Миники

С самого утра жизнь у Рэна не заладилась. Бывает так, что живёшь спокойно свой пятак, а потом внезапно понимаешь, что ты абсолютная бездарность. Эта мысль пришла в незрелую голову спонтанно и тяжело, ужасно вывела ребёнка из себя. Абсолютное пустое место. Возможно, он перегибал палку, но всё же это было правдой. Так сложилось исторически, что Рэн ничего не умел и ни к чему не тяготел духовно или умственно. Проще говоря у него не было ни хобби, ни увлечений, ни навыков, которыми может похвастаться обычный пятилетний ребёнок, в то время как один из его братьев каждый день находил себе новую интересность и поистине «цвёл» в этом деле, а второй умел как минимум читать умные книги для взрослых, написанные мелким подчерком, как максимум — понимать, о чём он читает. А он… Ну бестолочь, грубо говоря. И в этот день ничего не поменялось. Он посмотрел как Дориан учит гаммы на фортепиано — громко зазевался и его выгнали из комнаты; он попробовал построить замок из карт — они разлетелись по всей зале и тут же отправились в горящий камин; он лежал на ковре и рисовал с Серафимом, но пока брат рисовал себя, мать-бать в виде котов, Рэн просидел с карандашом в руке десять минут, от злости истыкал им пустой лист бумаги и ушёл, хлопнув дверью и не забыв сказать, что рисование — это для малышни и психов. Он сходил к Дотторе, переворошил ему некие реагенты, пытаясь играть в химика и, сидя у него на коленях, умудрился сломать полку — выгнали, не забыв шлёпнуть. Тартальи и отца его дома не было, но и они не смогли бы родить в бесталанном создании хоть что-то. Да и никто не сможет. Стало скучно. Братья его были заняты, ужин ещё не скоро и сердце развылось. Уже со слезами злости на глазах, он увидел как мама натягивает на руки чёрные перчатки, которые она надевала только «по делу» и которые очень нравились своим кожаным блеском Рэну. Куда это? Мальчик вошёл в комнату, требовательно подходя к Розалине с очевидным вопросом в глазах. — По делам. — По делам, по делам! — Передразнил он, показывая язык своему отражению и сминая щёки, — Мне скучно! — Поиграй, — Спасибо, а то он не знал! — Все заняты! — Займись тоже чем-нибудь, — Роза распрыскала духи и Рэн с удовольствием подхватил мелкие капельки на свой нос. — Я ничего не умею… — Его голос притих. Он боялся не скуки, нет… От скуки и поиграть с нянькой можно. Мама часто хвалила Дори, если он делал успехи в своём фортепиано, когда объяснял уже давно принятые физические законы до которых додумался сам, без помощи или Серафима, когда он радовал её красивыми картинками. А его не хвалили. Не потому что она не хотела, а просто не за что было. Это его огорчало и пугало. Ну а что если они вырастут, и она перестанет его считать своим ребёнком. У неё ведь не может быть бесполезных детей… — Возьми меня с собой на работу! Он с надеждой посмотрел на мать. — Вот ещё! Не дури, куда тебе… — Ну пожалуйста! Я не буду мешать, я же маленький! — Он покрутился, показывая что действительно миник. — Нет. У меня скучно на работе будет, — Но она уже еле сдерживала улыбку умиления, когда он так сжал ручонками её юбку. Но ребёнку действительно нечего было делать с ней. — Может мне опять стоит погулять в лесу..? — Уже неделя прошла с того случая, а он всё пользовался этим в своих манипуляциях. Розалина цокнула, недовольно закатывая глаза. — Ну, мама! Ну пожа-а-луйста! — Рэн умел канючить очень мерзко, делать было нечего. — Оденься во что-нибудь приличное, я подожду тебя в экипаже. Самодовольная улыба появилась на его лице. *** Спустя какое-то время, что Рэн разглядывал в окно кареты лес, лес, лес, реку, лес, дома, лес, каменные дома, экипаж наконец остановился, лошади фыркнули и мальчик посмотрел в окно на высокий кирпичный забор, а за ним на высокое, нелицеприятное