Миники

Шумный рынок. Весьма узкие улочки, заставленные столами, ломящимися от рыбы, мяса, куры, овощей, спрятанных от сурового холода страны под сырыми подстилками, и иное множества всяких продуктов; пёстрые палатки, виды которых поражали взгляды немногочисленных туристов блеском серебряных украшений, драгоценных камней в серьгах, шелка тканей и роскошью различного пушного меха. Из каждой такой палатки выглядывал торговец: тучная баба в расписном, ярком платке или мужик в огромных валенках и лёгком, поношенном тулупе. Молодые же парни впаривали всем лапти «на лето» и бочки солёных огурцов очень быстро, не стоя на месте, так что ты сам понять не мог, зачем тебе так много солений; девки с румяными от мороза аж да яркой красноты щеками, блескучими глазами и толстыми, крепкими косами, подвязывали не самого лучшего качества шубки свои и с ласковым, звонким голосом оставляли в сердце не только образ милой славянки, но и в руках корзину казалось ненужной тебе пряжи или вышивных кисетов. Вообще, рынок этот, несмотря на разнообразие товаров и лиц — от трудящихся с замерами портных, у которых то и дело падала в сугробы измерительная лента, до пьяных весельчиков с балалайкой в руках и громкой, бредовой песней в горле, рынок этот был не самым «элитным», как бы сказали это на новомодном языке. Другими словами, здесь закупались обычно проезжающие со службы или на неё юнкеры, слуги мелких помещиков, крестьянские дети бегали, выпрашивая монетку-другую и иногда лишь мелькали пышные дамские платья и шубы, на которые можно было бы повешать ярлык «вещь средней цены, купленная лет пять назад». Между людьми ловко промелькнули две меховые большие шапки. Быстро бежали по каменной дорожке отличнейшие, тёплые валенки, видно, что новые, и за ними поспевали, очень громко стуча, подкованные, чёрные сапожки, масенькие, но очень строгие, красивые, утончённые. Чуть ли не распихивая всех людей от себя, дети бежали так быстро, словно за ними стая волков. Точнее даже один, более рослый и румяный, разгорячённый, с шапкой-ушанкой на одном боку и с расстёгнутым тулупчиком, стремительно тянул второго, по сравнению с ним малыша, но зато какого недовольного. С чёрного соболиного воротника его только снежинки слетали в лица людям, которых они уже пробежали. — Фух! Нам два с картошкой и один… и один ливерный! — Выкрикнул первый, чуть ли не всем телом напирая на прилавок пекаря. Как пахли пирожки! А хлеб какой хрустящий и тёплый ещё! — Девяносто, — Буркнул, лениво зевая, бородатый мужик, небрежно положив три пирожка в небольшой мешок. — Десять… Двадцать… Двадцать э… пять… Двадцать… Щас, — Второй мальчик принялся усиленно считать монеты на ладошке и выкладывать на прилавок по одной. Хорошо, что всем известен факт — пагубные привычки не влияют на умственные способности детей. — Мелочь, давай быстрее! Очередь мне тут держишь! — Гаркнул торговец, ожидая быстрой реакции ребёнка. — Чего?! — Поднимая лицо с золотистой моры на мужика, дитё устремило пурпурные, раздражённые глазища по центру лица его. Рядом стоящий мальчик глянул на брата испуганно, так что непослушные рыжие кудри тут же выбились из-под шапки, но уже обыденно. Привык. — Давай шустрее, говорю! Или вали, коли считать не обучен! — Да я тебя…! — Но броситься этой тщедушной, худенькой тушке на двухметрового крестьянина не дали другие сильные руки, подхватившие это невероятно нервное создание. — Что за шум, а драки нет? — Весёлый мужской голос заставил пекаря покраснеть и отпустить глаза в пол. — Виноват! — Тут же он поклонился, — Извините. Как же мог я знать, что-с… Глубокий синий цвет глаз в компании с той самой белой накидкой, красным шарфом и рыжими волосами, всегда устрашали. Однако, наверное, каждый честный и порядочный крестьянин знал, что Чаилд, Одиннадцатый из Предвестников Фатуи, никогда не сделает зла просто так. Да и он относился скорее к