Миники

— Ну хотя бы часик! Можем пазлы собрать… Луч солнца усиленно пытался пробиться сквозь шторы, заполнить тёмные углы, окатить золотом веснушки и привычно осесть на полу, лишь иногда привлекая внимание внезапными бликами и солнечными зайчиками, но ничего не получалось. Может у него и не получится вовсе сегодня, ведь на горизонте надвигалась туча. Одна. Зато какая огромная, мерзкая, густая. Лениво разливаясь по спокойной небесной лазури мутным дёгтем, она несла в себе тяжёлый снег, готовый вот-вот вывалиться из закромов. Но если не сегодня, то когда-нибудь точно получится. Дориан глянул на неё через шторину одним глазком и этого хватило, чтоб пробежали по спине мурашки и плечи немного передёрнуло. Опять будет выть всю ночь немилосердная вьюга. Смотря, как мама мажет губы помадой, которую ему всегда хотелось откусить, Фима усердно канючил самым жалостливым голоском. — Отец твой где? — Но женщина пропускала все упрашивания мимо ушей и совсем не смотрела в умоляющие зенки. Только окинула строгим взглядом Рэна, рука которого тянулась за коробочкой туши. Признаться, он питал странный, неподдельный интерес ко всем этим маленьким коробочкам с разноцветными тенями, хрустальным флаконам духов, матовым помадкам, краскам, чернилам, витающей в воздухе выбитой из мягкой подушечки пудры, так приятно щекочущей нос, сверкающим камням в серьгах, ожерельях, заколках и гребнях, лежащим в украшенной не менее драгоценными породами шкатулке — в общем ко всему тому, что лежало на материнском столике с большим полукруглым зеркалом, подле которого она расчёсывала волосы после сна, и он с трепетом касался их, рассыпающихся по полу, кончиками пальцев или, бывало, леди крутилась перед ним, как перед верным советником, часами примеряя разного рода наряды и украшения, прежде чем выйти в свет, и мальчик, подтянувшись на носках, из всех сил старался помочь ей с выбором (верно только, его никогда не слушали особо). Одно из любимейших дел — смотреть, как мама красится. Она это делала регулярно, в то время как его пудрили и белили только единожды — на фотографию и портрет. Нечестно! На вопрос он только пожал плечами. — Не знаю. Не видел сегодня, — Крахмальный воротник белой рубашечки смялся после валяний на полу, но чёрная шёлковая лента на нём, завязанная в тонкий бант, на удивление, осталась висеть на шее такой же выглаженной и прямой. - На. Метнись, отнеси ему, — Не отрываясь от отражения, Розалина всучила в его руки пачку писем. Искажённое в недовольстве личико заставило её нахмурить брови. — Тц, а что я то сразу? — Быстро! Лёгкое прикрикивание и дверь комнаты тут же открывается, закрывается, а мальчик исчезает. Серафим тоже задумался, а стоит ли дальше испытывать её терпение своим скулежом? Дориан сжался, чувствуя дрожь по спине. Пожалуй, мать они боялись больше всех в доме. Руки у неё, конечно, нежные и ласковые, но бьют больно. Особенно, если на то есть причина. — И… И на площади сегодня будет ярмарка… Там марки продают и свистульки. Шарики. Можем сходить…? — Тихо проговорил Сима угасающим голоском, потирая в волнение руки и оттягивая бордовую жилетку вниз. Тяжело отказать таким пронзающим, слёзным глазкам, тем более, когда они фактически твои. Розалина посмотрела на него с минуту, вздохнула, а потом обратилась опять к зеркалу. — Хорошо. Пойдём вечером. А пока с глаз моих, живо. — Слушаемся! — Просияв от радости, вскликнул мальчик и ухватил брата за руку. Дори тоже как-то ободрился, заулыбался чуть