здание, обветшалое, испытанное временем. Кажется тюрьма или вроде того… Он знал, что мама обычно работает в кабинетах в куче бумажек или ездит на долго в другие страны (он всё ждал, когда же она и его с собой возьмёт хотя бы в ту загадочную Инадзуму), но это слишком уродливое место работы для неё. Они вошли в ворота, до которых он телепался за женщиной, утопая в сугробах, как маленький черный клубок и которые им открыли двое мужчин в форме служащих, поздоровались, отдали честь, поклонились, все дела, как положено. Но только его матери. Кажется они даже не заметили его, и лишь потом в спину он услышал сдержанный смех, что очень его разозлило. Зря, никто бы не смеялся над ним, если бы не эта огромная шапка. Вот во дворе, куда их пустили, уже всё было очищено от снега. Вокруг много то ли старых сараев, то ли бараков, каменных стен, домов-коробок без окон и тропинок. Где-то лаяли злые собаки, скрипела ставня, звенели цепи, слышались людские голоса, грубые и холодные. Жуткое место. Здесь пахло порохом, фитилями, горючем маслом, сырой древесинной, морозом и чем-то ещё, он не мог понять чем. Незнакомый запах, но его было больше всего под носом. Он разбегался мурашками по коже, струился в воздухе, путался в волосах. Розалина глубоко вдохнула полной грудью после долгой поездки, достав сигарету и, словно понимая замешательство ребёнка, положила ему руку на шапку, ответила на выдохе: — Так пахнет смерть. Смерть? Рэн недовольно, вопросительно глянул на мать, вскидывая бровь, мол, что? ты меня за придурка не держи! — А! Лай собак резко приблизился и из-за сарая выбежала большая, коренастая псина, рыча, лая и капая слюной. Он вскрикнул, подпрыгнув от испуга, и спрятался под длинную шубу матери, прижимаясь к её ноге. — Стой, сучка! — Раздался громкий мужской голос, а затем покорный скулёж собаки совсем рядом, у ног, — Сидеть! Рэн боялся выглядывать из-за укрытия, но когда услышал спокойный голос Розалины, гладящей собаку, то успокоился и вылез. Здоровый мужчина с погонами и чёрной фуражкой держал овчарку, которая теперь лишь послушно ласкалась о руки, на цепи. Он учтиво поздоровался с Восьмой и внезапно обратил внимание на ребёнка. — Анатолий Гаврилов. Кого я вижу! — Он спустился на одно колено, чтоб быть на одном уровне с мальчиком и поклонился ему, сняв фуражку, — Юный господин Рэн, не думал что увижу вас в живую. У Рэна аж в глазах зарябило от удовольствия. «Господин Рэн» — как хорошо! И это его не горничная так называет, а взрослый человек с погонами! Он самодовольно улыбнулся, высокомерно задрав голову. Теперь он был уже «Господин», «Его Светлость» несмотря на то, что секунды назад спрятался под маминой юбкой, дрожа. Интересно, сколько же ещё много людей не видело его, а только в прессах читало о рождении или портрет там какой видели… А надо чтоб все знали перед кем на колени падать! — Вы Касторку извините, она не специально — не признала, — Рэн погладил по ушам собаку, теперь чувствуя себя более чем уверено. Кажется с этим человеком Розалина не то чтобы в дружбе — скорее в службе — но точно знакомы ближе других. — Вот поглядите-с, — Анатолий подал женщине бумажную плотную папку. Синьора посмотрела на бумаги, скривив губы. — Работы до вечера. Долго мы здесь будем, — Она подписала одну из бумажек, поданной для неё ручкой. — А что делать будем? — Ты — ничего. А я найду чем заняться. *** Громкий выстрел. Рэн снова моргнул, но уже без звонкого «ой!». Не вздрогнув. Потом снова он слышал, как Розалина читает длинный скучный текст монотонным голосом — приговор — и снова — «Бах!!!» Он видел смерть раньше, когда в слободе пристрелили бешеную собаку, когда споткнулась на лестнице горничная, но он никогда не видел, как убивает его мать. Слышал, но не видел. Поэтому может это было так странно