленькие крепкие кулаки, чтобы не сорваться здесь и сейчас, стоит его молодому человеку лишь показаться на пороге.        — Привет, котёнок, — Джей улыбается слабо, но искренне; его острые глаза единожды сверкают дружелюбием. Он одет в самые обыкновенные растянутые шорты и домашнюю майку, провисающую на подкаченной груди, и, кажется, он действительно сегодня никуда не выходил. — Почему ты пришёл сегодня? Извини, у меня не так много времени, — юноша неловко трёт высветленный затылок. — Я же предупреждал тебя. Но, в любом случае, заходи, если хо-       Но Чонвон обрывает его слова одним лишь отрицательным покачиванием головы. На хорошеньком припухлом лице рисуется кривая ядовитая улыбка; она заставляет Джея замереть, а его лицо — искривиться в боязливой гримасе: поведение Чонвона непривычно настолько же, насколько и пугающе. Его маленький возлюбленный медленно, по шагу, начинает отступать назад. Лицо юноши не теряет своего ядовито-усталого, отчаянно-насмешливого выражения, и, искривлённое до безобразия, словно потеряло все краски красоты, вынуждает следовать за ним.       Медленно, шаг за шагом, Джей плетётся за ним, его мускулы в явном напряжении, пока Чонвон не выводит его на середину переднего двора. Его лицо непонятно, и тогда Джей решается найти ответы в его глазах, хоть трепещущее ощущение в животе и подсказывает: это плохая идея.       И, верно: присмотревшись к ним, Джей словно обжигается; неведомая сила как будто тянет его назад. Теперь он чувствует такую злость, исходящую от Чонвона — чувствует всё время, не решаясь прикоснуться к синему пламени, воспылавшему в ненавязчиво обезумевшем взгляде.       А спустя мгновение Чонвон выхватывает из кармана телефон и суёт ему гаджет, пестрящий невыключенным экраном, прямо в руки:        — Джей, что это?       Джей уставляется на экран во все глаза. Проигравшееся от начала до конца видео являет собой лишь чёрный экран, и приходится собрать волю в кулак, чтобы нажать на паузу вновь и проиграть его с самого начала. Он сжимает губы, а затем — затем происходит что-то невообразимое: глаза его расширяются, а руки словно на автомате откидывают телефон Чонвона на сухую пыльную землю.       Он отшатывается, когда Чонвон восклицает снова: — Джей, что это?!       Его крик срывающийся и отчаянный, больше похожий на то, что можно было бы назвать жалобным плачем. Джей отшатывается от телефона, словно он мог бы воспламениться у него в руках, однако теперь с каждой секундой всё больше нарастает ощущение того, что сделает это Чонвон — сгорит, как птичка в руках, не оставив после себя и пепла.        — Чонвон…        — Это был ты! — кричит Чонвон. — Как ты мог?! Джей, ты… Хён, как ты мог?..       Он выглядит как маленькая слепая птичка, которая потеряла свой голос. Джей сжимает сверкнувшие меж пересохших губ зубы. Он знает, что пытаться прикоснуться к Чонвону сейчас будет просто безумием, однако всё равно пытается протянуть руки, от которых Чонвон, ожидаемо, отшатывается, как ошпаренный:        — Ч-чонвон, котёнок, пожалуйста… — юноша не знает, что ему сказать, не может подобрать слов. Вихрем закрутила душная пурга красок, поглотившая разом все мысли в голове подобно резко наступившему безумию. — Пожалуйста, прости меня… Я никогда не хотел, чтобы ты об этом узнал. Ты не должен был знать-        — Скрывать от меня это всю жизнь?! — восклицает Чонвон. — Зная, что со мной было. Я верил тебе!        — Чонвон, котёнок…        — Не называй меня так! — уши претерпевают раздражение от оглушительного крика. Чонвон брызжет слюной, текущей с уголка с его алых губ, и его глаза застилают вот-вот готовые вырваться хрустальные слёзы. — Я открыл тебе свою душу! Так, как никому не открывал! Я доверял тебе, я… а ты… предал меня, — он сжимает зубы, глядя на Джея разрезанными тёмной тенью глазами. — Никто ещё… не предавал меня… так сильно!..       