Миники

Заходить в комнату на выдохе, боязливо просовывая в дверной проём сначала нос, потом своё рябое лицо, а потом и себя всю — то, как надо заходить будить Рэна, если хочешь, чтоб всё закончилось более менее благополучно. Не забудь перед этим постучаться, к такому времени он обычно не спит. База для всего домашнего персонала. Но сегодня что-то было определено не так. Не просто в том, что ребёнок ещё закутан в одеяло, а не, как обычно, спрятался за кроватью, чтоб напугать, выстрелив в лоб канцелярской резинкой или другой какой шалостью. Что-то было иное в атмосфере комнаты, куда слабые лучи утреннего солнца едва пробивались и скользили по игрушкам, ковру, обивки кровати, но боялись достать до лица мальчика — ну его… — Господин Рэн, вы спите ещё? — Прижимая стопку выглаженной одежды к груди, горничная аккуратно нагнулась к нему. Небольшое шевеление произошло под пуховым одеялом, дрогнули сжатые плечи. Она увидела, что глаза ребёнка открыты, раздражены, усталы и смотрят холодно в одну точку. — Нет, я не спал. — Доброе утро… А почему же? — Девушка аккуратно села на кровать, лишь бы та не скрипнула. Впервые она видела Рэна таким спокойным утром. — Я не мог, — Рассерженно фыркнул он, — Я рисовал. Мне не спалось. Ночь его действительно не была спокойна. Ребёнок долго ворочался в кровати, потому как стук его сердца был слишком громким; в ушах звенело, болела голова, от чего он пытался закрыть уши подушками, зубы до боли сжимались. В момент стало страшно, потом холодно, потом жарко — словно он вновь переживает высокую температуру при гриппе. Затем он стал слышать каждый шорох в комнате, различая в нём иногда и шёпот. Это раздражало. Это бесило. Вновь он начал сначала чесать руки, потом царапать их, рвать, вжимаясь ногтями в нежную кожу. Он даже осмелился выйти из комнаты, держа на пальцах постоянно потухающий огонёк, едва освещающий ему длинные коридоры, дошёл до двери Розалины, но она, увы и ах, была закрыта. Ещё больше он разозлился. Придя к себе, впал в какое-то забытье. Пробудилось внезапное желание что-то делать. Полетели на пол бумага и краски в тюбиках — новенькие, он ими не пользовался ещё. Рисовал. Не помнил как, не помнил что, но с великим удовольствием, словно отпуская тяжесть и вновь творя её в своей голове. Потом плакал, вспомнил смешной рассказ и смеялся, снова плакал, снова рисовал, смешивая акрил со своими горькими слезами, пока без сил не сомкнул глаза на ковре. Шум, которого не было, разбудил. После мальчик убрал подсохшие рисунки под кровать ровной стопочкой и гордый, но опустошённый по какой-то неведомой причине, лёг в кровать — не гоже аристократии на полу спать. — Рисовали?! — Восторженно, почти с замиранием переспросила горничная. Несмотря на скверные отношения, где-то в сердце она знала, что Рэн — просто маленький, несчастный ребёнок, а потому относилась к нему даже с какой-то нежностью, любовью, — А можно посмотреть? Прошу… — Ладно, с моей милости. Под кроватью лежат, — Мальчик чуть повеселел, с радостью принимая для себя роль властелина для кого-то взрослого. — Благодарю… Боже мой! Что с Вашими руками?! — Она было потянулась достать рисунки, но, нагнувшись через мальчика, взгляд случайно упал на его ручки, трясущиеся то ли от напряжения, то ли от злости. Истерзанные, исцарапанные они слабо кровоточили, создавая под собой жуткое алое пятно на простынях. Девушка ахнула, закрыв рот ладонью, — Вы это сделали?! — Не твоё дело! — Рэн толкнул её и спрыгнул с кровати, чуть ли не прокатившись по ковру к двери. — Я сейчас же позову лекаря, подождите! — Испуг и жалость смешались на её свежем с утра лице. Девушка потянулась к ребёнку, но только звонко получила по лицу маленькой ладонью — не то чтобы больно, но неприятно, страшно. Она выронила вещи, от неожиданности вскрикивая и закрывая лицо. — Дура ты! Я сам схожу до врача, если мне будет надо! — И с этими словами он вылетел из комнаты пулей; в своей