Если я не смог любить тебя...

      Раздумывая о цыганке, он совершенно позабыл обо всём остальном.       Сначала он не допускал мысли о её смерти, но мало-помалу и эта идея перестала казаться ему невозможной; однако даже само предположение о гибели девушки ввергало Фролло в ад.       То, что цыганка покинула город и больше не маячила перед глазами, нисколько не унимало одержимость Клода: он вновь и вновь перебирал её черты в памяти, боясь забыть хоть что-то. Что есть безумие, если не повторение?       Было бы глупо думать, что любовь Фролло была платонической, но факт его всепоглощающей страсти нисколько не умалял нежного обожания и любви к цыганке. Лёжа холодными ночами в своей келье, он с щемящей болью и болезненной регулярностью представлял каждое её движение, каждое прикосновение, которым она могла бы одарить его.       Стоит ли говорить о том, как повлияла на отца Клода новость, подслушанная им в кабаке?..

***

— Айх… — с досадой сказал Шармолю. — Жаль, что девчонка пропала… Ведьма… Больше ей не осквернять танцами эту площадь... — Что ж, мэтр Жак, ничего не поделаешь, дело придётся уничтожить, — отрешённо сказал архидьякон, глядя на заходящее солнце. — Есть ли у вас какие-нибудь достоверные сведения? — А-а-а, — махнул рукой он, — чего только не болтают на улицах… Говорят, что она была убита… Знаете, мне в это верится с трудом… Кто её убил? Она одна из этих нищих — они бы её пальцем не тронули… Разве что какой-то приревновавший любовник пустил в ход кинжал, — усмехнулся Шармолю.       По спине Фролло побежали мурашки. С того дня, как он узнал благую весть, душа его ликовала, а тело подрагивало от нетерпения. Он, подавляя усмешку, взглянул на выпятившего отвратительно блестящую слюной губу Шармолю — тот был явно раздосадован. — Что ж, — вздохнул служитель закона, — не буду больше вас задерживать, Фролло. Клод слегка наклонил голову. Снизу до них долетал гул — жизнь Парижа шла своим чередом. — Я люблю бывать здесь, отец, — сказал мэтр Жак, вдохнув вечерний воздух. — Тут нет городского смрада. Только приятные, невесомые потоки свежести… Это дыхание самого Господа, наполняющее души покоем.       Фролло лишь кивнул, мысленно повторяя: «Господь — свет мой и спасение моё; кого убоюсь?» Мир полон скорбей, но в уединении, вдали от людской суеты, можно видеть проявление Его милости. — Служба и Бог, — продолжил Шармолю, — научили меня одному: всё, что мы видим, — временно. Человек живёт как слепой котёнок, а грехи и добродетели переплетаются так замысловато, что смертному не дано распутать этих узлов. Клод задумался, всматриваясь в огненный горизонт. — Все мы грешны, — тихо добавил мэтр Жак. — Иногда даже самые светлые души таят в себе тьму, и только Господь знает, кто справится с искушением.       Фролло почудилось, будто устами старика сейчас говорил Господь; он ощутил, что каждое слово Шармолю проливает свет в его душу, обнажая тайные страсти и страхи. Он несколько ошарашенно посмотрел на чиновника, а тот в ответ лишь коснулся шляпы и скрылся за колонной.       Сердце Фролло колотилось, вызывая кашель; грудь сжималась от благоговения. Был ли это разговор с Господом?       Священник опёрся на балюстраду, всматриваясь в людей на площади. Внезапно его взгляд привлёк малиновый кафтан школяра, вертевшегося около дома Гонделорье. «Что там происходит?» — Клод сдвинул брови. Провидение словно дотронулось до плеча Жеана — мельника, расточавшего ласки пышнотелой Агнесс. Будто физически ощутив тяжёлый взгляд, он обернулся и устремил взор туда, где стоял старший Фролло. Заметив брата, Жеан на мгновение замер. Затем, оценив обстановку и состояние своего кошелька, он обаятельно улыбнулся и, приветственно подняв руку, помахал. — Эй! — возмутилась Агнесс. — Ты кому это там? — Замолчи, — отмахнулся он, не меняя позы. — Кажется, на меня снизошло божье благословение! — вскрикнул юноша и помчался к собору, оставив изумлённую девушку в одиночестве.       Запыхавшийся школяр нашёл Клода на том же месте. — Однако ты не образец благочестия, — скрывая волнение, начал Клод. — Моя плоть слаба, — пожал плечами Жеан. — Как и дух, — сухо заметил священник. — Все мы грешны, но не все скрывают это так же умело, как вы, дорогой братец! — с хитрым прищуром парировал Жеан.       К лицу Клода прилила кровь; он спешно отвернулся, направляясь обратно в келью. Мысли бешено метались в голове архидьякона.       «Неужели подлец что-то знает… Он вполне мог увидеть меня тогда в кабаке».       Быстро оценив прошедшие события, Клод пришёл к выводу, что это невозможно и пройдоха просто одарён способностью попадать в цель. — Чьё общество теперь интересно вам? — продолжил Клод, не оборачиваясь. — О, сколь пленителен разврат с виду и сколь отвратительна и скучна его изнанка! — театрально вздохнул школяр. — А эта дама, с которой ты имел удовольствие общаться на площади? — Дама она сомнительная, как и такого рода удовольствие. Клод усмехнулся про себя. — Однако кухарки приличных семей имеют поразительную память и незаурядный слух. Помните ли вы цыганочку, когда-то танцевавшую на Соборной площади?       Священник остановился так резко, что Жеан едва не влетел в него. — Которую зарезали на мосту? — самым безразличным тоном, на какой только был способен человек в таком состоянии, спросил Клод. — Зарезали? Да нет же! Её упрятали в Сент-Одиль! Теперь его одержимость получила направление. Он знал, где искать её. И никакие сомнения, никакая ревность, никакая горечь не могли затмить того счастья, которое испытал священник. Она была полностью в его власти. Никто не посмеет отобрать мушку у паука. Тем не менее беседа братьев продолжилась: — Откуда у тебя эти сведения и почему ты вообще собираешь сплетни? — внутренне ликуя, холодно спросил Клод. — Хочу поведать вам, мой благочестивый братец, что если привести женщину в приятное расположение духа, а потом ущипнуть за ляжку, то она поведает и тайны королей, — Жеан обошёл брата и, глядя прямо в глаза, заговорщицки подмигнул. — Тебе нужны деньги? — спросил священник, немного помедлив. — А кому нет, братец?