заметно. Его не радовал вечерний поход на людную, шумную ярмарку, но маму он любил. *** Подливая в кружку горчей воды, Рэн внимательно всматривался в мелкий шрифт на стеклянном бутыльке. Читать он мог едва ли, а рябящие в глазах буквы раздражали, так что, плюнув на инструкции применения, мальчик вылил в чашку чая больше половины содержимого. Может быть читает он плохо, но точно знает, чем наполнен бутылёк. К чаю хорошо подавать свежий яд на свинце и ртути. Засунув письма под мышку, а в руку взяв кружку, он обошёл несколько комнат и с каждым разом, никого там не находя, всё сильнее хлопал дверьми. Большая, тяжёлая дверь, лестница за которой ведёт вниз в подвал, привлекла внимание шумом за ней. Руки были заняты, и поэтому Рэн принял решение долбить по ней ногами. Ох, если бы он не был всегда желанным гостем в лаборатории, то получил бы сразу и полетел далеко и больно, как только Дотторе открыл. — О, привет, — Для Доктора этот комок был едва ли выше колена, что придавало всей этой фигуре только больше комичности и, как это странно для него, умиления, — Заходишь? — Захожу. Ты знаешь, где отец мой? — Сказал он, процитировав мать. Оттолкнув мужчину в сторону, вошёл, чуть не падая на крутой лестнице, но не расплескав ни капли чая, — Какие-то письма надо передать. — Да кажется в доме где-то. В библиотеке может? — Дотторе проследил за каждый быстрым движением и за тем, как вальяжно Рэн распластался на его стуле, свесив ноги в лакированных туфлях с позолоченной застёжкой. Болтал ими аккуратно, чтоб гольфы не слезли. Рассматривал помещение, цепляясь глазами за банки-склянки и беспорядок на столе. — Свинарник, — Выдал, усмехаясь, ребёнок, выказывая всю надменность своего характера. Но тут заметил на залитом кофе блюдце глазурный кекс, кажется не самый свежий, но всё равно яркий, пахнущий выпечкой, кремом и сгущёнкой. К сладостям он питал особенную слабость. — Мой вообще-то, — Возразил с улыбкой учёный, останавливая басистым, хриплым голосом руку ребёнка, стремящуюся взять кекс. Но не на долго. Потому что через секунду: смешок, вздёрнутая бровь, дерзкая улыбка и пирожное уже надкушено в самом вкусном месте. Показательно утирая рот от крема и морщась от чересчур приторной сладости, Рэн махнул ногой. И чуть не упал, когда большая ладонь грубо схватила её. — Зубки не болят ещё? — Спросил наклонившись Доктор и, сжав щёки мальчика, глянул в самую суть сердитого, недовольного, но так заурядно напуганного лица. Рэн спародировал хищный оскал мужчины. — Не болят зубки, — И уставился в красное зарево глаз. У Дори глаза были другие, хоть и такие же; смотреть в них было приятно, потому что они детские, свежие и белки не краснели от раздражений. А эти знающие сотню истин очи жгли душу неподдельным интересом и чрезмерной насыщенностью, — Вы во мне дыру протрёте. — Хорошо, что не болят. Но если будешь жрать так много сладкого — разжиреешь. Ребёнок нахмурился, вырывая свою ногу из рук. — Горло больше не болит? Дотторе отошёл к тумбе, достал пачку таблеток и протянул мятный леденец мальчику. Тот скривил лицо, отнекиваясь от горького, холодящего угощения. — Не болит уже. — Славно, — Дотторе сам проглотил леденец, — Кстати о сладком… Можешь передать всем, что на вечер есть огромный торт. — Насколько огромный? — Сдержанно спросил Рэн спокойным голосом, но вцепился пальцами в мягкую перину стула. Дотторе очертил круг руками. — И… И с чем? — Голос мальчика задрожал. — Много с чем. Но в основном, вроде, шоколад