Миники

Лишь пара хлопьев снега залетело в дом, когда дверь открылась. А вот с воротников и ботинок нападали на чистый пол целые сугробы, так что горничная, убирающаяся перед сном, мысленно дала им в руки швабры, а сама пошла спать. Розалина слегка пьяна, а оттого весела, завалилась в дом, тут же скидывая шубу и немного переваливаясь шатковатой, но довольно адекватной походкой на каблуках. Пить на культурных вечерах в свету «идеального» общества бывает приятно — пьёшь немного, но со вкусом. По крайне мере похмелье после не такое сильное, как после одиноких запоев или настоящей мондштадской пьянки. — Дотторе, ха-ха! Никогда больше не танцуй, когда пьян! Ты был похож на краба! — Женщина смеётся, почти кидая в руки горничной корзинку — гостинцы от графини. Все в свете милуют и любят её детей, дарят подарки, хвалят, но существование осуждают, конечно. Сплетничают, плюются, крестятся, ведь в Снежной секса нет, но за острый язык и открытую неприязнь к властным кадрам приближённым к Царице лишиться головы не хотелось никому. Лесть не пускала пыли в глаза Восьмой — она всё понимала и лицемерие читала в открытую, но ей, в своём сознание преисполненной, уже было как-то сказать на чистом русском — поебать. Сейчас, в своей роли она чувствовала себя в меру счастливой. Совсем маленькая капелька этого чувства, возможно, поселилась в безлюбовном, остывшем к простому счастью сердце, когда она, лёжа в свете ламп под надзором впервые встревоженных, напуганных, но рассудительных глаз Дотторе, в агонии адской боли услышала плач Дориана — первого — тогда искренняя улыбка этого самого счастья пробилась через слёзы. Потом правда вспомнила, что выталкивать ещё двоих… блять. Желание повернуть время вспять, чтоб просто пойти спать в ту ночь и ничего этого не было бы, появилось само собой после двадцатичасовых схваток, но пропадало сразу, как только она слышала своих детей. И сейчас всё настоящее счастье её умещалось в их голосах, нелепых рисунках, таких же наивных рассуждениях, капризах. Впервые счастье стало походить на счастье, впервые оно держалось за руку с обыкновенной, человеческой любовью. — Обворожительно подвижного краба, прошу заметить, — Он поправляет галстук, тоже смеётся и хватает её за талию, — Дети спят, кажется. Ластится со спины, горячо дыша в шею и заточает в объятьях. — Должны. Спят? — Она посмотрела на горничную, но та в смятении только пожала плечами и вроде выдавила тихое «да». — Я разрешила им не спать, пока нас не будет, — Роза скользнула из рук Доктора, зевая и мимоходом какбы кружась. — Я говорил, что против нарушения режима? — Ты зануда, мистер краб, — Аякс толкнул его в плечо. — Гляньте по комнатам. Если не легли — пусть ложатся, — Она быстро взлетела вверх по лестнице с корзинкой в руках, чуть не споткнувшись о ковёр и держась за периллу, — Если легли — все на кухню. Есть хочу после графских закусочек страшно. — Да хер с ними, боже… — Скарамучча зевнул, тоже чуть не падая, не потому что много выпил, а потому что пить не умел и всё ещё мог подавиться и обжечь небо огненной водой. — Я всё слышу! Розалина открыла дверь в игровую, но кроме разбросанных игрушек ничего не увидела. Зашторив окно, она оставила корзинку на подоконнике. — Уснули? — Нет в кроватях. Нет? — Аякс переспросил у Дотторе, на что тот покачал головой, — Играем в прятки? — Спросил он намного громче и широко улыбнулся. — Судя по всему, — Протянула хитро Розалина и открыла другую комнату, резко заглядывая в неё, — Ищем. Уморительно. В полуспящем доме лишь пьяные смешки и взрослые люди высокой должности, заглядывающие под столы, в шкафы, под