беленькой, длинной ночной сорочке скатился с лестницы вниз по перилам; едва не путаясь в собственных ногах, пробежал через арку по скользкому паркету, нарочно задев рукой дорогой сервиз на столе в гостиной, неслучайно опрокинув чернильницу и измазав пятки в чёрной жиже, чтоб следить на полу. В общем, создав балаган в спокойном, утреннем доме, добежал до тяжёлой двери в состоянии чуть ли не аффекта, когда ничего не понимаешь, но так хорошо, так свободно… Остановился. О! — Идиот! Ты что не видишь куда прёшь?! Или ты нарочно, маленькая дрянь?! На секунду затаив дыхание Рэн стал для всех невидимым. Дориан, отпустив испуганные глаза в пол, и Дотторе с пятном кофе на белом фраке, грубо нахмурив массивные брови и почти оголяя клыки, не видели его точно, сейчас занятые собою. Ну вернее… — Я… Я… Очки забыл, — Дрожащий, уже на грани слёз голос, потухающий, скромный прервал внезапный крик, больше похожий на коротко временный визг. — Нет, ты специально! — Дотторе, разминая кулак, брезгливо, с презрением посмотрел на ребёнка, сидящего теперь на полу у стены и держащегося за нос. Кровь потекла тонкой струйкой на белый воротничок, но Дори лишь дрожал, боясь издать звук, выдать рыдания, — Голову бы тебе оторвать, коль ты всё забываешь! Обычно, когда Рэн видел как Дотторе кричит и руки распускает на брата, он замирал, тоже боясь пикнуть и с опаской смотрел или бежал матери рассказывать, если его сразу не заметили. Пугался этого, хоть конкретно его Дотторе и пальцем не трогал. Но сегодня как-то… Цепляясь молочными зубами во вновь поднятую руку Доктора, мальчик, с удовольствием поймав ушами крик мужчины, отцепился, отпрянул и, схватив руку непонимающего брата побежал ещё быстрее. — Ты.! — Предвестник только злобно глянул им вслед. — Старый педрила! Кровь бешено бежала по венам, зрачки прыгали не хуже, чем у мамы иногда. Он не знал куда бежит, зачем — просто хотелось, просто нужно было куда-то деть нескончаемую энергию, унять беспокойство. Возможно, для ребёнка это естественно. — Рэн! Рэн, куда мы?! — Посмеиваясь (больше нервно, чем весело), Дори не разжимал руки брата, из всех сил перебирая ногами. С его болезнью лучше много крови не терять, а она всё капала и капала на пол, на одежду, на ботинки. Он чувствовал, что от скорости хочет потерять сознание, но повиновался брату, когда тот открыл дверь и сиганул босиком на улицу. В сугроб они упали вместе. Точнее Дориан упал, а Рэн прыгнул, зарываясь в снег руками и лицом. Было жарко. От беготни, от возбуждения, от нервов. — Ой, Рэн! Не надо! — Дори попытался было встать и скорее согреться, но тот не дал ему этого сделать — повалил его обратно, запрыгивая сверху. — Ха-ха! Тебя на снегу не видно! — И правда. Только струйка крови на лице и яркий бант на шее отделяли белую фигурку от всеобщей зимней картины. — Холодно же, Рэн, ха-ха… — Мальчик никогда бы не подумал, что валяться в снегу может быть приятно. Хотя возможно он так просто боли от отцовского кулака не чувствовал. Закопаться бы в этом сугробе. Хотя, пожалуй, мама расстроится… — А мне жарко! — Он начал обнимать брата, расцеловывая его лицо: согревал таким образом и веки, и щёки, и бледные губы, и мокрые от снега волосы, и окровавленный нос. Рассмешился, помыл его лицо снегом, продолжил нежности. На эту картину так солнце светило… А, ладно… Ветка мёрзлой вишни, которая летом цвела под окнами и плодила сладкие ягоды, дёрнулась, когда тучный снегирь спрыгнул с неё, и на мальчиков свалился ухаб снега. — Рэн, ха-ха! Прекрати, мне щекотно! — Дориан смеялся, морщась от поцелуев и боданий головой, — Что с тобой? — Ничего, ты же просто мой любимый старший братик, — Обычно эту сладкую формулировку — «старший братик» — как и им подобные вроде «любимая мамочка», «ты мне как родной папочка», Рэн использовал в своих манипуляция, когда ему что-то нужно было получить, но сейчас он просто дурака валял. — Мы заболеем… — Да давай ещё играть! — Он кинул в Дори