и пломбир. Ребёнок вскочил со стула, выпрямив ноги и сжав в руке кекс. Эта жалкая булка ему теперь была не нужна. — Пока! — Резко вжимая пирожное в лицо Доктора, он схватил со стола чай и письма и убежал, еле как открыв дверь. — Тц, пока, милое создание. На стол с тихим стуком встала кружка, а затем и письма легли рядом. — Это мама сказала тебе отдать, — Буркнул под нос Рэн, когда на него подняли глаза. — Ммм… Как приятно, — С сарказмом сказал Скарамучча, раздражённо смотря на дополнительную работу. — И чай, — Ребёнок вздохнул, дыхание его замирало, но в тишине комнаты не было слышно учащённого в ожидании и волнении стука сердца. — С лимоном? — С лимоном. Скарамучча взял кружку, зевая и ставя перо в чернильницу. — Он остыл, — Сказал мужчина хитро улыбаясь. — Тц, — Ребёнок отобрал кружку, положил руки по бокам и всё так же напряжённо нагрел. Просто выпей уже! — Какой способный малыш, — Усмехнулся Предвестник, — А что за щедрость? — Ну просто решил чай сделать. Ты здесь долго сидишь, наверное… — Голос его подрагивал, но всё нутро ликовало. В мыслях он уже стоял на отцовской могиле. Косвенно он ненавидел его, так же, как ненавидел свою мать — падшую женщину — презирал только за то, что появился на свет в этом доме, в это время, в такой обстановке. Во всём он чувствовал какой-то позор, осуждение со стороны общества, ядовитое, гнетущее бремя незаконнорожденного ребёнка. Но это ладно. Отец для него был ненавистной фигурой просто по другой причине. Рэн не любил страшно, когда его разыгрывают, издеваются, относятся, как к глупой, заводной игрушке, доверчивой и тупой. И чтоб ежедневное стебание его личности прекратилось, он не нашёл более подходящего выхода, чем убийство. Сам этот процесс отнимания чей-то жизни казался ему интересным, хоть и в сути своей страшным. — Долго сижу?.. Ты, должно быть, набегался пока искал меня. Запыхался. Попей, — Как раскат грома эти слова прозвучали в глухом помещении. — Не хочу, — Тихим, поникшим голосом проговорил мальчик. — Нет, что ты, я настаиваю. В Снежной есть традиции, чтоб дети всё ели и пили первыми. Всё лучшее детям, знаешь? Так что я не посмею выпить, пока ты не напьёшься. — Я… Я не хочу пить. — А я сказал — пей, — Скарамучча положил голову на скрещенные руки, наблюдая, как маленькие ручки медленно, дрожа потянулись к кружке. Рэн поднял на него сердитые, мокрые глаза. Что теперь делать?! Губ коснулась тёплая жидкость, язык задрожал, горло тоже. Он зажмурился, боясь умерщвляющей влаги у себя во рту. Перед глазами расплывалась насмешливая улыбка. Невозможно терпеть. — Глотай. Рэн выплёвывает всё, что набрал, подавившись слюной, откашливаясь и хныкая. Скарамучча смеётся, выворачивая принесённое письмо из конверта. Смеётся громко, высокомерно, зло. — Пошёл вон отсюда. Сдерживая детские слёзы обиды, Рэн уходит, получив унизительный щелбан в нос и хлопнув дверью. Единственное, что его успокоило — это то, что торт действительно существовал. Тайком пробравшись на кухню, он нашёл сладкое украшение в полной готовности, но, правда, оно было не таким большим, как обещал Дотторе. Даже как-то непозволительно мало для вечернего десерта. Ему здесь на зубок! С этим нужно что-то сделать… *** Стемнело. К вечеру погода ухудшилась. Туча на утреннем небе обратилась сейчас в агрессивный, крупный снегопад; ветер подхватывал белые хлопья и штормил их из стороны в сторону, крутил, вздымал с сугробов уже упавший, заледеневший снег. Свистела вьюга. Но Серафим не