Если я не смог любить тебя...

      В доме де Гонделорье, вместе с платьем горожанки, цыганка также получила небольшой деревянный крест, который с того времени, носила на шее вместе с ладанкой. Теперь же она облачилась в белое одеяние послушницы. Для паломников и нуждающихся- словом, для посторонних глаз, заходящих на территорию Сент-Одиль, ничего не выделяло Эсмеральду среди других монахинь. Однако внутри общины, ее сторонились- она не жила и не ела в самом монастыре, а ютилась в одной из подсобных комнат странноприимного дома; никто без надобности не заводил с ней беседы (хотя, надо заметить, что и между собой монахини не чесали языки, если на то не было необходимости); и её дальнейшая участь все также оставалась неизвестной.       Живя без родины, без бога, она не знала забот в своей бродячей жизни. "Святая Мария, если ты мать, и тебе знакома боль, то вот твоя дочь! Дева Мария, мне нет покоя! Сделай горечь сладкой для моего сердца! Мой Феб... Дева Мария! Я– здесь, и я люблю его. Та, что больше не будет танцевать, и у которой в жизни есть лишь он!"-обитель и несчастье, привили цыганке привычку к молитве. И даже оставаясь в одиночестве, она неистово заламывала руки, и горячо шептала мольбы, обращённые ко всем святым.       Так, видя вокруг себя достойных (как казалось Эсмеральде) благочестивых аристократок, девушка невольно сравнивала себя с ними, и осознавая свое незавидное положение, тяжко страдала.

***

      В часовне стоял многолетний, казалось, пропитавший всё и вся, запах ладана; пустые стены, и высокие частые колонны, напоминающие стволы деревьев тонули в разноцветных лучах, заходящих через витражные окна. В глубине зала, сотнями свечей горел алтарь.       Отслужившие главную мессу монахини, спешили в трапезную.       Стоял солнечный жаркий день, какими бывают первые дни осени. Лучи отражались от позолоченного креста на башне, и ослепляли любого, кто поднимал на него глаза.       Цыганка, немного отставая, погруженная в свои мысли шла за всеми, как вдруг почувствовала на своём плече чью-то тяжёлую руку. Она испуганно обернулась- пред ней стояла мать- настоятельница. Эльетта поманила Эсмеральду за собой.       Остановившись в тени высокого дерева, она внимательно всмотрелась в смуглое подурневшее лицо цыганки- беременность явно не шла ей на пользу. Та в свою очередь вглядывалась в изборожденное морщинами лицо настоятельницы- её мутные глаза были холодные, а губы всегда изогнуты странной полу-улыбке. Эльетта спрятала руки в рукава: — Дочь моя, когда ты должна разродиться?— спросила она, заглядывая Эсмеральде в глаза. Девушка смутилась и потупив взор прошептала: — На исходе осени... Настоятельница приподняла бровь: — Неужели! А по тебе не скажешь... Хотя такие маленькие женщины редко носят крупных детей, но все же! Живота почти не видно! Эсмеральда густо покраснела. От ее некогда прекрасного лица, остались только глаза- огромные, бездонные, и теперь наполнившиеся слезами. Эльетта продолжила: — Тогда нам надлежит немедленно заняться поиском кормилицы, а затем и семьи для твоего бастарда. Эсмеральда резко подняла голову: — Вы отнимите у меня ребенка?!—сердце у неё в груди бешено колотилось, дыхание сбилось. Она таращила на монахиню покрасневшие глаза. — Да,— сухо и твёрдо ответила та.— Нет никакой возможности ребенку оставаться в обители. — Но я не собиралась остаться здесь!— воскликнула девушка.—К чему все это?! Матушка настоятельница все так же смотрела на неё. Лицо ее было каменным, да и сама она, казалось, всего-то лишь оживший камень в человеческой шкуре: — Ты обесчещена, женщина!— она будто выплюнула эти слова.— Ты покрылась пятнами позора и греха, и ты спрашиваешь меня зачем тебе оставаться в монастыре?! Тебе надлежит подумать о своей заблудшей душе, несчастная, а не предаваться мирской суете!       Эсмеральда не помня себя, в отчаянии цеплялась тонкими руками за край ее одежд, и зарывалась лицом в складки ее облачения, слёзно моля пощады; Эльетта резким движением схватила ее за плечи и подняла на ноги: — У тебя помутился рассудок? Довольно! Вымаливай прощения у Господа! Ты должна быть благодарна, за то, что твой выродок будет жить в достатке и благополучии, и не будет просить милостыню на паперти!— она отвернулась, и направилась в сторону трапезной.       Сломленная, уронив голову на грудь, цыганка медленно прошла вокруг церкви, туда, где находился другой выступ скалы со стоящей на нем Часовней Слёз.       "Как хорошо было б сейчас прыгнуть вниз, и разбиться об эти камни. Пусть бы меня похоронили в этом лесу, а моя душа и душа моего несчастного дитя, зацепившись за плащ Матушки Бештры, бродили б по свету "- щемящее сладкое томление наполнило всю её. Она облизнула пересохшие губы.       "Просто подойди ближе к обрыву! Ещё один шаг –и всё кончено"– эта власть над собой, это безумие опьяняли ее. И хотя она понимала, что ни за что этого не сделает, но осознание того, что это возможно, туманили разум, и наполняли ее всесилием.       Сердце выскакивало из груди, черные зрачки расширились: -Ааа!- Эсмеральда тряхнула головой, и, как будто придя в себя, закрыв лицо руками, она отступила, упав на каменную плитку, которой был вымощен весь двор.       Тело ее била мелкая дрожь, она лежала на земле сотрясаясь от рыданий.       Ах, если бы только Феб знал где она, и в каком положении, он бы непременно примчался бы, и вызволил ее из этого ужасного места.       Ей так хотелось кричать, звать на помощь Феба. Хотя она с опаской упоминала его имя в молитвах, и страшилась, что вдруг начнёт говорить во сне, и раскроет его. Нет. Уж лучше она умрёт, сдохнет как ободранная кошка, покроется язвами срама, пусть лучше весь мир отвернется от неё, но она ни за что не позволит пятнать имя своего идола.