Тебе не больно...

      Каким-то чудом им на пути в реанимацию не встретилось ни одного врача, и вскоре оба хоккеиста остановились возле распашных полупрозрачных дверей.       - Должно быть, здесь, - дрожащим от волнения голосом прошептал Валера и протянул руку к дверям. – Как же мне страшно входить туда…       - Так давай не будем входить, - предложил товарищ, то и дело испуганно озираясь по сторонам. – На нас ведь даже белых халатов нет и бахил… Занесём инфекцию…       - Пойми, Гусь, - возразил Харламов. – Я поверю, что его жизни ничто не угрожает, только если увижу это воочию. Пошли.       Переступив порог, оба парня не сделали больше ни шага. Просторное помещение на шесть коек, заставленное оборудованием, пустовало, не считая двух занятых мест. И оба лежавших на койках пациента были настолько опутаны многочисленными трубками и прочими приборами, что отличить их друг от друга было невозможно. Тем не менее, Харламов и Гуськов, переглянувшись, бросились туда.       - Ну что, он или не он? – спустя несколько секунд бросил Валера склонившемуся над вторым пациентом другу.       - Не пойму, - пробормотал тот. – Волосы вроде похожи – тёмные. А у тебя?       Валера почесал затылок.       - Тоже не понимаю. Не видно за этой дурацкой кислородной маской… Попробую веки ему приподнять. Ты, кстати, то же самое сделай.       Они одновременно прикоснулись к глазам лежавших, и спустя мгновенье Гусь воскликнул:       - У этого серые глаза, значит, твой - это…       - Анатолий Владимирович, миленький… - рухнув на колени, Харламов позволил пролиться вновь набежавшим слезам. – Золото вы наше хоккейное… За что вас так Бог наказал?!.       Гуськов бросился к другу, с жалостью взглянув на Тарасова.       - Неужели и вправду он?       Схватив правую руку тренера, Валерий так и не поцеловал её, не прижался щекой, как хотел. Вместо этого он резко отстранился, метнув взгляд на товарища, и ещё сильнее стал всхлипывать.       - Гусь, она… холодная, как лёд…       Гуськов зашёл сзади и начал поглаживать друга по спине.       - Валер, возьми себя в руки, а его руку лучше оставь в покое. И вообще - не прикасайся к нему, вдруг он и вправду теперь парализован… Ну всё, ты увидел его, и приборы вон пикают, значит, всё в порядке, жить будет. Давай свалим отсюда побыстрее, а то нас сейчас…       - Я… никуда не пойду… - найдя в себе силы подняться, молодой хоккеист, утирая слёзы рукавом, склонился над едва видным за аппаратом ИВЛ лицом тренера. – Мне некуда идти, понимаешь? Я поклялся себе, что буду рядом, пока он не выйдет отсюда, или пока не…       - Что? – почти в панике зашипел Гусь, отреагировав вовсе не на то, чего не договорил товарищ. – Нас вот-вот застукают! Оставайся с ним, сколько хочешь, я только «за», но по другую сторону этих дверей. Здесь нам не место.       Но Харламов не слышал его причитаний. Он очень аккуратно, словно хрупкую драгоценность, заключил в ладони голову Тарасова и с нежностью поцеловал в макушку. Медленно провёл пальцами по коротким чёрным, почти как у него самого, волосам, и вздрогнул, когда одно из запястий нечаянно коснулось трубки подачи кислорода. Валера выпрямился и в отчаянии стиснул зубы, чтобы не закричать с досады и бессилия. Перед ним лежал другой Тарасов. Совсем не тот, каким его все привыкли видеть. То, что было сейчас вокруг его тела, абсолютно всё – уродовало тренера. Не подходили ему все эти трубки и провода, словно два несовместимых мира вдруг столкнулись. Не мог быть Тарасов таким беспомощным и безмолвным, он должен был орать, должен был бить своих игроков клюшкой, свистеть в свисток, спорить с коллегами, писать что-то в блокноте, зыркать своим пронизывающим до костей взглядом по лицам подопечных – короче говоря, быть собой, а не тем, кем он является сейчас – безвольным, бессловесным телом, нагоняющим совершенно иной страх, неэффективный страх, жуткий… Понятно, что сейчас он такой из-за действия наркоза, да к тому же пока не может самостоятельно дышать, но что-то подсказывало Валере, что это только начало. А потому он стоял сейчас перед ним, словно провинившийся школьник, виновный в срыве урока. Казалось, что он мог предотвратить эту аварию, если бы толпа пропустила вчера его к тренеру… Они уехали бы вместе в одной машине, и даже если б столкновение с грузовиком было неизбежным, лежали бы сейчас, по крайней мере, рядом друг с другом, или лежал бы только он, Харламов, и не в больнице, а в морге, героически закрыв тренера своим телом в момент столкновения. Но этого не случилось, и Тарасов отныне один в этой ватной пустоте. Семья его не в счёт, ведь поддержки он ждёт наверняка иной. Поэтому Харламов и не торопился уходить. Ему было необходимо во что бы то ни стало знать, что тренер чувствует присутствие своего любимого игрока, и это осознание придаёт ему сил в борьбе со смертью.       - Анатолий Владимирович, - тихо произнёс Валерий, уже без страха прикоснувшись к его руке. Встав на одно колено, он сжал тренерскую ладонь в своих, словно пытаясь согреть. Гусь молча жалел и товарища, и наставника, но сам был как на иголках: в любую минуту сюда могли войти.       - Анатолий Владимирович, - повторил Харламов, пытаясь через прикосновение к руке Тарасова дать ему почувствовать, что он здесь. – Вы меня слышите? Умоляю, услышьте! Услышьте и простите… за всё… За зубоскальство моё и грязные выражения, за нежелание выкладываться по полной на тренировках и матчах… И, наконец, за то, что вы сейчас здесь, ведь отчасти это моя вина. Я клянусь, что поставлю вас на ноги, чего бы мне это ни стоило, родной вы наш! А как поставлю – можете об меня хоть всю жизнь ноги вытирать, я это заслужил. Я уйду из хоккея по первому вашему требованию, уйду навсегда, и всё что угодно для вас сделаю, лишь бы вы поправились и жили, как прежде. И чтобы никакие Харламовы больше не лезли в вашу жизнь.       - Валер, ну ты чего, пошли уже, - робко шепнул Гуськов, взяв друга за плечо. – Поднимайся, он всё понял… наверное.       - Сейчас, - руки хоккеиста неохотно выпустили заметно потеплевшую ладонь Тарасова, и Харламов поднялся. Слёз уже не было. Он выговорился, выстрадал боль, и по крайней мере до вечера не ожидал возвращения тревожных ощущений.       - Помните, вы негласно обещали не сдаваться, - бросил он напоследок любимому тренеру, и, развернувшись, вышел вслед за Гусем.       Когда за ними захлопнулась дверь, веки Тарасова дрогнули, а показания приборов зафиксировали положительную динамику в мозговой активности, которая, впрочем, совсем на мизер сдвинулась с критической точки. И всё-таки это была первая, пусть и совсем маленькая, но победа. Первая победа на том огромном пути, который ещё предстояло пройти ему и Харламову в битве за жизнь.       - Знаешь, Гусь, - говорил Валера, выходя из здания больницы. – Раз уж мне стало легче, я, пожалуй, встречусь с родителями и помирюсь с мамой. Заодно и денег у них попрошу. Представь: скинемся всей командой, плюс каждый из игроков ещё и родню подключит, это ж какое подспорье в денежном отношении! Купим нашему тренеру все необходимые препараты – и плевать, что большинство из них есть в больнице. Мы купим лекарства получше, и даже из-за рубежа закажем, не отказываясь и от отечественных. А ещё подарки будем дарить ему каждый день от нас от всех… Да, и пока он в больнице, я не смогу играть ни за ЦСКА, ни за сборную. Так и скажи тому, кого назначат на замену Тарасову, ты понял, Гусь?       - Насчёт денег ты, конечно, хорошо придумал, - похвалил Гуськов. – Но вот что на твой вынужденный отпуск по уходу за Тарасовым скажет новый тренер? Боюсь, он не так тебя поймёт.       - Почему не так? А как? – покосился на друга Харламов.       - Ну… ты не забывай, что у Тарасова есть жена и дочка, за ним есть кому ухаживать.       - Какой же ты противный иногда, Гусь, - недовольно бросил Валера. – Неужели ты думаешь, что мне кто-то способен запретить быть с ним только потому, что я ему не родственник?       - Ну-у, вообще-то… - начал было товарищ, но так и не закончил свою мысль.       - Молчи, Гусь, молчи! Я, кажется, нашёл выход! – как-то даже чересчур взволнованно воскликнул Харламов. – Раз с Ирой всё кончено, приударю-ка я за дочкой Анатолия Владимировича. А там, глядишь, и до свадьбы недалеко. Вот и родственниками станем!       - Ты сделаешь… что? – Гуськов даже остановился, выпучив глаза на Валерия.       - Да пошутил я, успокойся, - ответил Харламов, улыбнувшись. – Возвращайся в больницу и позвони всем нашим, расскажи про нашу сегодняшнюю вылазку и организуй сбор средств. А я постараюсь подъехать как можно скорее, и с деньгами. Врачи пусть составят список нужных лекарств.       Поймав такси, Валера уехал домой, но ещё в машине понял, что совсем не хочет возвращаться в родные пенаты, потому что не представлял, как помириться с матерью. Может, спеть песню? Её любимую, на испанском, да под гитару? А что, это вариант. На безрыбье и рак - рыба. Они, наверное, уже в курсе насчёт аварии, а значит, не откажут заслуженному мастеру спорта, столько раз радовавшего их своими голами.       И пока он ехал, ещё кое-что не давало ему покоя. Эта чрезмерная привязанность к тренеру… Что, если ту незримую границу, которая у приличных людей всегда стояла на замке, он уже перешёл? Что, если Тарасов для него теперь больше, чем просто тренер, просто он, Харламов, этого пока не понял, или не желал понимать, обманывая себя? Почему он столь страстно хотел сегодня увидеть его, наплевав на священные часы послеоперационного периода и стены реанимации? Мимолётная ли это глупость, вызванная переживаниями, либо ещё что-то? Внезапно Валерия словно током ударило, и он понял, что именно чувствует к тренеру.       «Нет, это не со мной происходит, - подумал он. – Нет, это неправда!» – хотелось кричать со стыда и страха. Мысли в бешеном ритме носились в голове, и их поток было невозможно остановить. И чтобы отвлечь себя хотя бы чуть-чуть, Харламов стал глядеть в окно автомобиля. «Если не получится избавиться от этих дрянных мыслей, или, не дай Бог, поступков, или если Тарасов не выживет – тогда я уйду из хоккея и стану, как и подсказывал Балашов, таксистом. Только бы не позорить себя и других этим аморальным, запретным влечением. Нет, никогда, ни за что на свете я не признаюсь в этом никому!»       Но он ещё не знал, насколько слаб окажется под натиском собственных желаний, в которые так стремительно и незаметно переросла обычная преданность – по-видимому, слишком сильная, чтобы оставаться одной лишь преданностью. И толчком к сей метаморфозе послужила беда, ещё крепче связав воедино две судьбы, и два слишком разных характера, чтобы можно было представить их вместе. И тут уже блестяще сработала другая аксиома – о притяжении противоположностей.