Каждое из его слов вырывается из груди, словно юноша выдирает их вместе с сердцем, задушенно и тяжело, сквозь вымотанный, ужасно отчаянный скулёж.        — Чонвон, Чонвон, пожалуйста, — Джей пытается подобрать слова, паника накрывает его с головой упавшим с неба раскатом грома. — Пожалуйста, прости меня. Прости, прости меня… Прости меня!       Он повторяет это лихорадочно, сам не понимая, что говорит — мольбы о прощении вскоре становятся слезливым влажным бормотанием, когда он сползает на колени. Его коленные чашечки, не защищённые тканью, глухо бьются о голый асфальт, в кровь сдирая тонкую смуглую кожу.        — Пожалуйста, любовь моя, пожалуйста! — он стоит на коленях перед Чонвоном на переднем дворе своего дома, возвышающего за спиной, как монстр с золотым напылением. — Пожалуйста… — шепчет он, глядя на Чонвона, что смотрит на него в ответ с печалью и изумлением.        — Хён, ч-что ты делаешь? — выдавливает он сквозь рыдания, заикаясь.       Он хочет прижать ладони к лицу, чтобы сжать залитые слезами щёки, но Джей успевает перехватить их и прижимает к своим губам, бешено целуя юноше руки.        — Чонвон, пожалуйста! — кричит он срывающимся тоном. — Пожалуйста, прости меня! — Джея сковывают слёзы; он пускает их Чонвону на дрожащие ладони по-родному тёплых рук. — Это была ошибка. Я могу исправить это, любовь моя, пожалуйста…       Кажется, мнимой выдержки и стойкости Чонвона хватает на какие-то жалкие доли секунд: спустя недолгое мгновение худые колени подкашиваются, и Чонвон почти сползает на землю. Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы рухнуть на колени перед ним и положить руки на его плечи.        — Остановись! Чонсон, что ты делаешь?! — кричит он, захлёбываясь безжалостно заливающей его лицо стягивающей щёки солёной влагой. — Н-не делай этого со мной!..       Джей пытается противиться ему, чтобы схватить и вновь начать зацеловывать раскрасневшиеся от трения руки, но Чонвон отталкивает его.        — Как ты мог так поступить со мной? Как ты мог сделать это?! — плачет он. — Почему после всего, что мы прошли вместе, ты делаешь со мной… Это… Почему я узнаю, что ты врал мне? — кажется, он пытается достучаться до Джея, но абсолютно безумно распахнутые глаза старшего, пронизанные ветвями капилляров, не дают ему надежды это сделать. — Почему ты делал это со мной, зная, что я доверяю тебе? Неужели я виноват, что я такой доверчивый? — кричит Чонвон. — Неужели я виноват?!        — Чонвон, Чонвон… — повисшая в воздухе рука, намеревающаяся дотянуться до младшего юноши, вновь терпит неудачу; Чонвон вырывается почти бешено. — Пожалуйста, Чонвон… Это была ошибка, я был под наркотиками, я не понимал, что делаю! Это была чудовищная ошибка!        — Ты изнасиловал меня! — Чонвон дерёт горло криком, неотрывно впившись в Джея мокрыми, красными, выпученными от страха глазами.        — Я-я… Я не хотел!        — Не хотел? Ты не хотел?! — Чонвон заливается истерическим смехом. Окружающий мир, в моменте сомкнувшийся для Джея вокруг бьющегося в оглушительной истерике юноши перед ним, взрывается ядовито-насмешливым, срывающимся на слёзы хохотом. — Может, ты и сейчас нанюханный? Ты сам-то понимаешь, что ты несёшь, Чонсон? Ты не хотел? Это была шутка? Розыгрыш? — маленькие пухлые ладони безвольно упираются в нещадно дерущий их жёсткий асфальт. — Что это было? Скажи мне!        — Котёнок-        — Я сказал тебе не называть меня так! — брызнувшие из глаз Чонвона слёзы приземляются на искажённое изумлённым стопорным отчаянием лицо Джея; покалывающие капли ощущаются как тёплый дождь. — Ты теперь… наплевал на меня… — жуткая широкая ломаная улыбка Чонвона во все зубы портит его лицо отвратительным выражением. — Звал меня к себе только для того, чтобы потрахаться… А я ждал тебя. Я ждал твоей любви. Но знаешь, теперь я в порядке. Потому что мы оба, наверное, не достойны любви, — он и сам не замечает, как начинает легонько стучать по чужому крепкому сгорбленному плечу, но с каждым словом удары становятся всё сильнее. — Тебе нужен только секс, и тебе плевать, хочу ли я этого, а я совершенно не уважаю себя. Никогда не уважал. Да и за что мне уважать себя? Я же грязный, — Чонвон продолжает улыбаться, как кукла или роботизированная программа, нанося удары по телу Джея.        — Может, ты захочешь воспользоваться мной ещё раз? Давай, — второй, свободной, ладонью он задирает ветровку и тонкий слой футболки, обнажая плоский, испещрённый слабыми очертаниями тонкого пресса живот и припухлую грудь. — Я весь твой! Ты уже присвоил меня себе силой, так почему не хочешь снова трахнуть меня?! Ну давай! Ты не хочешь? — Чонвон сипло смеётся. — Почему? Тебе интересно только когда я сопротивляюсь?       Джея начинает трясти. Его крепкое тело пробирает крупная дрожь паники, и улыбка в одно мгновение пропадает с лица Чонвона. Хорошенькое лицо искривляется в выражении безудержного, отчего-то до сих пор удивлённого отчаяния.        — Почему, Чонсон? Почему? Я верил… Я доверил тебе всего себя! Всего… всего себя… — он бездумно опускает широко распахнутые глаза. — Я люблю тебя. Неужели ты… Меня не любишь? Неужели ты никогда не любил меня?       Джей воет, корпусом опускаясь к асфальтированной дорожке. Он трусливо прикрывает голову, прижимая к затылку бешено вспотевшие ладони. Его крик звучит почти как истошная мольба о помощи: кажется, будто он ломается под гнётом слов Чонвона, всаживающих в его сердце выдаивающие из него густые капли крови кинжалы.        — Чонвон, п-пожалуйста, я… — слёзы не переставали течь из его глаз, даже когда Чонвон замолчал. — Пожалуйста, не считай меня монстром. Я знаю, что я… Я люблю тебя, поверь. Люблю, но больше не могу врать, — Чонвон замирает. — Я правда люблю тебя. Люблю… Но не так, как тебе этого хочется.       Мигом заледеневшее, до этого горячее и пульсирующее, сердце Чонвона моментально разбивается на миллионы мелких кусочков холодных осколков. Он болезненно поджимает израненные зубами опухшие губы, бесчувственно и безразлично глядя на Джея сверху вниз отёкшими от слёз глазами. Влага застилает его взор, но мысли отчего-то теперь ясны и чисты, словно из них вычистили не только всю лишнюю грязь, как копоть с плиты, но и все его воспоминания кроме того, что произошло между ними сейчас.       Он усмехается, слегка оскалившись. — Да, твоя правда. Но знаешь, не только я… Вскоре ты тоже потеряешь кое-что дорогое, — Джей лихорадочно вскидывает голову. — Теперь я не уверен в том, насколько сильно это было важно для тебя, — юноша медленно поднимается с колен. — Но я всё же надеюсь, что это станет потерей для тебя. Такой потерей, которую ты запомнишь на всю жизнь. Такой потерей, которой ты стал для меня.       В его голосе — отчаянная решимость, сравнимая разве что с осмысленным шагом в пропасть. Джей пытается схватить младшего хотя бы за лодыжку, но Чонвон хватает свой телефон с земли и отринывает стремительно и неумолимо. Он ускоряет свой шаг всё сильнее, пока не отвернётся, а его быстрые шаги не превратятся в бег.        — Чонвон! — Джей отчаянно окликает его; подтягивая колени ближе, подползает чуть к воротам, однако не может больше сделать ни одного движения. — Чонвон, подожди, не уходи! О чём ты говоришь?! Пожалуйста, не уходи!       Но ему кажется, что Чонвон уже не слышит его криков, а если и слышит, то не слушает. Джей роняет протянутую вслед юноше руку, его лицо искривляется усталым несчастным выражением, и по нему нещадно, безжалостно и ровно текут крупные слепящие слёзы. Чонвон, стремительно удаляясь от врезающихся в его спину криков вдоль высокого белоснежного забора, крепко поджимает губы и, грубо утирая слёзы с лица тыльной стороной ладони, подтягивает к себе полу развевающейся на лёгком ветру куртки.