Тебе не больно...

      - Так, а что это тут за столпотворение? – возмущалась, заходя в приёмный покой, пожилая медсестра.       Толпа из молодых хоккеистов во главе с Михайловым и Фирсовым о чём-то безостановочно галдела, пытаясь вытянуть нужную информацию у дежурного врача, который был явно далёк от хоккея, и фамилия «Тарасов» ему ни о чём не говорила.       - А ну замолчали все! – гаркнула женщина, наслушавшись вдоволь. Хоккеисты умолкли и уставились на неё. И тут же где-то в недрах этой толпы раздался умоляющий глас:       - Пропустите, пацаны, я у неё спрошу.       К медсестре из-за спин товарищей выбрался паренёк с чёрными как смоль волосами и в помятой кожаной куртке, а следом за ним – парень покрупнее с грустной щербатой полуулыбкой.       - Пожалуйста, скажите… - волнуясь и захлёбываясь, простонал черноволосый.       - Скажу-скажу, - перебила медсестра. – Как только скажешь, кто ты такой и кто все остальные. Вломились, понимаешь ли, как черти…       - Харламов моя фамилия, а звать Валерием, - выдохнул тот и провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться.       - А меня зовут Вера Павловна, - представилась женщина. – Вот теперь переходи к делу.       - К вам сейчас Тарасова привезли, тренера ЦСКА и сборной… - взволнованно зачастил Харламов, но его опять перебили.       - А-а-а, так вы хоккейная сборная? – закивала Вера Павловна и слегка улыбнулась. – Да, привезли его к нам. А то, что он тренер, я узнала от коллег – сама-то хоккей не смотрю… Вот только зря вы всем скопом сюда нагрянули. От того, что вы тут будете толпиться, лучше ему не станет.       - Что? – воскликнул Харламов и даже схватил Веру Павловну за отвороты халата. – Что с ним, ответьте же наконец!       - Для начала отцепи руки, хулиган, - шутливо, но твёрдо попросила медсестра, и Валера тут же подчинился.       - Извините, - пробубнил он. – Просто я пока не в состоянии держать себя в руках, волнуюсь очень…       - Принесите ему валерьянки! – крикнула она кому-то в сторону. – Да успокойся ты, жив твой Тарасов, лежит себе смирно на операционном столе. Вот только какого хрена не дождались бригады и стали его из машины вытаскивать?! Только навредили ещё больше. А теперь…       - Что «теперь»? – с ужасом воскликнул Харламов, зачем-то оглядываясь на Гуся и обступивших их товарищей.       Медсестра вздохнула.       - А теперь, мои соколики, молитесь, чтобы его спинной мозг не оказался задет настолько, что пришлось бы потом до скончания дней кормить с ложечки вашего Тарасова.       Оглядев круглые глаза и непонимающее выражение лиц всех хоккеистов, она сочла нужным пояснить:       - Рентгеновские снимки просто пестрят осколками от позвонков. Их там столько, что не один час выковыривать придётся. Я уж не знаю, что вам посоветовать-то помимо молитв. Сейчас сюда приедет его жена с дочкой, и вам бы лучше всего разойтись по домам, потому что прогнозов мы пока дать не можем. Пусть кто-нибудь из вас заглянет сюда завтра днём, но не раньше, всем понятно?       - Я останусь, - тут же ответил Валерий. – На ночь. Или на столько, сколько потребуется. И Гусь тоже, верно, Гусь?       - Ну… конечно, - кивнул друг и повернулся к остальным. – Думаю, она права. Самое главное мы узнали, а пока врачи делают всё возможное, наш черёд поддерживать Анатолия Владимировича чем-то помимо молитв настанет со временем, давайте все надеяться на лучшее. Мы с Валерой вам всем позвоним, как только узнаем последние новости.       Подбодрив двух друзей словами и похлопываниями по плечам, хоккеисты нехотя покинули больницу. Медсестра повела оставшихся по коридору в буфет и приказала ждать новостей здесь. Парни послушно уселись за один из столиков. Гуськов принёс по чашке чая и пару пирожков, но Харламов не притронулся к еде и сидел, уперев в стол локти и крепко сжав голову ладонями. Понимая, как он угнетён переживаниями, Гуськов стал молча есть и пить, а когда к ним зашёл один из врачей с пузырьком валерианы, схватил её и как можно бодрее объявил:       - А вот и наше лекарство прибыло!       - Мне бы какое-нибудь покрепче лекарство, - буркнул товарищ, не поднимая головы.       - Ну не кисни ты так, Валер! – капая из пузырька в кружку с чаем, тоном матери, успокаивающей ребёнка, попросил Гусь. – Я вот, например, даже не знал, что мозг бывает где-то ещё помимо головы.       - Гусь, это не смешно! – ударив кулаком по столу, Харламов резко поднял голову, и Гуськов уставился на него с испугом и жалостью. – А если он умрёт? Мы вот тут сидим и ничего сделать не можем, а он в это время умирает. Представил?       - Даже представлять не хочу, - возразил товарищ и хмуро отвернулся.       - Гусь, я серьёзно! – настойчиво продолжал Валера.       Друг раздражённо повернул голову к собеседнику.       - Ну умрёт он, и что дальше? Спорткомитет тут же даст нам другого тре…       Гуськов не успел договорить. Харламов вдруг резко встал и молча, в упор уставился на него осуждающим взглядом. Только помимо осуждения, было в этих глазах и что-то ещё – то, чего никогда не видел Гусь в глазах друга. Это был взгляд взрослого человека, словно кто-то взял и вложил в Харламова мудрость ещё не прожитой жизни, лишив его возможности с этого дня жить иллюзиями, вбив в мозги суть суровой правды бытия.       - Я не хочу другого, - медленно мотая головой, прошептал он, не спуская взгляда с оробевшего Гуськова, который, однако, не побоялся ответить:       - Валер, выпей валерьянки, а? Как друга тебя прошу. То ты хочешь, то теперь не хочешь – я из-за этого совсем перестал тебя понимать.       Харламов медленно сел и послушно взял кружку. Отхлебнув из неё, он снова уставился на товарища.       - А чего тут непонятного? - уже более спокойно произнёс он. – Разве людям не свойственно иногда ошибаться в своём выборе? Ты что, так и не понял, что произошло? Мы поменялись с ним ролями. Сначала он был на высоте, а меня втаптывал в грязь, а теперь его самого с грязью смешали. И не за какие-нибудь провинности, а за правду. Видишь, как бывает в жизни, Гусь? Нам кажется, что, когда мы на пике успеха и славы, нас будут вечно носить на руках, но чуть что – и тебя, неугодного, роняют, прямо в грязь, да ещё и ногами в эту самую грязь втаптывают так, что не отмоешься. Вот мы и поняли сегодня, каково быть в шкуре друг друга. И совсем не рад я оказался, когда увидел его в этой грязи. Ну а методы воспитания могут разниться, как кнут и пряник. Просто тот, кто выбирает только пряник – неправ, а кто кнут – неправ вдвойне. Мне плевать, что по этому поводу думает петух Балашов и его куриный комитет, как говорит наш тренер. Сталинист Тарасов или нет, но если его методика приносит плоды, позволяя нам побеждать более сильного соперника, значит, баланс кнута и пряника найден. Нам не на что жаловаться, Гусь. Так какого хера ты мыслишь сейчас, как эти самодуры из спорткомитета? Или ты был готов проиграть «Спартаку» и вместе с ними прогнуться под генсека?       - Я считаю, что нужно было всё же доиграть как минимум, - невозмутимо ответил Гуськов. – Я б им столько шайб заколотил, что наш уважаемый Леонид Ильич поперхнулся с перепугу своими очками – а заодно и нашими, которые на табло.       Харламов усмехнулся.       - Ну да, а после каждого гола нам обнуляли бы счёт.       - Ну вот так бы все и поняли, что матч куплен! – раскинул руки товарищ. – И тогда, по крайней мере, болельщики были бы на нашей стороне и не рвались Тарасова линчевать!       - Знаешь, я больше не хочу говорить о том, чего назад всё равно не воротишь, - подавленно буркнул Валера. Голова его вновь поникла, а пальцы рук сцепились в замок. – Давай просто молча тут посидим, иначе я снова сорвусь и разнесу тут всё к чёртовой бабушке.       - Хорошая идея, - согласился Гуськов. – А ещё лучше – прикорнуть где-нибудь до утра.       - Я не засну, и не надейся.       - Знаешь, я, наверное, тоже, - сознался товарищ. – Но всё-таки советую переместиться вон в те удобные кресла в коридоре.       В больнице было тихо, очень тихо, и это немного пугало парней. Всё-таки небольшое оживление поспособствовало бы успокоению и прогнало сон. Поэтому Гусь уже через пару часов заснул, развалившись в кресле, а Харламов отвлекал себя от объятий Морфея тревожными думами. Пару раз мимо прошла та самая Вера Павловна с ободряющей улыбкой, только эта улыбка отчего-то вызвала у Валеры мурашки, которые пробежали вдоль позвоночника, заставив хоккеиста передёрнуться. Из недр памяти вдруг совершенно некстати выплыла информация медицинского характера касательно спинного мозга. Где он мог про это читать, и, главное, с какими целями? Может, в детстве? Там было что-то про последствия, про паралич и длительное восстановление, а также про то, что советская медицина пока не способна спасать пациентов с такими травмами так, как это делают за рубежом. Но сейчас, как ни странно, эти факты не пугали его, словно он был уверен, что в случае с Тарасовым врачи выложатся на все двести и не позволят перечеркнуть жизнь и карьеру известного тренера. Ни в инвалидной коляске, ни тем более в гробу Валерий Тарасова не представлял.       