снежок, начиная баталию, пока не пришла за ними перепуганная горничная. *** — Это важно… Прошу вас… — Ну ладно. Что там? — Зевая, Розалина загасила сигарету и приняла в руки стопку бумаг, кривых, скрюченных от влаги. Сегодня день был рабочим, без спокойной минутки. Особо не было времени на всякий… — Бред… — Скара, приспустив очки, окунул перо в чернильницу, но обратно не вынул — заинтересовался тем, что принесла им служанка, — Это что? — Рэн рисовал и я подумала, что вы захотите посмотреть… — Рэн?! — Скарамучча вцепился в рисунки, почти с жадностью разглядывая бесконечные жуткие мотивы красных пейзажей, должно быть вырванных из детских фантазий и нарисованных с особой страстью и удовольствием, но малышовой рукой. Неаккуратно, но с любовью. Шестой пытался вспомнить были ли в его детских фантазиях когда-то расчленённые тела и реки крови — нет, он дыни собирал! Тогда откуда эти поломанные кости, выпотрошенные внутренности, горы тел и раздражающий глаза красный. Бесконечно красный, — Розалина… Какое-то время женщина смотрела на рисунки с пустым взглядом, потом тихо ухмыльнулась и тогда уже расцвела на лице нежная улыбка. — Славно. Отнеси ему и скажи, что мне очень нравится, — Она взяла один из листов, а другие отдала горничной, — Этот я оставлю на память. Кажется без ума от счастья, что наконец может положить творчество ребёнка в тумбочку с рисунками Фимы и Дори, Розалина не сразу заметила на себе всепоглощающий недовольством, шокированный взгляд мужчины. — Славно?! Да ты ебанулась?! — Скара выхватил рисунки из рук горничной. — Что? — Не понимая, Восьмая моргнула. — Ты что не видишь, в чём дело?! — В чём? — Он не должен это рисовать! Серафим рисует ландышей и снегирей, а это… — Ну он же не Серафим. Горничная сжалась, понимая что случайно спровоцировала «семейные» разборки. Атмосфера в комнате — тяжелее некуда; Шестой Предвестник злой, нервный. Одна лишь Розалина спокойно откинулась на спинку стула, приятно сощурилась, заулыбалась. Её всё устраивало. Даже больше — своим подношением нянька обрадовала её до конца недели как минимум. — Он ребёнок! А это… Подожди это… Её как лекарство назвали… — Он всмотрелся в фигуры, — Та псина с Северного, сторожевая… — Касторка? Ну Касторка. И что? — Почему она ест меня?! Женщина только рассмеялась. — Тебе было бы не до смеху, если бы наш сын убивал тебя! И вообще… Откуда он знает собаку эту? — Скарамучча упал на стул, стискивая зубы. Его бесила беспечность и равнодушие Розалины, а ведь речь шла о похожем неблагополучие здоровья их ребёнка. Но, сделав усердно «вдох-выдох» он начал успокаиваться. Рэн может хотеть привлечь внимание таким способом, как это обычно бывает. — А. Я его с собой брала вчера. — Ты что.?! — От того спокойствия не осталось и следа. Шестой вскочил на ноги, едва не перевернув стул. Розалина даже испугалась его громкого голоса. — Я не вижу проблем. Мы здорово провели время, ему всё понравилось. Он и не плакал. — Ты ебанутая?! Нельзя, чтоб ребёнок видел такое… Ему пять! — Выйди, передай Рэну, что он молодец и красиво рисует, — Синьора приняла серьёзный вид. Прогнала горничную, даже не смотря на неё и подождала пару секунд после закрытия двери, — Послушай, Скара… — Я весь во внимание. — Эта страна всегда будет нуждаться в ком-то безразлично жестоком, холодном и готовым на всё. Ведь ты сам ругаешь подчинённых, не способных убить при первом приказе. — Ну… да. И что? — И нам нужно больше людей, способных на безрассудные жестокости и жертвы во имя своей страны? — Да, это так. Но я не понимаю причём здесь… — Рэн. Они с минуту смотрели друг другу в глаза. Розалина холодно и настойчиво, а Скара взволнованно. — Ты… Ты видишь в моём ребёнке оружие? — Он не всегда будет ребёнком, хватит. Ты не видел его жажды крови в Северном, но ты же видел, что заставляет его улыбаться? Шестой хмуро промолчал. Ответить отрицанием он не мог. — Если мы будем подавлять в нём это, то он вырастет неполноценным