Тебе не больно...

      Что и говорить, примирение с родителями получилось скорым и трогательным. Они уже знали о том, что случилось с Тарасовым, но переживали только за Валеру, опасаясь за его душевное равновесие. Он же, как заботливый сын, поспешил успокоить мать, отца и сестру, клятвенно заверив, что держит себя в руках и надеется только на благополучный исход.       Когда речь зашла о деньгах на помощь Тарасову, родители не поскупились отдать свои накопления, понимая, что сын может обидеться и снова уйти, да и загладить вину за навязчивый визит к тренеру со своим пирогом Бегонии было просто необходимо. Поблагодарив за помощь, Валерий засобирался обратно в больницу. День клонился к закату, но Харламов хотел провести эту ночь возле тренера, если разрешат. Ну а если нет – всё равно останется там. Но сперва он решил заскочить в свою старую-новую квартиру, которую теперь надо было вернуть Федерации хоккея или продать, смотря как решит Балашов.       Но не успел Валерий переступить порог, как в глубине коридора зазвонил телефон. Предположив, что это Гусь, он не ошибся.       - Ну что там, какие новости?       - Да говорят, что вроде очнулся, Валер, только…       - Что «только»? – радость на лице Харламова тут же исчезла, а в трубке воцарилось молчание.       - Говори всю правду, Гусь, не надо меня щадить! – нетерпеливо потребовал друг. – Мы уже пережили самые страшные часы, так что нечего тут…       - Валер, он не сможет ходить, - наконец, прозвучал ответ. – И, по всей видимости, никогда…       - Как никогда? – нервно сглотнув, Харламов ухватился за телефонный провод и сильнее прижал к уху трубку, полагая, что ослышался.       - Извини, Валера, но тот самый хирург, о котором упоминала Вера Павловна, сказал мне об этом только что. Там жена и дочь сейчас с ним, рыдают…       - Почему он не сможет ходить??? – рявкнул Харламов. – И почему именно этот хирург у них истина в последней инстанции? Пусть найдут другого, ты слышишь?       - Успокойся ты, ну… - Гуськов на том конце провода не знал, что ответить. – Пойми, Валер, другой врач, и пятый, и десятый скажут то же самое. Я не разбираюсь в их терминах, но когда мне показали снимки и объяснили на их примере более доходчиво, пришлось поверить. В общем, наши худшие опасения подтвердились: спинной мозг оказался повреждён настолько, что ноги нашего тренера, можно сказать, отныне не в его власти. Врач сказал про паралич, но обратимый он или нет, ответить не может. «Скорее всего – нет» - так он и сказал. В общем, Анатолию Владимировичу придётся забыть и о нас, и о своей карьере.       Харламов долго не отвечал товарищу. Он просто стоял, уставившись в никуда, стараясь не впасть в неконтролируемую ярость. Гусь молча ждал ответа, понимая, что не так-то просто сейчас его другу принять эти слова.       - Я сейчас приеду, жди, - это было всё, что услышал Гуськов.       Как ни хотелось сейчас Валере рвать и метать от отчаяния, но он не собирался сдаваться. Нервы были натянуты, как струна, но он всё же сел за руль своей новенькой «Волги». Единственным утешением для него сейчас было лишь то, что приговор врачей оказался неоднозначным. Пусть его посчитают безумцем, пусть начнут насмехаться и показывать пальцем. Пусть даже семья тренера запретит ему всякие контакты с больным, он всё равно будет бороться, он найдёт способ поставить на ноги того, ради которого побеждает и будет побеждать. И неважно, сколько времени на это потребуется. Деньги есть, стремление тоже. А если нет иных препятствий, можно и нужно бороться.       Машина мчалась по вечерней Москве. Валерий вёл уверенно и сосредоточенно, но едва держал себя в руках от горя. Вдруг сзади кто-то стал настойчиво сигналить. Подумав, что человек спешит, Харламов перестроился в другой ряд, но странный тип в чёрной «Волге» не унимался. Тогда Валерий решил прижаться к обочине. «Волга» обогнала его и остановилась. Взглянув на номера на бампере машины, Харламов хлопнул себя по лбу: да это же автомобиль Балашова! А вот и он сам.       