Тебе не больно...

      Валерий добрался до больницы, когда было уже почти за полночь. Быстро нашёл Гуся, которому и сообщил всё, что услышал от Балашова.       - Как сняли? – удивился друг. – А как же мы будем играть?       - Так же, как и раньше играли, - утешил Харламов. – У них на Тарасове свет клином не сошёлся. Найдут кого поставить взамен. Ты лучше скажи, можно его навестить, или семья не позволяет?       - Наверное, можно, - пожал плечами Гуськов. – Они поплакали и уехали ночевать домой. Анатолий Владимирович, по словам врачей, уже отошёл от наркоза, но сейчас, должно быть, спит… Да, и деньги я с ребят собрал, и список лекарств мне написали.       - Отлично, - Харламов вымученно улыбнулся. – Ну а теперь, Гусь, если не возражаешь, заночуем здесь. Но прежде проведаем Анато…       - Не, Валер, я лучше домой, - возразил тот. – Ты не подумай чего, но ведь тренировку никто не отменял. А ты сам сказал, что им без разницы, какой у команды тренер… И что сам ты не будешь играть, пока, ну, не поправится наш бывший…       Последнее слово резануло слух Валерию, но Гусь был прав. Так ведь может дойти до того, что вся сборная объявит бойкот из-за солидарности с ним. Кому тогда играть с канадцами? К тому же, они пока не набрали достаточно очков, чтобы этот знаковый матч состоялся. А симпатия к Тарасову – это его личные заморочки, и никакая солидарность не стоит того, чтобы всей командой уходить из хоккея на радость Балашову. Этот старый козёл не дождётся от них ничего подобного. Да и Анатолий Владимирович не одобрил бы таких решений от команды. Зря он их тренировал, что ли? Поэтому Харламов хлопнул друга по плечу и произнёс:       - Я понимаю, Гусь. Иди домой. Отныне я один тяну эту ношу, которая лишь мне и предназначалась.       - Ты это… держись, - обеспокоенно попросил Гуськов. – И не думай обижаться на меня и ребят. Мы будем приходить к вам после тренировок по очереди.       - Я и не собирался, - улыбнулся Валера.       Уже уходя, Гуськов обернулся.       - Только ты ему про увольнение не говори!       Харламов кивнул.       Разыскав Веру Павловну, хоккеист засыпал её расспросами.       - Сейчас, касатик, сейчас, - нетерпеливо отмахнулась медсестра. – Ну конечно же, он знает, что ноги парализованы – он же не чувствует их. А про то, что его сняли, правильно, молчи. Я проведу тебя к нему, но только на пятнадцать минут. А потом…       - Я вообще-то на всю ночь, - кашлянув, перебил её Валера.       Вера Павловна остановилась и даже всплеснула руками.       - Ну здрасьте-приехали. У нас что, табличка «Гостиница» на входе висит?       - Но я волнуюсь, - возразил Харламов. – Понимаете?..       - Понимаю, - с готовностью кивнула женщина. – Всё понимаю, а вот ты – нет. Даже родня его уехала, чтобы не волновать своим присутствием, но ты не из таких, верно? Если так и не понял, поясню: сейчас у него сложный период. Он узнал о том, что не сможет ходить. Препараты глушат его волю, дабы избежать шока. Волнение для него губительно, а тут ты. Вряд ли он обрадуется тебе.       - Это почему? – спросил в недоумении Харламов.       - А сам-то как думаешь? – вопросом на вопрос ответила медсестра. – Отныне он беспомощен, бессилен. Он начнёт стыдиться своих увечий, не захочет, чтобы его видели таким. Так что не вздумай говорить, как тебе его жаль, пока он сам не разрешит себя пожалеть. Не наноси новых ударов по его самолюбию.       - Хорошо, не буду, - поклялся Валера. – Просто молча посижу рядом все эти пятнадцать минут.       - Ну вот и умница, - похвалила Вера Павловна.       Они остановились перед одной из палат, куда сегодня перевели Тарасова. С замиранием сердца Харламов шагнул за порог.       - Ну, удачи тебе, - шепнула медсестра, закрывая за ним дверь.       