деревенским, добрым господам, чем к высшей, высокомерной элите общества. — Вот-вот! — Воскликнул ребёнок, показывая язык, сидя на плече. Уже прожитые пять лет научили его, что миром правят: положение (то есть чин), деньги и красота. — Заверните ещё с капустой один, — Он выложил отсчитанные деньги на прилавок и забрал покупку. — Ещё вон ту булочку! С сахаром, спасибо! — Лучезарно улыбнулся ребёнок, поправляя наконец шапку. Гордо улыбнувшись, он показал миру ямочки на щеках и целый рой веснушек, однако не очень явных, бледненьких. *** — Ты зачем на всех бросаешься? — Смеясь спросил Аякс, разворачивая конфету и протягивая её в спину неловко ковыляющему по сугробам мальчику. Тот упорно не поворачивался, видимо задумавшись и ничего не слыша, — Рэ-э-эн, — Растянул мужчина более громким голосом. Ребёнок обернулся без особого энтузиазма. — На, — Но конфету забрал. — А что он? Начал на меня… — Обижено фыркнул тот, в очередной раз поправляя волосы под шапкой. Конфета тут же оказалась за щекой, и он зажмурился от приятной сладости. Причина его возмущения была вполне обоснованной для него, как для господского ребёнка с кучей привилегий, предпочтений и игрушек в собственной комнате, которому никогда не грубил человек ниже него по сословию и который никогда не был на деревенском рынке. Вообще это маленькое создание с тонкими ручками и ножками концентрировало в себе больно много неприязни, высокомерия и злости. Наверное, у него был достойный пример для подражания. — Ы! Как вы медленно тащитесь! — Послышался передразнивающий голос второго ребёнка — Серафима. Противоположно брату, он был здоровым и крепким, да и к тому же простым душевно. Добрые сиреневато-серые глаза не давали ему выдать себя за будущего диктатора или другого человека с грозной должностью и кровавыми перчатками. Этим он точно был в отца. Даже внешние признаки голосили об этом: тут тебе и исконно рыжий ген Аякса, и здоровый румянец, скрывающий материнскую бледность, и простота словно сельского взгляда. Духовно он тоже был Тарталья: обострённое чувство справедливости, великодушие, тяга к ярким ощущениям и дракам, весьма детские взгляды на мир, что делало его вполне хорошеньким ребёнком сейчас и замечательным, честным господином в будущем. Если, конечно, ни одна черта характера матери не выскочит в нём. От неё в общем было немного. Разве что цвет глаз, иногда проницательный, хитрый взгляд и белоснежная прядь в яркой рыжине волос. — Если мы будем такими медленными, то пирожок для Дори остынет! Он терпеть не может холодное тесто! — Всё хлопотал мальчик. — Пирожок для Дори остынет, ыыы! — Передразнил его брат бесячим голосом и, высунув язык, состроил глупую рожу. Про Рэна… Про него можно долго спорить, чьего высокомерия в нём больше: материнского — роскошного, холодного и изящного, но такого же мерзкого, или отцовского — наигранного и истеричного, но в этих двух качествах прекрасного. Потом так же спорить и про грубость, и про внутривенную жестокость, и уже проявляющиеся мало-помалу черты безумия. Точного ответа вы не найдете, но после встречи с этим ребёнком, придёте к выводу — он взял самое плохое и больное, что было у его родителей и смешал в себе. А они серьёзно постарались, чтобы подарить миру такую малолетнюю мразь. Внешние признаки ему достались напротив — лучшие, но тоже «половинистые». Буквально. Начиная от полуазиатского происхождения, что дарило лицу его приятные, но нехарактерные для европейской страны черты, заканчивая причёской: одна часть прямых волос сливалась со снегом, другая — блистала фиолетовым закатом Инадзумы. Взгляд у него был всегда либо хмурый и недовольный, либо премерзкий, невыносимо насмешливый, не предвещающий ничего приятного. За ним обычно с острого язычка тут же соскакивала колкая фраза или, о боже какой ужас, самая настоящая брань. Задираться он любил, а вот проигрывать потом в «драке» с Серафимом