Удивительные приключения Фоксглав и Риддла

      Дверь спальни шестикурсников со скрежетом распахнулась, впуская в удушливый полумрак Тома и Лисандра. Риддл замер на пороге, сжимая челюсти, пока взгляд скользил по хаосу, воцарившемуся в комнате: мантии валялись комьями на полу, у порога покоились забрызганные грязью мётлы, ботинки и носки были разбросаны под кроватями и стульями. Воздух в комнате стоял такой густой, словно здесь не проветривалось годами: в нём вязко слились в один невыносимый аромат запахи пота, пыли, дыма и сырой ткани.       Том медленно выдохнул.       Всё это — мелочи, но именно такие, на первый взгляд незначительные, вещи подтачивают основание. И его собственное — уже трещало.       У маленькой печи, где мерно потрескивали догорающие угли, стоял Абраксас Малфой. Он рассеянно ковырял поленья кочергой, взгляд его был усталым и отрешённым, направленным куда-то в огонь. Леонард Нотт, наоборот, метался по комнате взад-вперёд — его движения были резкими, нервными: пальцы то сжимались в кулаки, то снова разжимались, а губы шептали что-то невнятное. Услышав шаги, он стремительно обернулся — в его глазах вспыхнуло то самое выражение, которое Том ненавидел больше всего: надежда. Но Лисандр лишь отрицательно покачал головой, и эта искра тут же угасла.       — Мордред… — прошипел Лео, стискивая зубы. — Хотя бы вы живы… — Он рванулся вперёд, вглядываясь в лицо Лестрейнджа так, будто не верил своим глазам. — Все вернулись? Никого не…       — Спокойно, Нотти, — мягко прервал его Лисандр, касаясь плеча. — Все на месте. Почти никто не пострадал.       Том молчал, не глядя на них. Если он сейчас заговорит, то огонь, пылающий внутри, наверняка вырвется наружу и уничтожит всё на своём пути — и эти неубранные мантии, и грязные ботинки, и друзей. И его самого заодно.       Они вернулись, да. Они живы. Смеются, дышат, шутят, словно ничего не случилось. И в этом было что-то невыносимое.       Потому что он отдал приказ. Приказ Лорда Волдеморта!       А они его проигнорировали. И если за это не последует наказания — значит, приказы больше ничего не значат. Значит, их можно нарушать. И жить дальше, будто ничего не случилось.       Желание вытащить палочку и наложить «Круцио» — пусть на пару секунд, чисто символически, — было почти нестерпимым, но он сдержался. Решил, что это было бы чересчур мягко. Даже милосердно.       Нет. Гораздо лучше заставить их вычистить этот свинарник до блеска. Без магии — голыми руками. Пусть выковыривают грязь из каждой щели, вытряхивают каждый носок, оттирают каждое пятно — в этом, пожалуй, было бы куда больше унижения, чем в любой пытке.       А что касается остальных рыцарей… Тех, кто не разделял с ним эту комнату, — их ждало иное наказание. Том лишит их права списывать домашние задания до конца семестра. Пусть страдают, пусть вспоминают, каково это — сидеть над эссе по трансфигурации до трёх ночи. Самостоятельно — без его корректировок, без его гениальных формулировок и подсказок. Он, конечно, не заинтересован в том, чтобы его рыцари скатились до уровня гриффиндорцев… но иногда подчинённым полезно напомнить, что интеллект — не привилегия, а обязанность.       Риддл медленно прошёл к своей кровати — единственной поверхности в комнате, не поглощённой хаосом. Всё на месте, всё ровно, потому что он — единственный, кто поддерживает здесь порядок.       Пока ещё поддерживает.       Его пальцы коснулись застёжки мантии — ткань бесшумно скользнула на покрывало. Лёгкий взмах руки — и свеча на стене вспыхнула, заставив тени заплясать вокруг.       