Утешившись этой хрупкой надеждой, он и сам не заметил, как заснул, и во сне вновь оказался на льду в окружении сборной. На его голову было зачем-то надето жестяное ведро, и кто-то то и дело лупил со всей дури по ведру клюшкой. Голова гудела и болела, ни двигаться, ни говорить он не мог, словно тот самый паралич сразил хоккеиста. К тому же, ноги в коньках разъезжались, будто он разучился кататься, но сквозь ведро Харламов, будто телепат, видел товарищей, которые спокойно тренировались. И тут сбоку раздался громкий голос Тарасова:       - Тебе не больно, Харламов?       Точно так же он кричал и наяву, вот только тогда это был не вопрос, а утверждение. Тренер давал ему установку, словно гипнотизёр, а сейчас он просто спрашивал.       «Ещё как больно, перестаньте же долбить меня клюшкой!» - хотелось крикнуть Харламову, но язык не подчинялся ему. И тут ноги разъехались окончательно, и он шмякнулся об лёд.       Открыв глаза, Валерий обнаружил, что свалился с кресла. Поднявшись, он увидел, что Гусь по-прежнему спит, а в конце коридора из окна льётся утренний свет.       - Сколько времени? Гусь, просыпайся! – растолкал он товарища.       - Ну чего тебе? – сонно пробормотал тот и разлепил глаза. – Я не знаю, забыл надеть часы…       - Давай за мной! – бросил Харламов и со всех ног помчался к лестнице, ведущей вниз, в приёмный покой.       - Ну куда тебя несёт, а? – пыхтел бегущий следом Гуськов. – Нам же сказали ждать тут.       Харламов не ответил. Спустившись в приёмный покой, они застали там заплаканную женщину и девушку примерно одних с Валерием лет. Друзья сразу поняли, кто это.       - Что вам сказали? – подскочил к ним Харламов.       - А вы кто? – подняла взгляд женщина.       - Что вы к ним пристали? – послышался знакомый голос. – Я же сказала ждать в буфете, а сюда больше не соваться!       Харламов и Гуськов не успели опомниться, как их настойчиво подхватили под руки и оттащили в сторону.       - С добрым утром, малыши!       Напротив них стояла Вера Павловна с весьма недовольным видом.       - Простите, - повинился Валера. – Просто мы подумали, что нам не хотят сообщать…       - О чём сообщать? – медсестра вздохнула, закатив глаза. – Я же вам вчера сказала, и остальным тоже: ближе к полудню, или сразу после полудня, а сейчас семь утра.       - Так он выжил? – просиял Харламов. Вера Павловна уставилась на него, как на идиота.       - А ты что, надеялся на обратное? Уж я бы вам сообщила, если б он коньки отбросил этой ночью, так что вы бы там так сладко не сопели в казённых креслах.       - Всё, мы поняли, поняли, спасибо! – чмокнул её в пухлую щёку Валера, а затем обнял Гуся. Улыбка счастья не сходила с его лица. – Это мы и желали услышать… А где его палата? Можно к нему?       Взгляд медсестры вновь посуровел.       - Сразу видно, ни разу под скальпель не ложились, спортсмены… Какая палата? В реанимации он, на ИВЛ и под капельницей. Его из комы пришлось вытаскивать прямо во время операции. Больше я вам ничего не скажу, иначе вас самих придётся спасать. Хотите подробностей – дождитесь вечера, когда придёт хирург, который его оперировал.       - А что там с мозгом-то? Ну этим, который в спине? – напомнил Гусь.       - Я думала, вы сами догадаетесь с моих слов, - вздохнула медсестра. – Плохо с ним, очень плохо, раз в кому изволил впасть. Скажите спасибо, что не клиническая смерть, иначе б точно не спасли. Да и крови он потерял достаточно, я уж не говорю об ушибах и переломах. Вы машину его видели? А мне показали фотокарточку. Восстановлению не подлежит. Последнее относится и к вашему тренеру, только пока под знаком вопроса.       Она удалилась, после чего Гуськов с усмешкой протянул:       - Да-а, добрая женщина… Эй, Валер, ты куда?       Его товарищ убегал вперёд по коридору, который вёл в отделение реанимации.       - Нет уж дудки, Гусь! Я нужен ему именно сейчас!