обращал внимания на мерзкую погоду. Снег всегда был для него праздником, а на площади, где и проходила ярмарка, наверняка светло от фонарей, дворники убрали сугробы и застелили дорожки коврами. Нестерпимо он ждал, когда уже наступит семь часов, чтобы отправиться туда, аккуратно поторапливал горничную, что одевала их, и был на взводе, хотя к вечеру обычно тратил всю свои неземную активность за играми. Последняя пуговица была застёгнута и вот он уже бежит по лестнице вниз, слыша у двери голос матери. Весёлый! Весёлый её голос всегда нравился ему, потому что просто так она не веселилась и непременно случилось что-то хорошее. — Мы готовы! — Выкрикнул он, почти скатываясь по перилам. Розалина смеялась, переговаривая с какой-то женщиной в расшитом лентами вечернем платье, махала рукой, обрамлённой чёрной перчаткой и ей же прикрывала рот. Потом с рук Аякса приняла на плечи меховую накидку. Видя как много людей собралось у дверей, Сима ещё больше развеселился. Пойдут все вместе. — Здравствуйте! — Кивнул он незнакомой женщине и, видимо, её кавалеру. — Ох, привет, малыш, — Она заулыбалась, чуть наклоняясь к нему, — Это Ваш? — Да, это все мои, — Розалина встретила троих детей приветливым, но строгим взглядом, — Серафим, Рэн и Дориан. — Как много! Не знала, что у Вас есть дети. Хотя, должно быть, это всем известно, но мы недавно в Снежной. — Так и есть. — Они довольно… разношёрстные. Дориан смутился. Никогда гости не приходили так поздно. Краем глаза заметил оттягивающего тесный воротник Дотторе и постарался спрятаться за его спиной, хотя сделал это весьма опасливо. Рэн напрягся, стиснув зубы и убрав руки за спину, смотрел на гостей настойчиво, хмуро. И только Фима ничего не понял. — Ха-ха, да, довольно-таки. Признаться, это, наверное, потому что они от разных людей. Незнакомка в красивом платье неловко, растерянно посмеялась, её спутник тихо покашлял в замешательстве. Рэн возмущённо широко раскрытыми глазами посмотрел на мать, спокойную и умиротворённую («прикуренная» — подумалось ему), густо покраснел и шлёпнул себя ладонью по лицу. Просто позорище. И ведь не краснеет даже, прямо говорит. — Ну что ж… Нам пора. Экипажи уже поданы, — Розалина кивнула, указывая ладонью на дверь и все согласились с ней. Вновь началась какая-то беседа. — А мы на лошадках поедем? — Подпрыгнул Серафим, напяливая тулупчик и скоро запрыгивая в валенки, раз уж у них такой важный разговор. Вопрос проигнорировали. — Мам! Мам! — Он одёрнул подол её платья несколько раз. — Секунду, — Гостья удалилась, садясь в карету с другими, — Что тебе? — Мы все вместе поедем? — Куда? — На площадь, конечно! Ярмарка, помнишь? Женщина промолчала, недолго смотря на детей. Ожидание в глазах Фимы блестело сотнями зажжённых звёзд. Аякс вышел, поправляя шарф, и по привычке уже потрепал каждого по голове. — Опаздываем, — Сказал он Розалине и тоже удалился к экипажам. — Я сейчас! Иди домой, замёрзнешь, — Ответила женщина, даже не смотря на ребёнка, как-то отвлечённо и холодно слишком. — А… — Мы едем на вечер к одним людям. Вернёмся поздно, так что можете не ложиться ровно в девять, ага? — Она развернулась, намереваясь уйти, но Серафим остановил её, хватая за рукав. — Но мы должны были пойти на… — Куда? А… Точно. У меня дела, не видишь? — Возьми меня с собой! — Глаза моментально намокли, в носу больно зашипело и задрожали поджатые губы. Дориан терпеливо ожидал развязки и от переживаний теребил ленту. Рэн только презрительно фыркнул, не