У изголовья лежала волшебная фибула Фоксглав. Изумрудно-зелёный камень в оправе поймал свет пламени и бросил в лицо Риддла холодный насмешливый блик.       Он так спешил в лес, что совершенно забыл про этот дурацкий артефакт. Вспомнил только у кромки леса, когда ледяной ветер забрался под одежду, и руки задрожали — то ли от холода, то ли от злости. Он точно не знал. Видит Мерлин, тогда ему действительно не хватало её тепла.       Он накрыл фибулу мантией. Отчего-то смотреть на неё было неприятно.       — Когда над лесом появился дым… — Нотт провёл рукой по лицу, его голос сорвался на шёпот. — Я уже решил — всё. Пропал наш Лестр…       — Да брось ты, Лео. Я и не в такие истории влипал, — усмехнулся Лисандр так, словно смерть — это случайная неприятность, которую можно победить шутками и легкомыслием. Он даже не пытался выглядеть серьёзным — ни капли раскаяния, ни следа тревоги, лишь заметная усталость и ещё более заметная бравада.       Но Риддл знал, что всё это — ширма. Он заметил и напряжение в плечах, и дрожь в голосе, и то, как его друг постоянно оглядывался, когда они шли обратно в Хогвартс.       В лесу произошло что-то, с чем Лестрейндж не справился. Что-то, что выбило его из равновесия. Вышло за грани его сил и понимания.       И желание узнать, что именно, горело в Томе почти так же сильно, как желание наказать его за неповиновение.       — Что с вами случилось? — Малфой оторвался от печки и повернулся к Лестрейнджу.       Тот медленно обернулся, уголки губ чуть дрогнули в усмешке — слишком поверхностной, чтобы быть настоящей.       — Долгий разговор, — отозвался он с нарочитой небрежностью. — Немного повздорили с лесной живностью, пришлось показать им, где докси зимуют.       И тут же отвернулся — начал расстёгивать пальто с видом человека, не желающего продолжать разговор.       Нотт и Малфой переглянулись.       — А детали какие-нибудь будут? — с нажимом спросил Лео, обходя его сбоку.       Лестрейндж открыл было рот — то ли для новой шутки, то ли чтобы снова отмахнуться, — но Том не дал ему договорить:       — Оставьте нас, — сказал он тихо, и в этих словах не было ни единой просительной нотки — только приказ.       Пускай только попробуют нарушить его дважды за один день.       Нотт неуверенно замер, и Риддл добавил, едва сдерживаясь от того, чтобы не перейти на парселтанг:       — Не заставляй меня повторять, Лео.       — Идите. — Лисандр улыбнулся — легко, беззаботно, — и махнул рукой. — И, кстати… если добудете что-то на ужин — буду признателен. Меррисот сказала, для нас оставили еду в Большом зале.       Нотт и Малфой обменялись быстрыми взглядами и, кивнув, бесшумно выскользнули за двери. В спальне воцарилась гнетущая тишина — такая густая, что, казалось, даже воздух застыл в предвкушении.       Том стоял неподвижно, лицом к Лестрейнджу. Тот будто не чувствовал на себе взгляда — спокойно, даже нарочито не спеша стягивал с себя пальто. Тяжёлая ткань, пропитанная болотной тиной, гарью и пóтом, с мягким шлепком упала на пол. Лисандр расстегнул манжеты, потом — верхние пуговицы рубашки, потянулся, разминая плечи, хрустнул шеей, устало провёл рукой по лицу. Все его движения были медленными, почти ленивыми, казалось, ещё немного, и он начнёт насвистывать какой-нибудь глупый шлягер с волшебного радио.       Пальцы Риддла на мгновение сжались в кулаки — сухожилия резко обозначились под кожей, — но тут же расслабились.       Нет.       Он не позволит гневу взять верх — не сейчас.       