Тарасову выделили одноместную палату, и сейчас он лежал совершенно один, по-прежнему подключённый к аппарату ИВЛ. Ему, по словам медсестры, пока было трудно дышать самостоятельно, и на аппарате, да и вообще на этой койке он пролежит ещё как минимум пару недель, пока не срастутся переломы и швы, и только тогда его можно будет в первый раз усадить в инвалидную коляску. А восстановление от последствий травм, в частности, спинного мозга, могло растянуться на пару лет. Так что самый сложный период у Тарасова был ещё впереди.       Валерий замер, когда понял, что тёмные глаза тренера открыты и глядят прямо на него. За кислородной маской почти не было видно лица, и только левая рука, покрытая порослью чёрных волос, неподвижно лежала поверх одеяла, подсоединённая к капельнице. Тарасов смотрел, почти не моргая, и, возможно, был удивлён появлением именно Харламова вместо кого-то другого.       Пытаясь справиться с волнением, Валера в один миг оказался возле койки. Сердце бешено стучало – то ли от радости, то ли от тревоги. Он нащупал рукой позади себя табурет и медленно сел, не сводя с тренера глаз. Должно быть, жалкий вид был у хоккеиста, потому что Тарасов закрыл глаза и медленно, с трудом отвернул голову к окну.       «Стыдится», - мелькнуло в голове у Харламова.       - Анатолий Владимирович, если б я знал… - начал Харламов и не договорил. «Нет, не то, ведь сказали же – не показывать жалость. А зачем тогда я здесь? Ведь он нуждается во мне».       - Я не оставлю вас, слышите? – произнёс он после недолгого молчания. – Я всегда буду рядом. Вас никто не записывал в инвалиды, и в хоккей вы обязательно вернётесь.       Он подсел поближе, чтобы достать до свободной от трубок правой руки, перевязанной выше предплечья. Кое-где на бинтах проступали пятна крови.       Так же, как и в прошлый раз, Харламов сжал его ладонь в своей. Тренер не поворачивал головы и не открывал глаз. Он мог бы, наверное, ответить своему «Чебаркулю», если б не воздуховодная трубка в гортани, но вряд ли нашёл бы нужные слова. Они оба не знали, зачем вообще нужно что-то говорить. Тут и без слов всё было понятно.       Молча поглаживая ладонь Тарасова, Харламов смотрел ему в затылок, безмолвно умоляя, чтобы тренер повернулся и вновь взглянул на него. Но тот не шевелился. И Валерий начал ощущать, что вот-вот заплачет от обиды.       Когда тренер услышал тихие всхлипы своего игрока, плачущего, словно ребёнок, и почувствовал, как тот уткнулся головой в его ладонь, принял решение сдаться. До сего момента Тарасов не верил, что Харламов пришёл сюда не из одной только вежливости. Повернув голову, тренер увидел искренние слёзы молодого нападающего и понял, что не формальность, а сердце привело его сюда. Привело, чтобы разделить боль своего тренера, показать себя неравнодушным к чужому несчастью, поддержать и укрепить в пострадавшем надежду.       Пальцы тренера коснулись копны чёрных волос выше валериного лба, медленно проведя по ним. Это простое, казалось бы, движение, вытянуло из Тарасова все имеющиеся силы, и вскоре его рука упала на простыню.       Валерий вскинул глаза. Тренер печально смотрел на него, словно пытаясь сказать этим взглядом: «Ну что же ты плачешь, Чебаркуль, как девчонка? Веселее, ты в хоккее! А я уже нет…»       Прикосновение тренера не успокоило Харламова, скорее наоборот: слёзы хлынули сильнее. Он вдруг рывком вскочил и, не помня себя от нежности, как и вчера, заключил в объятья голову Тарасова, и стал без конца целовать его в глаза, переносицу, виски, шею. А в мыслях без конца вертелась фраза: «К чёрту всё, к чёрту, к чёрту!» Сейчас он хотел лишь одного: преклонения перед этим великим человеком, попавшим в беду. Словно бешеный, изголодавшийся по любви зверь, он настойчиво, но при этом крайне бережно