диваны, то еле переваливаются с ноги на ногу, то крадутся, шепчутся, думая, что нашли кричать «Ага!», но потом снова закрывают дверь кладовой. Нельзя сдержать улыбки или не принять участия. Дом большой, а потому попросили дворецкого и няньку помочь. — Где же, где же спрятались? Ха… — А может ну их? Пойдём лучше торт съедим. Пломбирный, — В ответ тишина. — Ну ладно уже, — Розалина смотрит за шторами, за которыми, кажется, уже смотрела, — Мы сдаёмся. — О нет! Меня выиграли! Какой позор! — Громко запричитал Аякс, прислушиваясь, не раздаются ли где-нибудь в прачечной сдержанные смешки. — Мы правда всё съедим. И эти подарки тоже. Ничего. Что же теперь дом перевернуть? — Вы выиграли-и! Уже не смешно! Выходим, а то получите, — Восьмая прошла в детскую, поднимая одеяло Серафима ещё раз — обычно он наивно прятался в простых местах, но всегда перебегал с одного убежища в другое. Голос её стал строже, но она не то чтобы рассердилась — просто пьяному мозгу надоело. — Где же мои дети? — Протянула она, всё ещё посмеиваясь на конце слов и хитро щурясь. Подошла к окну, опираясь на подоконник руками и смотря сквозь своё отражение на качающийся в разные стороны фонарь. — Где мои дети… — Повторила она бездумно и пусто, когда улыбка совсем слезла с лица, а голос ослаб. Дрогнуло горло. Ветер в очередной раз поменял направление танца, запуская колкий, крупный снег в очень быстрый, неправильный, расторопный вальс. Жуткое зрелище, родившее самые жуткие мысли. Что-то щёлкнуло. Громко, отрезвляюще. Не в действительности, не даже в голове, а в душе. Тут же она понеслась вниз, чуть не перепрыгивая через ступеньки, к шкафу с одеждой. Открыла. Начала судорожно пересчитывать различные пары сапог. По одной не хватает! — Где они?! — Она хотела ударить няньку по щеке, находясь в шоке феерического страха, в колыбели ужасы, но Аякс остановил её руку, прижимая ладонь. *** — Ещё раз упадёшь, я тебя тут оставлю лежать! — Ыыы!!! — Серафим с горем пополам поднялся со снега. Они шли по сугробам уже час, полтора. Силы были на исходе; ноги, обутые в наполненные снегом сапоги, подкашивались; снег бил по мокрым щекам, отчего было вдвойне холоднее. Он забыл свои перчатки и пальцы его чуть не посинели. А вокруг лес. Зимний, ночной, страшный. Там трещит дубрава, там урчит сова, там что-то воет, скрежещет; там, под кустом, кто-то шепчется. Луна лишь иногда выглядывала, озаряя всё белым, прозрачным светом, давала стволам дерев отбросить жуткие длинные тени с костлявыми руками-ветками и скрывалась за тучами. Темнота. Но идти нужно было. Пути назад нет. — Ты точно знаешь куда? — Потоком бурного ветра с Дори сдуло капюшон. Он ухватил Рэна за рукав. — Знаю, — Никогда он не был в этом лесу. — Давайте вернёмся… Они уже пришли и сейчас ищут нас. Волнуются… — Серафим попытался спрятать лицо в шарф, но он всё развязывался и развязывался на нём. — Волнуются? Не смеши! Они даже не заметили. Сдержанный всхлип послышался со стороны. — Вон там что-то светится, — Дори еле как видел через заснеженные очки, но был готов предположить, что это деревня. Это им не помешает, хотя он сам не понимал на что они вообще рассчитывали. И ладно ещё Сима — он в порыве чувств, да и так просто, может какую угодно глупость сотворить, но вот действия Рэна были, как правило, последовательны и имели за собой хоть какую-то, но логику. Просто зачем они всё это затеяли… До деревни придётся спускаться с крутого, довольно высокого склона и потом ещё минут так двадцать ковылять по сугробам. Они просто умрут где-нибудь в объятиях Родины и никто не найдет их. Дориан вдохнул, жалея, что