ожидая чего-то другого. — Нет, не получится. Там не будет детей. Давай, пока, — Розалина отцепила его пальцы от рукава. — Мам! — Голос дрогнул. — Иди домой, я сказала, — Как грубо, одногранно, а главное безразлично она кинула ему эту фразу и сразу спустилась по заснеженной лестнице, не оборачиваясь. Уходила, давая возможность только вслед смотреть. Часы в детской игровой показывали одиннадцать ночи, а он всё ревел не умолкая. Свернувшись калачиком на маленьком кресле, закрыв красные глаза руками, ронял чистые слезинки на пол. Дориан сидел рядом, грустный, понурый, гладил его по голове. Горничная зря старалась успокоить ласковым голосом, развеселить, надавить на жалость, сказав, что игрушки сейчас тоже будут плакать. Ему и больно, и обидно, и щёки уже щипет от слёз. Но каждый раз вспоминая то её отречённый взгляд, то раздражённый голос, то представляя, что сейчас они могли вместе вернуться с площади, весёлые и румяные от мороза, Фима начинал рыдать заново. Он не хотел ни игрушек, ни сладостей на этой ярмарке. Ему нужен был только день, только время, только внимание. Мама иногда бывала ласковая. Это самое лучшее время. Тогда она гладит по голове, катает на руках, целует нежно, играючи… От этих воспоминаний комнату вновь заполнили жалкие, тонкие всхлипы и мычание. Рэн смотрел на это, оперевшись телом о дверной косяк, закинув ногу за ногу и скрестив руки на груди. Потом цокнул и подошёл к горничной. — Давай, иди уже, — Грубо бросил он, выталкивая её из игровой. Девушка поколебалась, но, как бы смешно это не звучало, перечить этому ребёнку боялась больше, чем его родителям. Ушла. — Чо ты ревёшь? — Я х-хотел вмес… вместе поиграть… П-почему она ушла… — Он говорил еле-еле, задыхаясь от слёз. Они давили на горло; голова болела. — Потому что она тебя не любит, — Твёрдо сказал Рэн, заглядывая брату в глаза, Мы ей не нужны. Плач усилился. — Рэн! Не надо так ему… — Дориан подскочил с места и Серафим тут же обнял его, пачкая солёной влагой брюки, — Это не правда, Сима. Не слушай. — Правда, правда, — Закивал мальчик, прыгая ногами на диван, — Если бы она нас любила, то ушла бы? Никому мы здесь не нужны. — Папе нужны… — Робким голосом прошептал Сима, — И… И мама любит меня! — Ха-ха, он притворяется! А она когда-нибудь тебе говорила, что любит? Твоя мать любит только е… — Дори закрыл ему рот рукой и осуждающе, гневно посмотрел, — Ладно. Давай успокаивайся.Надо уходить отсюда. — У… Уходить…? — Конечно! Нас не любят в этом доме — мы найдём другой. — Я не хочу другую маму… — Придётся захотеть. Серафим подумал, а потом шмыгнул носом, подумал ещё и закачал головой. Пусть слёзы ещё текли по лицу, он успокаивался. — Вот и славно. Дори? — Не надо никуда уходить. Это необдуманное решение, мы заблудимся и просто пропадём. Уже темно. — Будет темнее, если не уйдем. Нет, ты можешь, конечно, остаться. Нужно же им будет кого-то наказать… — Протянул Рэн и надел тёплую кофту. За ним начал повторять Фима. Дориан замешался. Наказания не хотелось. Что делать… Их нельзя отпускать одних. За окном ночь сгустила краски. Сердце защемило от обиды и страха. Быть может, Рэн прав и там за лесом и холмами есть дом получше? Может, в доме том живёт мужчина, который будет ценить его старания и знания? Он посмотрел на слёзы Серафима, на вызывающую ухмылку Рэна, аля «что? струсил, ботан?» и на свои синяки. Решение было принято. Теперь только ночь, лес и вьюга ждут их в свои объятия, раз родительские от них отворачиваются. ***