и замкнутым. Но если мы будем развивать в нём это… Я не заставляю его. Напротив, если увижу, что ошиблась, то тут же отложу эту идею. — Знаешь, мне кажется тебе стоит поменьше пить, — Он выждал неопределённую паузу с напряжённо стиснутыми зубами. Частенько бывали моменты, когда он не просто злился на Восьмую, а по-настоящему ненавидел, но сейчас это было больше чем ненависть. Какое-то чувство несправедливости заставило его ощутить себя ненужным в один миг, — Ты же знаешь каково это — просыпаться от кошмаров, после того что видишь днём, брать на себя вину, грехи за все деяния. Синьора попыталась возразить, но он глянул на неё страшным укором. Пожалуй, она и впрямь отвыкла от скандалов. — Молчи. Молчи! Ты знаешь! И всё равно желаешь это своему ребёнку. — Высокопоставленное место под опекой Царицы, влиятельное звание и благополучие — вот что я ему желаю! — Под громкий скрип, женщина резко поднялась со стула, с каждым перечислением тыкая пальцем в какой-то документ. — Всё что ты перечислил это… Лирика, издержки профессии. — Да что ты?! — Шестой взмахнул руками и шлёпнул ими по ногам. Едва ли он сдерживался, чтоб не ударить женщину. — Ладно… Но просто представь — рядом на службе всегда человек, можно сказать на посылках, повязанный с тобой на крови. Он никогда не предаст и не изменит, он всё выполняет по первой просьбе, только чтоб заслужить твоё поощрение, ему не всё равно. И когда ты устанешь здесь, то он просто займёт твоё место, давая гарантию, что ничего не случится. Иметь «своего» человека всегда полезно, — благо Розалина быстро умела остыть и вернуться к здравым рассуждениям. Это всё-таки не крошки на кровати, можно и не скандалить особо. Дипломат она в конце концов. — Вот как… А может… — А может не ты его рожал, не тебе решать? — Она усмехнулась. Усмехнулась. Скарамучча замолчал, думая что ответить. Беспомощный он, ненужный… — То есть так это работает? Я что не имею даже права хоть немного повлиять на его судьбу?! Он и так меня в хуй не ставит, я для него пустое место, Роза! — Капли слёз собирались в уголках глаз, накапливались, раздражая слизистую. Он не знал от чего плакал — от гнева и обиды или от сожаления и печали. — С чего ты взял? — Да пошла ты! — «Незаметно» утирая щёки рукой, он растёр всю воду по лицу, шмыгнул носом. Зубы стиснулись, руки оставались в неестественном положении — были напряжены, нервно дрожали. Он бы вцепился ей в глотку прямо сейчас… Но это не решило бы проблем. — Ты как ребёнок, ей Богу, — Розалина совсем смягчилась, посмотрев на него. Бедный, сам себя накручивает, придумывает и страдает. Между тем, человек уже родитель, а всё словно ему четырнадцать. Заключив мужчину в мягкие объятия и прижав подбородок к его голове, она зажмурила глаза, улыбнулась, но не почувствовала ответа. Он просто стоял, опустив руки, смотрел в окно, — Ну, совсем лапа. — Ладно… Хорошо… Я не буду мешать никаким твоим конченным планам на воспитание, если то, что ты хочешь сделать из ребёнка пушечное мясо можно так назвать. Но я хочу, чтоб ты знала, что я не одобряю этого решения и более того я не буду поощрять того, чему он научится… — Скара был холоден. Страшно холоден. Его словам вторил ветер за окном. Постоянно тикающие часы внезапно пробили полдень, раздаваясь гулким звуком по всему дому — теперь они свидетели этого разговора, — Ты же отдашь его куда-то учиться? Военное? — Зачем? Я сама научу. А дальше у него это в крови. — Как угодно. На этом вынужден откланиться, — Шестой молча кивнул и начал собирать бумаги в стопку. — Куда ты? Мы же вмес… — Она поняла, что будет теперь одна работать, когда он поставил чернильницу на стопку документов, почти что уронив её (посмеялась бы…) и уверенно зашагал к двери. Он делал это всё так , словно они один день знакомы, причём знакомы неудачно. — Скара. Он тебя любит. Правда. Шестой оглянулся на неё, подумал пару секунд, пусто посмотрел женщине в глаза и закрыл дверь. Обиделся.