пошёл с ними. Однако бросать этих дуриков… — Туда и пойдём. Найдём что-нибудь попить. Только ни с кем не говорить, поняли? Серафим посмотрел в зияющею тёмную пропасть под обрывом — сорвёшься и поминай как звали! — Может другую дорогу найдем. Долго спускаться надо. — Не, не надо, — Рэн положил руки им на плечи. Такой маленький он мог повиснуть на них, как на качелях, — Вы быстро спуститесь. И с замашестым, неожиданным толчком в спины, они вдвоём кубарём и с криком полетели вниз, цепляясь, как это было возможно пальцами за мёрзлую землю и торчащие ветки, царапая щёки и руки. Благо повисли на суку за длинный шарф Фимы. — Рэн! Да какого чёрта?! — Очки Дориана полетели вниз и он не видел ухмылки на этом лице. — Хорошо висите, — Махнул он рукой и развернулся, — Пока! — Мы всё расскажем маме! — Серафим попытался ухватиться замёрзшими пальцами о торчащий куст, но ничего не получилось, — Помоги! Не смешно! — Не бойтесь, я расскажу ей, как вас трагически жестоко убили похитители. Домой он пошёл один, уверенной походкой, бодро и с мыслью, что ему, как потерпевшему, отдадут весь торт. Всё было так прекрасно ровно до тех пор, пока мальчик не дошёл до лесной полосы. Оказывается таким густым он был, тёмным… Стало страшно. Ветер забился в пустом дупле старой дубравы тонким воем, окутывая жутью ночной простор. А вдруг волки, а вдруг разбойники… Рэн остановился, понимая с точностью, что совершенно не знает дороги домой. Она просто вылетела из головы, как только сзади непонятно от чего хрустнула ветка и скрипнул снег. Мороз крепчал. Пока ещё видел горящие огни деревни и обрыв, побежал назад. — Так. Ладно. Вылезайте, — Он сел на корточки, скрывая дыхание, будто не испугался и не бежал сюда. Сима и Дориан всё так же весели, пытаясь раскачаться, зацепиться за выступ и мокрыми глазами боязливо смотрели вниз. — Ну спасибо, что разрешил! — Я убью тебя, как только вылезу! — Да я просто пошутил! Хватит уже причитать, — Он показал им язык и лёг на землю, чтоб дотянуться вытянутой рукой. Еле-еле она достала до макушки Серафима. — За такие шутки в зубах бывают промежутки… Больших усилий стояло помочь им зацепится за край и поднять, но все чудом остались живы. Фима наброситься хотел на Рэна, как вылез, но Дори остановил его, аргументирую это тем, что им всем ещё достанется от матери. О боже… Неужели им придётся просто вернуться? Это самое настоящее самоубийство! Она же изобьёт их до смерти отцовским ремнём, и если раньше им давали выбор чьим именно, то сейчас об этом и речи быть не может. Кричать будет… — Не… Какой ремень? Тут на розгу тянет. Пороть будут, — Дориан чуть не врезался в столб дерева, ничего не видя без очков и его подхватили под руки. Беда — она объединяет. — А сильно больно розгой? — Слёзными, обеспокоенными глазами Сима посмотрел на Рэна. Тот утвердительно быстро закивал головой. Ему не стоило тогда жечь незнакомые бумажки с отцовского стола и рвать их на «самодельный снег». — Страшнее, чем папиным ремнём? — Потому что у Тартальи ремень гибкий, плотный — армейский со звёздочкой. — В сто раз… — Он сжался, зажмурился, вспоминая ту боль и чувствуя её всей пятой точкой и руками. Одно хорошо — лес, тени и завывание перестали быть такими страшными, а Серафим помнил дорогу по ещё не заснеженным следам. Какие волки? Какие разбойники и хиличурлы, когда дома мама, наверное, сейчас сидит у окна, тяжело, медленно дыша и стуча ногтями по столу, пьёт что-нибудь и смотрит сквозь, давая разглядеть в холодных глазах лишь гнев и раздражение. Можно представить, что они великомученики, идут к неминуемой гибели, но потом ничем это не