Не хотелось хоккеисту даже показываться на глаза этому подстрекателю, но высокое начальство есть высокое начальство, к тому же, если Балашов так упорно пытался остановить его, стало быть, снова наметилось какое-то неотложное дело. Либо очередная попытка сплести вокруг молодого игрока свою липкую сеть интриг.       Харламов вышел из машины.       - Добрый вечер, Валерий Борисович! – поприветствовал Балашов.       - Не для меня, - буркнул Валерий.       Куратор сделал вид, что не услышал.       - А я вот увидел вас и решил: дай, думаю, потолкую.       - О чём? – безо всякого интереса отозвался Харламов. – Я вообще-то спешу.       - Сейчас-сейчас, - заторопился Балашов. – Наверное, вы в курсе, что случилось вчера? И теперь-то уж точно определились с выбором?       - Каким ещё выбором? – недружелюбно уставился на него Валерий.       - А, так вы не знаете? – Балашов усмехнулся. – Тарасова вашего сняли с поста тренера. Видите, как всё удачно разрешилось. Да ещё и авария эта… Распсиховался, самодур, уехал с глаз долой, как последний трус, только его и видели. По заслугам и расплата. А трусы у нас что? Правильно: не играют в хоккей. Видите, есть Бог на свете, да простит меня партия. И машина его всмятку, и сам он… Подохнет, зуб даю, с такими-то травмами. И поделом.       Харламов молча стоял и смотрел. Он не знал, на что ему первее реагировать: на весть об увольнении Тарасова, или на грязные словечки Балашова. Валерию так хотелось дать ему в челюсть, чтобы вышеупомянутый зуб покинул её пределы, но ради тренера сдержал свои порывы. Анатолий Владимирович не хотел бы, чтобы один из его игроков впустую ввязывался в конфликты и выбивал зубы не сопернику во время матча, а начальству, пусть даже столь мерзкому. Поэтому он просто плюнул под ноги Балашову и бросил ему в лицо:       - Ну тогда и я трус. Потому что не выйду на лёд, пока Анатолий Владимирович не будет восстановлен на этом посту.       Куратор непонимающе склонил голову.       - Валерий Борисович, я не ослышался? Вы уходите из хоккея?       Харламов развернулся и взялся за дверцу «Волги», собираясь сесть в салон. Балашов сделал шаг в сторону машины.       - Помилуйте, голубчик! Что вы такое говорите? Как же мы без вас?       Валерий резко обернулся.       - Значит, без Тарасова вы можете, а без меня нет? И чем же я ценнее его?       - Увольте, Валерий Борисович… - начал было Балашов.       - С радостью, если бы были на то полномочия, - процедил Харламов.       - Вы самородок, - пояснил куратор. – Вы молодой, перспективный игрок и уже доказали, чего стоите, а Тарасов уже вне игры, он поплатился за свои жуткие методы воспитания и в лучшем случае останется инвалидом. Вот пусть и сидит дома, в хоккее ему не место. А всё потому, что не надо было расстраивать Леонида Ильича.       - Инвалид, говорите? – с нескрываемой злобой парировал Харламов, резко обернувшись. - Если б этот «инвалид» не взял меня в команду, не увидел этой вашей перспективы, хрен бы вы сейчас передо мной соловьём заливались! Пусть я трус в ваших глазах, зато не предатель в глазах Тарасова. А вы для меня никто, ясно? Стало быть, мне нечего беспокоиться за свою репутацию. Я не вернусь в хоккей, пока не вернётся Анатолий Владимирович, которого я, кстати сказать, поставлю на ноги вопреки всему. Мне плевать, что вы обо мне сейчас думаете. Летите в Канаду, или куда вы там всё собираетесь, но без меня, ясно?       Он сел в салон и завёл мотор.       - А ну вылезайте! – вдруг вскричал Балашов и буквально выдернул его из машины. – Я не позволю так с собой разговаривать! Что вы о себе возомнили? Завтра же со всей сборной на тренировку с новым тренером!       - Вот сборной это и скажите! – заставив Балашова отпустить его руки, рявкнул Харламов.       - Ключи от машины и квартиры, быстро, - уже спокойнее потребовал куратор. – Будете знать, как мне перечить.       Харламов глубоко вздохнул, молча заглушил мотор и положил в ладонь Балашова указанные ключи. Затем обошёл «Волгу» и молча продолжил свой путь пешком.       - Наш разговор не окончен, молодой человек! – орал вслед Балашов. – Я найду на вас управу и заставлю играть! Не сомневайтесь!       Но Валерий за шумом машин его уже не слышал.