завораживающе, когда свистела картечь, раздавался щелчок и на грязную, кирпичную стену ошмётками брызгала яркая кровь. Сначала он испугался громкого звука, потом сжимался от ожидания, когда раздастся новый выстрел и глухо упадёт на землю мёртвое окровавленное тело, но после пятого выстрела шок спал, оставаясь только в его скованной позе. Стало интересно. Странное чувство, тяжёлое, острое поселилось в груди. Как на снегу алые капли на бледном лице матери были для него красивы. Ей идёт. Женщина не выражала никаких эмоций, хладнокровно выполняя свою работу. — Рэн, не сиди на холодном, — Только и сказала она, боковым зрением видя, как мальчик прижался к бетонному выступу. Он отошёл, не в силах оторвать взгляд от лежащих тел и не сразу заметил, что людей больше не осталось. — Квадрат 43 за 1821 год закрыт, далее… — Она прижала печать к листу, переворачивая страницу папки и мельком глянула на ребёнка, — Ты мой чумазёнок. Розалина сказала это так нежно и умилённо, стирая кровь с его щеки и улыбаясь, что кажется даже рядом стоящие солдаты, не понимающие почему на казни присутствует ребёнок, могли заулыбаться, вспомнив детство, например. Женщина посмотрела в глаза Рэна, видимо выискивая там слёзы или их подобия, но встретила только замешательство, интерес и здоровый блеск. — Далее… — Прочитала она про себя, — Хочешь посмотреть на четвертование? — Хочу… — Круто! — Вскрикнул ребёнок, слушая описание данной процедуры от матери. Он встал ногами на деревянный забор, с нетерпением смотря на четырёх лошадей, привязанных по одной к ногам и рукам человека, которому было уже не до смеха. — Ха-ха… Ну он так не думает… Надо свистнуть, чтоб они начали, — Розалина протянула мальчику свисток, — Дуй. И он дунул, тут же слыша ржание и скачь лошадей из-за которых было невозможно услышать хруст костей. До самого вечера Рэн ходил с матерью буквально под руку (а когда людей смотрело много, то отпускал её и тут же гордо вышагивал вперёд). Ему находились занятия, кроме игры с Касторкой. Он дёргал за тяжёлый рычаг на виселице, он не без помощи держал воронку у горла осужденного, пока туда вливался раскаленный метал, он даже чиркнул пару раз пальцами, чтобы поджечь костёр, что особенно его обрадовало и после чего Розалина сказала: — Умница. Это особое внимание, когда она показала ему как стрелять из револьвера нравилось ему даже больше желанной похвалы. Жаль только, он так в голову сразу и не попал, по ногам разве что, весь измазался в крови и саже, так что домой ехал уже «чумазёнок». Уже стемнело, бледнела луна, охраняемая звёздами, а карета только тронулась. Рэн зевнул, ложась на колени к матери, и тут же ощутил тепло её ладони на своих волосах. От этого он приятно зажмурился. Он ребёнок и очень хочет спать, хотя бодрость и взвинченность от всего происшедшего не ушли. — Мама, а ничего не будет тебе, что ты их убила? — Это всё плохие люди, предатели, преступники и обманщики, которые заслужили своё наказание. Его даже не я придумала. Я — исполнитель. — Исполнитель, — Шёпотом произнёс мальчик, — А кто придумал? Экипаж немного трясся на кочках, постукивали колёса, тени от ёлок лезли в окна — спать… — Её Высочество, конечно. — А когда мы к ней поедем уже? — Рэн не понимал почему даже его мать слушается эту загадочную женщину, а потому очень хотел посмотреть на неё. Хотя, кажется, она его видела. Только маленьким-маленьким. — Скоро, как появится надобность. Её Высочество очень занята. — Ну ладно. Я тоже занят вообще-то… — Гордо уточнил мальчик. Он задумался, вспоминая ружьё на плече матери. — А если я буду предателем, ты меня тоже убьёшь? Розалина хотела посмотреть на него, но мальчик расслабленно закрыл глаза. Она поглядела в окно на бегущие пейзажи холодно и скупо, разъедая этим взглядом холод ночи. — Я себя убью. ***