воздастся им. Из-за этой мысли у всех по красным щекам скатилось по слезинке, маленькой, но горькой. *** — Останови… Останови их. Я с ума сойду… — Дрожащей рукой поднося стакан воды с успокоительным ко рту, пропадающим, переломным голосом Розалина говорила в стену, смотря в стакан и поджимая мокрые губы. Часы раздражающе, назойливо тикали. Вообще всякий лишний звук сейчас доводил её до истерики. Дотторе послушно снял часы, едва не разбив, потому как руки его тоже дрожали, а на лбу выступал пот. Сидя в мокрых от снега сапогах и шубе, потому что полтора часа уже она искала их на улице, пока не затащили в дом, отправив на это дело всех работников и вообще людей существующих в доме и в слободе. — Сними. Простынешь, — Скарамучча снял с плеч её мокрую вещь. — Не надо. Я ещё пойду. — Прекрати. Ты замёрзнешь там просто. Это ничего не даст, — Он умел когда надо быть нормальным человеком, говорить спокойно, без задирки и осознавать ситуацию. И от ситуации данной копились в уголку глаз слёзы, а нервы пережимало, так что дрожало горло и слова с языка буквально сползали в неясном смятении, болезненной дрожи. — А они там не замёрзнут?! — Все обернулись на разбитый стакан, а она опять закрыла лицо руками, смазывая потёкшую тушь на солёных щеках. Она мысленно молилась шести Архонтам, чтобы у них всё было нормально сейчас, но как можно молиться о невозможном? Что хорошего может быть с маленькими детьми, которые хер пойми где? — Ну, ну… — Покачал головой Дотторе, — Мало вероятно, что они сейчас мёрзнут. Их скорее всего украли, чтоб требовать выкуп и заперли где-нибудь. Помнишь, как в том романе, где украли девочку состоятельных родителей и до выкупа отрезали ей пальцы? Все замерли и круглыми глазами испуганно уставились на Доктора. Он только пожал плечами. Розалина разрыдалась, падая головой на стол и содрогаясь всем телом. — Ты ебанутый?! — Шестой сел на стул от шока, повернул женщину к себе и прижал, укладывая голову на плечо. Она ухватилась за его волосы, что было сил, но громких страданий это не остановило, — Спокойно. Ничего этого нет. Они, наверное, просто хотели погулять, случайно вышли со двора и заблудились. Людей много, их скоро найдут. Он гладил её спину, искоса и злобно смотря на Дотторе, говорил быстро, хотя сам своим словам не верил. Их украли, конечно, украли, но благодаря этим внушениям Роза успокаивалась постепенно. — Вот это уже совсем бред, — Качнул головой учёный, — Да полноте вам так убиваться! В случае чего, я пришью им новые пальцы. — Да твою мать! Дотторе, конечно, думал, что это её успокоит, но получился обратный эффект. — Боже, их убьют! Это я виновата! Не надо было уезжать! — Впервые за столько лет она винила себя в чем-то таком огромном и страшном. Хотя, казалось, можно было бы всё лить на няньку, что спать пошла, и на горничную. Но она не могла думать о том, кто виноват. Среди всех ужасающих картин, самым плохим концом было найти их уже не живыми. Одна только мысль, одна. Она подрывается со стула, отталкивая всех. — Я пойду! — Как можно тут сидеть в тепле и уюте, когда такое случилось с единственным твоим на этой планете счастьем. — Да куда ты, Роза! Это глупо! Дверь приоткрылась, когда она ещё не коснулась ручки. Громкое, мокрое шмыганье раздалось по комнате. Все смотрели в пол, страшась поднять глаза и утирали красные носы тяжёлыми от воды варежками; слегка посиневшие губы дрожали то ли от холода, то ли от желания разрыдаться. Мёрзлые дорожки слёз на щеках блестели, дрожали. Они боялись и звука издать, хотя прекрасно видели, что все смотрят на них. — Мам… — Серафим смял в руках подол своего