не очень. Причём проигрыш значил, что ему непременно где-нибудь оставят минимум синяк или укус. На войне все средства хороши, а потому он ждал, когда уже в полной мере ему разрешат пользоваться наверное единственный приятным, что в нём было от матери — магией. Ох, как он гордился тем, что выиграл в генетической лотереи (за что часто получал кулаком по носу). Ведь несмотря на то, что от любого холодного дуновения ветра мальчик моментально простужался и серьёзно болел несколько недель, он имел преимущество перед братьями поджигать маме сигареты пальцами (более ему не разрешали), а им, вероятно, ещё долго ждать своего Глаза Бога. А если ему в будущем дадут примерить Глаз Порчи… — Так! Спокойно! — Аякс вовремя хватает Серафима за руку, предотвращая мозговую травму у убегающего Рэна, — Давайте ускоримся. Хотя мама, должно быть, ещё спит. — О! А у неё нет работы? — Сиреневые глаза блеснули радостью. — Вроде как. — Может тогда она поиграет с нами сегодня! — Может быть, — Улыбаясь, Аякс пожал плечами. — Не может, — Хмуро проговорил второй ребёнок, надувшись, как снегирь и спрятавши большую часть лица в мех воротника. Дулся не долго — пока в затылок, сбив шапку, не прилетел снежок. Кто же из двух рыжих мог это сделать? *** Толстая книга с приятным звуком и лёгким треском корешка закрылась. Часы продолжали неназойливо, лениво тикать. Тряхнув светлой кудрявой головкой, ребёнок, зевая неприлично громко и широко (но ведь никого не было в комнате — можно) наконец сел на диван в нормальное положение. До этого ноги его были закинуты на стену, а сам он читал книгу, повиснув головой вниз, вверх тормашками. Это любимая поза для чтения, хотя делать это таким образом ему запрещали. Красные глаза устремились в никуда, пока не поймали взглядом рыбок в аквариуме. Великое множество маленьких заморских гуппи из жарких стран, подаренных на недавний день рождения, носились туда-сюда, видимо играя и иногда сбивая с толку двух рыб побольше, другой породы, что только нелепо плавали, ловя неказистыми красными ртами пузыри воздуха и переливчато шевелили своими красивыми хвостами, больше похожими на изорванные крашеные тряпки. Подойдя к аквариуму, он сунул руку в воду, пытаясь поймать рыбёшку, но ничего не выходило. Однако смотреть как мелкие полосочки в рассыпную разбегаются (расплываются?) от его руки было занятно. Он окончил сегодня чтение повести, которую начал неделю назад и теперь следовало сходить в библиотеку за новой. Более дел он пока не находил. Дориан был ребёнком умным не по годам, спокойным, тихим и, возможно, застенчивым. Когда в дом приходили гости, он, обыкновенно, отводил глаза при приветствии и сжимал свои худенькие плечи; иногда и вовсе прятался за взрослыми фигурами, ищя в родителях не поддержки, а физического укрытия. Ему больше нравилось проводить время в одиночестве, а лучше в одиночестве в библиотеке, ведь весь детский мир его был выражен в книгах. К сказкам он совсем не тяготел, а отдавал свой юный мозг классической литературе, особенно отечественной, и научным пособиям. От наук биологических и физики его сердце наполнялось теплом. Солнца Дори, как ласково его величали некоторые члены семьи (в основном Серафим), не любил и очень рад был, что в Снежной этого так мало, что приходилось по утрам пить витамины. Однако витамины не особо помогали состоянию его кожи — она была настолько бледна, словно он болел чем-то таким, чем могут болеть только подземные жители, а местами, особенно на локтях, щиколотках, животе и за ушами пятнами рассыпалась абсолютно белая пигментация. Но самым забавным в нём был, пожалуй, нос, целиком и полностью доставшийся от отца. Как нескладно, странно и несуразно этот горбатый, здоровый носище, смотрелся на детском лице. Но лет через пятнадцать-двадцать это будет, наверное, самым запоминающимся и прекрасным аристократически в молодом мужчине. Дориан тоже