***

      Клод втянул приятный воздух: «Так пахнет летним днём перед дождём», — подумал он. И вправду вокруг было тихо: природа замерла в ожидании непогоды. Лишь белые мошки кружились эфемерным облачком неподалёку.       Он обернулся: врата были приоткрыты. «Они ждали меня», — пронеслось у него в голове. Священник направился к женскому монастырю, касаясь нагретого за день металла ворот.       Внутри приятно пахло ладаном, и было совершенно безлюдно — будто все вымерли, а время застыло.       Вдруг ему почудилось, будто его слух уловил звук тамбурина. Он порывисто обернулся. Никого не было…       Ему стало не по себе. Впервые захотелось найти чьё-нибудь общество. Клод, обхватив себя руками, пошёл в противоположную от звука сторону.              Прошло немного времени, прежде чем он снова заслышал одинокий удар.       Застыв на месте, он понял, что если это повторится, то он, вероятно, сойдёт с ума…       Тогда священник решил вернуться во двор, к воротам. Небо сильно потемнело, и на землю падали первые крупные капли дождя. Природа, а с нею и сам Бог, вынуждали Фролло вернуться в здание.       Внутри были зажжены тысячи свечей, но не это заставило сердце священника бешено биться о рёбра…       Перед ним появилась она. Тёплый вечерний свет падал на её лицо, делая его ещё более живым и манящим, а запах ладана смешивался с ароматом её волос, так что он невольно задержал дыхание, боясь разрушить это мгновение.       Она подошла к нему медленно, почти паря над землёй, и Фролло с болезненной ясностью ощутил это приближение — воздух вокруг переменился. Тень от её фигуры легла на каменный пол, коснулась его сутаны, и это пробудило в нём что-то слишком живое, слишком человеческое для места, где он стоял.       Он окаменел. Тело не повиновалось, будто он окончательно утратил власть над собой.       Взгляд её чёрных очей скользнул по его лицу, задержался, но в этом взгляде не было ни упрёка, ни страха — лишь непостижимое присутствие, от которого становилось тревожно.       Он хотел прикоснуться к ней, ощутить человеческое тепло кожей, почувствовать её дыхание. Каждая такая секунда отзывалась в нём смесью восторга и ужаса.       Он протянул руку, пальцы прошли сквозь пустоту, а мир вокруг будто растянулся: тени на стенах задрожали, пространство стало странно податливым — стены сгибались, свечи вытягивались в яркие сполохи, а пол дрожал под ногами. Мир, который казался реальным, медленно растворялся…