тулупа, стараясь сделать голос как можно более покорным, — Мы тут это… С грохотом Розалина падает перед ними на колени, прокатывается ближе по половице и щёки усыпают горячие поцелуи, отчего все лица становятся розовыми, перемазанными помадой. — Где вы были?! Господи, всё хорошо?! — Сквозь свои слёзы она решительно ничего не видит, не даёт им и слова сказать, сжимая в объятиях, вновь и вновь расцеловывая, словно руки её не могут успокоиться и всё трогают, трогают, нервно бегают по их замёрзшим фигуркам. Цепляется глазами за каждую мелочь, осматривает всё ли целое, — Кто вас увёл? Вас трогали? Обижали? От изумления и шока никто не мог губами пошевелить. Исцелованные они стояли как в оцепенении, но колени подкашивались от тепла и усталости. Но в маминых объятиях таяли постепенно замёрзшие носы и шмыгать захотелось даже Скарамучче, от волнения упавшему на стул. — Мы сами ушли… — Прошептал, едва ли осмелев, Сима. — Вы что… — Из-за своих слёз она слыша лишь наполовину, — Ну мы подумали там… И это… Решили уйти к другой маме. — Зачем же вы так с матерью… — Вздохнул Тарталья, мокрый от снега, пришедший с поисков, ещё с двери видя слёзы женщины. Положил руку одному из «найдёнышей» на голову. Гора с плеч. — Мамочка! Прости! Прости меня! — Фима заревел, теперь уже совсем без опаски, неуклюже, но крепко вжимаясь в объятия матери, — Мы так больше не будем! Правда! Рэн как-то неопределенно потёр нос, посмотрев на Скарамуччу взглядом растерянным, но печальным, и странное удовольствие, счастье возможно пришло к нему на душу. Любит…? Раз так разрывается. — Ну и кто это придумал? — Строгий, но насмешливый голос Дотторе разорвал тишину. А вот он… Он, пожалуй, и глазом бы не моргнул, откапав их останки завтра в сугробе. Дориан аж подпрыгнул на месте, едва различая без очков его фигуру, Рэн спохватился тут же, побледнел. — Это я! Прости меня! — Захлёбываясь в слезах ещё больше начал Серафим, — Я… — Да, это он! Потому что ты его с собой не взяла, — Дори толкнул брата локтем. На самом же деле всем было безразлично, кто инициатор идеи, но Шестой смотрел на своего взглядом говорящим: «А кто же ещё, блять, мог это придумать!» *** Торт был съеден наполовину, потому как дети так устали в густых снегах леса, что заснули за столом, едва ли слизав крем с тарелок. Сразу их перетащили в постели, где Розалина на каждого любовалась, как на царские драгоценности в музеях, минут пять точно. Сейчас, наконец, стало спокойно и последнее волнение вышло вместе с сигаретным дымом, утыкаясь в потолок кабинета и улетая в приоткрытое окно. — Скажи, я плохая мать? Скарамучча, пытаясь отыскать свои тапки под кроватью, чтоб тоже быстрее уже уйти лечь избавиться от нервов, стукнулся головой об ножку. — Ай! Чего? — Я плохая мать? Раз от меня дети убегают в лес, — Некая скорбь заиграла в её голосе, отчего показалось, что женщина вот-вот заплачет вновь. Но слёзы, видимо, остались на пороге, на мокрых тулупчиках. Скара усмехнулся, задумался. — Ну… — Растянул он, смотря, как она скручивает бумагу, кажется, уже совсем интуитивно, «на автомате», — Я знал одну мать похуже. — А если бы они под лёд провалились… Блять! Как же… — Подняв крышку небольшой, непримечательной шкатулки, лицо её наполнилось досадой, граничащей с болью, — Я думала, у меня ещё есть! — Ха-ха! Это тебе урок. Просто забудь про этот случай, как про страшный сон. — Я помню все страшные сны… — Не знаю тогда. Возьми их завтра, пусть ищут твои закладки, помогают. Так, вроде, игра и с пользой. Он сказал это в шутку, но в голове её уже составлялись правила игры. День с детьми так день с детьми.