частенько болел, но болезни переносил легко, так что можно сказать, возможно, он болен всегда, просто это незаметно. Другая проблема здоровья, уже более серьёзная, состоялась в том, что кости его были слишком непрочны. И ещё… Ещё много чего. Например, анемия, из-за которой он иногда мог упасть в обморок от малейшей нагрузки; рахит, картавость, аллергии, ужасное зрение, принудившие его носить очки. В общем все дети могли в полной мере поблагодарить мать за достойный образ жизни. Про его эмоциональное состояние… В тихом омуте черти водятся. Услышав громкие голоса и топот на лестнице, Дориан резко вытащил руку из аквариума и вытер об шорты. Тут же в комнату влетел Серафим, заливаясь от смеха и усиленно отталкивая от себя Рэна. — Рыжая псина! Это моя была! — Цепляясь ногтями за щёки брата, мальчик старательно пытался если уже не отобрать свой леденец, то хотя бы отомстить за него. — Дори! Дори, спаси меня! А! — Два дуралея валятся на пол, от чего вода в аквариуме подпрыгивает, а вся комната сотрясается, — Возьми! Серафим из последних сил протягивает мальчику пакет с пирожком и тот охотно берёт его. С холодной презрительностью он смотрит на этот балаган, который готов был перерасти в настоящую драку. — Привет, Дори. А ну-ка прекратили! — Улыбчиво поприветствовав мальчика, Аякс окатил сражающихся строгим, громким басом, — Балбесы! Но балбесам было всё равно, пока их не оторвали друг от друга насильно. — Прекратить дебоширить! Лучше руки помойте и… — Мужчина посмотрел на часы, — И идите посмотрите где мама. — Слушаюсь! — Услышав про маму, Фима сразу пришёл в себя и тут же вылетел из комнаты, не забывая громко топать. — Она спит ещё, — Кусая тёплый пирог, сказал Дориан и тоже вышел, поняв, что тишина на сегодня окончена. Рэн отправился за ними только когда получил второй леденец, путём требовательного взгляда. Стук в дверь. Лёгкое оробение. Маленькая головка заглядывает в кабинет. — Мама…? — Фима даже шепчет громко. Аккуратно перешагивает порог комнаты, не услышав ответа; на цыпочках подходит к столу. Дориан ещё более тихим образом, но совершенно не заинтересовано заходит за ним. Розалина спит сидя, окунувшись головой в кучу бумаг, примяв щёку и разбросав волосы по столу. Свечи в подсвечнике полностью сгорели (видимо, они горели всю ночь), а стёкший, уже застывший воск запачкал всю серебряную подставку. В зашторенные окна не попадал свет, отчего в кабинете царила своя полумрачная атмосфера. На полу пустая бутылка; на столе опрокинутый стакан. Заглянув в лицо женщины, Фима приятно пожмурился и отстранился. — Давайте в ло… — Дориан прикрывает рот пришедшему Рэну и шикает. Тот лишь закатывает глаза. Рыжий аккуратно проскальзывает по скрипучей половице к большому шкафу и, дождавшись когда братья поставят ему стул, открывает стеклянные дверцы. С великой трепетностью (не дай бог разбить!), с замершим дыханием берёт в маленькие ручки за горлышко хрустальную бутылку. Спускается, одна ножка за другой. Ещё миг и ржаво-коричневая жидкость плескается в стакане, переливаясь тёплым золотом. Она остро, резко пахнет и все дети морщят от неё носы. И как можно пить это? — Мама, уже утро, — Шепчет Серафим, нежно расчёсывая пальцами белые волосы, — Мама… — Гладит по плечам и спине. Ласковый ребёнок. Но Розалина не просыпается и более того, даже не думает двигаться с нагретого места. К счастью не все её дети такие лапочки. Рэн незаметно скатывает бумагу в трубу, подносит к её уху и прежде чем Фима успевает остановить его, орёт: — УТРО!!! ПОДЪЁМ!!! Женщина чуть не вскакивает. Напугано дыша, она смотрит по сторонам раздражёнными глазами. — Балбесы! — Доброе утро, мамочка! — Словив подзатыльник, Сима растягивает улыбку, — А у тебя нет работы? А давай сегодня вместе… — Смотря, как опустошается стакан, он понимает, что его не слышат или не слушают. Однако, он обязательно уговорит её погулять вместе сегодня.