покрывал поцелуями лицо того, кого обожал до умопомрачения, зарывался пальцами в пропахшие больницей чёрные волосы, быстро, судорожно гладил по накрытой одеялом груди тренера, плакал, роняя слёзы, и никак не мог успокоиться. Он не мог остановиться, и никто не мог его остановить. Его порывистые ласки слегка пугали Тарасова, но тренер покорно сносил их, понимая, что не может никуда деться, и ощущал к Валере те же чувства. И если бы не душевные и физические травмы, трубка в горле и ужасная слабость, он обнял бы своего преданного Валеру и точно так же расцеловал. А ещё он теперь очень хотел улыбнуться.       Вскоре тактильная нежность сменилась словесной: Харламов уже не мог сдерживать рвущиеся наружу признания. Утирая слёзы, он прислонился к груди тренера и, дрожа всем телом, зашептал:       - Я люблю вас, люблю, люблю… И буду защищать, всеми силами защищать, как детей бы своих защищал, как Родину…       Слегка перефразированные фразы собственных реплик Тарасов уже не мог слушать спокойно. Из уголка его глаза выкатилась слеза. Он смотрел в потолок и молча плакал.       - Вам не больно… не больно… - повторял Харламов, как заклинание. Ещё одна тренерская фраза, ещё одна волна сближения двоих. – Вам больше никогда не будет больно, я обещаю…       Спустя пару минут в палату заглянула Вера Павловна. К этому времени Валера молча сидел на табурете.       - Ну всё, выходи, - заторопила она. – Пациенту нужен покой и сон. И сам спать иди, я тебе в ординаторской приготовила местечко.       Харламов молча поднялся и вышел, но в дверях обернулся. Он видел слезу на лице тренера. Это было то, чего он так ждал от сегодняшнего посещения, и это было дороже тысячи слов. Отныне Тарасов поверил в него и принял его помощь.       Утром Харламов поговорил с лечащим хирургом. К сожалению, врач не разделял его энтузиазма и, объяснив степень серьёзности травм пациента, не разрешил хоккеисту быть одним из тех, кто будет ухаживать за Тарасовым. Валера предполагал такой исход, поэтому был рад и тому, что ему хотя бы разрешили навещать тренера раз в неделю. Кроме того, Харламов передумал насчёт тренировок. Вчерашний взгляд Тарасова, полный надежды, вызывал в нём чувство стыда за свой эгоизм. Решив, что пока отложит уход из хоккея, Валера поспешил домой, чтобы захватить форму для сегодняшней тренировки. Анатолий Владимирович всю жизнь мечтал, чтобы его подопечные сыграли с канадцами, и номер семнадцатый просто не мог разрушить эту мечту. Пусть и с другим тренером, но они добудут путёвку в эту игру, и обязательно заколотят этим канадцам по самое не могу. И чтобы порадовать тренера, и чтобы доказать всему миру, чей хоккей самый лучший. А с выигрыша можно и на Швейцарию посягнуть. Не зря же Гусь рассказывал, как здорово там умеют ставить на ноги советских спортсменов. Вот и Тарасова поставят. И неважно, сколько на это уйдёт времени. Эти две цели – победить и вернуть тренера к полноценной жизни – стали основополагающими. Тем, к чему Валерий отныне стремился.       Вернувшись домой, он под настойчивые просьбы матери наскоро перекусил, так как уже опаздывал на тренировку, но когда взялся за ручку входной двери, увидел на тумбочке раскрытый номер «Огонька». На развороте красовалась фотография их сборной вместе с Тарасовым.       - Пап! – крикнул Валера из прихожей. – Тебе уже не нужен этот журнал?       Из комнаты раздался голос отца:       - Нет, сынок, забирай, это старый номер.       Взяв журнал, Харламов на минуту заскочил к себе в комнату, взял ножницы и аккуратно вырезал изображение тренера. Затем сложил кусочек пополам и положил в нагрудный карман рубашки. А свой замызганный «талисман удачи» снял с шеи и оставил дома, потому что теперь приобрёл куда более сильный оберег, имя которому Тарасов.