Он готовился к этому разговору с той самой секунды, как узнал, что рыцари ослушались приказа. С той самой минуты, когда он вернулся в общую гостиную и кто-то из студентов — запинаясь, с бледным лицом — сообщил о взрыве в Запретном лесу. С того самого мгновения, как появился патронус Фоксглав — серебристая змейка, извиваясь в воздухе, метнулась к Тому и заговорила её голосом: сдавленным, слабым, оборвавшимся на полуслове.       Это разозлило Риддла ещё сильнее.       Он схватил мантию и вылетел из гостиной, не удостоив остальных рыцарей ни взглядом, ни объяснением. Пусть шепчутся за его спиной, пусть гадают. Ему было плевать.       Его друзья… Его рыцари — эти безмозглые, непослушные, самоуверенные, невыносимые идиоты, но всё ещё его идиоты, — были в опасности.       Вместе с Меррисот и Слагхорном они отправились в сторону леса. Там же, по пути, столкнулись с Малфоем и Ноттом — с ними были почти десяток других студентов и пара профессоров. Тогда напряжение на секунду его отпустило.       Хоть с этими всё в порядке.       Но почти сразу же Тома накрыло новой волной: Лестрейндж и Фоксглав были в другом отряде. И именно с той стороны, где небо дрожало от удушливого дыма.       Всю дорогу к лесу он прокручивал в голове возможные сценарии.       Что скажет. Как посмотрит. Каким тоном произнесёт каждое слово. Угол наклона подбородка, интонация, жесты. Он репетировал злобу — чтобы не показать остального. Ветер хлестал по лицу, колючий и отвратительно холодный, кровь гудела в висках, а в голове настойчиво билась мысль: если они погибли, он вырвет их из глотки смерти — даже если для этого придётся разорвать на части саму ткань магии, — а потом прикончит своими руками.       Чтобы в следующий раз думали, что делают.       А потом…       Темнота, хруст веток под ногами, и внезапно — Лестрейндж и Фоксглав на одной метле. Он — держит её за талию, как будто они возвращаются не из сумасбродного приключения, а с романтической прогулки по озеру. Она — смеётся, откидывая голову назад, прикасаясь к его щеке волосами.       Живые и невредимые.       Будто ничего не произошло.       Кажется, тогда Том на мгновение потерял контроль от злости.       — …Знаешь, с сегодняшнего дня я официально ненавижу Запретный лес, — хмыкнул Лестрейндж, стягивая с себя рубашку.       Том сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними.       — Сядь, — сказал он негромко.       — Бурный выдался вечерок, — пробормотал Лисандр, осматривая запачканные руки. — Может, я сначала приму душ, а потом мы…       — Сядь.       На этот раз в голосе Риддла проскользнуло нечто такое, что заставило Лестрейнджа медленно поднять голову. В его глазах мелькнула тень настороженности, но он лишь пожал плечами и с показным безразличием опустился на кровать. Ладони упёрлись в колени, голова слегка склонилась набок — Лестрейндж принял позу, в которой покорность странным образом граничила с вызовом.       Риддл вдохнул сквозь стиснутые зубы. Грудь наполнилась воздухом, но от этого почему-то не стало легче — ярость всё ещё пульсировала под кожей. И повседневный, спокойный вид полуобнажённого Лисандра — словно они собрались в раздевалке Слизерина, чтобы обсудить последний матч по-квиддичу, — лишь подливал масла в огонь.       — Возвращаюсь я от Слагхорна, — начал Том, и голос его звучал опасно мягко, — и что же вижу? Половина моих рыцарей исчезла, нарушив приказ. А возглавил этот маленький бунт, разумеется, ты.       Риддл выдержал небольшую паузу.        — Какого хрена, Лисандр?.. — Когда он вновь заговорил, в его голосе прорезалась едва сдерживаемая дрожь. — Не хочешь ничего объяснить?       — Ты серьёзно? — Лестрейндж поднял брови. — Неужели я должен объяснять очевидное?       — Потрать своё драгоценное время, просвети меня, — ядовито проговорил Риддл, скрещивая руки на груди. — Потому что сейчас это выглядит как демонстративное неповиновение. А ты прекрасно знаешь, Лисандр, — я не терплю подобных вещей.       Уголки губ Лестрейнджа дрогнули в усмешке.       — Звучишь прямо как профессор, которого бесит, что никто не сделал домашку.       Да он над тобой издевается.       Конечно, издевается. Лисандр всегда смеётся в самый неподходящий момент — именно тогда, когда Том балансирует на грани.       Но именно в этом и была его сила.       Лисандр читал его как раскрытую книгу. Знал, в какой момент подкинуть шутку, каким тоном ответить, где промолчать, а где усмехнуться, чтобы не попасть под удар. Он единственный мог приносить дурные вести, бросать ему в лицо правду — и уходить невредимым. Потому что умел — почти интуитивно — перенаправлять его гнев. Остывать Том начинал не после уговоров, не после извинений, — а после таких вот фраз, небрежных и колких, выбивающих почву из-под ног его ярости.       Но даже его тонкая игра не давала Лестрейнджу права задавать темп. Давить на уязвимости — прерогатива Тома. Всегда.       — Хочешь, чтобы я звучал иначе? — Он резко приблизился, наклонившись так, что их носы почти соприкоснулись. — Может, мне поставить тебя на колени и вытащить ответ силой?       Лисандр не отвёл взгляда. В его глазах не было страха — даже для вида, чтобы потешить этим своего Лорда, — одна лишь вселенская усталость.       Секунду он молчал, затем коротко фыркнул:       — Признаться, я всегда догадывался, что ты на меня запал.       Том застыл. Воздух вокруг них сделался колючим, невыносимо напряжённым, словно электрический заряд прошёлся по коже, заставляя сердце биться быстрее. Взгляд Тома скользнул по Лисандру — полураздетому, с растрёпанными волосами, с усмешкой, которую невозможно было искренне ненавидеть. Между их лицами оставалось неприлично мало места.       Он насмешливо склонился ближе — ровно настолько, чтобы ощутить дыхание Лисандра на своей щеке.       — Ты прав, я действительно к тебе неравнодушен, — произнёс он, выдерживая небольшую паузу и смакуя напряжение и неуловимую дрожь, что мелькнули на лице его друга, а потом слегка наклонил голову набок, добавляя почти доверительно, с ядовитым сарказмом: — К твоей дерзости. К твоей самонадеянности. И особенно — к твоему поразительному умению испытывать моё терпение на прочность в самые неподходящие моменты.       Глаза Лестрейнджа слегка расширились, в них мелькнула тень удивления, смешанная с восхищением и нервным возбуждением, которое он попытался тут же скрыть привычной насмешливостью.       Том выпрямился и отступил на шаг, давая себе пространство для манёвра.       — Как видишь, в эту игру могут играть двое, Лисандр, — добавил он. Голос снова стал спокойным, словно дурацкие шутки Лестрейнджа и правда помогли. В очередной раз.       Лисандр усмехнулся, откинувшись на локтях назад.       — М-м… Да, неплохо-неплохо, — протянул он, хмыкнув со знанием дела. — Почти поверил. Почти. Но всё-таки… репетиция-другая перед зеркалом тебе не помешала бы.       Том сжал губы.       — Сегодня моё терпение на исходе, Лисандр, так что хватит этой клоунады. Почему вы нарушили мой приказ и полезли в этот проклятый лес?       Лисандр некоторое время молчал. Его пальцы беспокойно постукивали по коленям, а взгляд устремился в пол, словно он взвешивал, насколько честный ответ может себе позволить.       — Я знал, что ты будешь в ярости, — тихо начал он. — Что сочтёшь это предательством. И всё же…       Он поднял голову.       — Мы с ребятами всё обсудили, взвесили за и против — и решили идти. Не потому, что хотели тебя разозлить. А потому, что это было правильно.       — Правильно, — повторил Том, чуть прищурившись.       — Да, именно так. У нас был шанс найти Лавинию. Маленький, ничтожный, но всё-таки шанс, и если бы мы им не воспользовались… я бы не простил себе. Вот это было бы предательством, Том. Перед Пиритс, перед Лео, перед самим собой. Перед самой идеей, что мы, чёрт возьми, не просто носим одинаковые мантии, а связаны чем-то большим.       Том слушал молча, ни разу не шелохнувшись.       — Мы пошли спасать нашу однокурсницу, — продолжил Лисандр. — Девушку, в которую Лео влюблён по уши с первого курса. Мы — друзья, Том. И мы сделали то, что должны были сделать.       Риддл по-прежнему молчал. Лисандр продолжил, уже тише, почти не глядя на него:       — Ну и ещё… Меня попросила Фрейя. Пришла и сказала, что ей нужна помощь.       Он снова поднял глаза.       — Ты же понимаешь… я не мог ей отказать.       Том кивнул — резко и нервно, — словно слова Лисандра не просто подтвердили его худшие опасения, а поставили окончательный диагноз.       — Конечно, — почти прошептал он. — Фоксглав.       Её фамилия прозвучала как приговор.       Риддл начал ходить по комнате — медленно, бесшумно, сцепив руки за спиной. Со стороны могло показаться, что он успокоился, но именно в такие моменты Риддл и был по-настоящему зол.       — Всё вращается вокруг Фоксглав, — произнёс он, и Лисандр нахмурился. — С тех пор, как она появилась, всё начало трещать по швам.       Том усмехнулся, но вышло криво, будто этот простой жест причинял ему физическую боль.       — «Фрейя сказала», «Фрейя попросила», «Фрейя позвала». И вы все, будто загипнотизированные, уже мчитесь за ней.       «И ты бы тоже побежал». Предательская мысль вонзилась в сознание, и Том сжал челюсти.       Да, он бы тоже побежал. Даже зная, что это ловушка. Даже если бы Фоксглав сказала: «Там смерть», — он бы всё равно пошёл. Что-то в ней обжигало его изнутри. Что-то слабое, постыдное, то, что он должен был уничтожить ещё в зародыше. Что-то, что гнило в глубине его расколотой на части души.       Дневник был прав.       Каким-то непостижимым образом она нашла его уязвимость и вошла в неё, как отравленное лезвие. Раньше Том сомневался, но теперь, после того, что произошло сегодня, был уверен: ей не нужны от него ни помощь, ни дружба, ни совместные приключения, — ей нужна власть. Фрейя Фоксглав хотела отнять у него рыцарей. Забрать Лисандра. Забрать всё. Она хотела уничтожить его, а затем занять его место.       Но он этого не допустит. Она может вызывать внутри него какой угодно жар, но он не позволит ни своим глупым эмоциям, ни играм этой девчонки сбить его с пути. И не позволит сбиться с пути своим рыцарям.       Риддл резко остановился и повернулся к Лестрейнджу. Тот всё так же сидел на краю кровати, но теперь его поза была напряжённой, руки сжаты в замок на коленях.       — Что она с тобой сделала, Лисандр? — тихо спросил Том. — Чем она тебя так зацепила, что ты теперь бегаешь за ней, как щенок, соглашаясь на глупые авантюры?       Фраза прозвучала как упрёк, но интонация выдала больше, чем он хотел. В ней было слишком много непроизнесённого — будто спрашивал он не столько Лисандра, сколько самого себя.       Что она с тобой сделала, Лисандр?       Что она делает со мной?       — Я не щенок. — Лестрейндж тряхнул головой. Его ответ прозвучал резко, но без злости. — И я не бегаю, а иду рядом и сам принимаю решения.       — Ах да. — В голосе Тома зазмеилась холодная издёвка. — Прямо самостоятельность во плоти. «Фрейя попросила — и я не смог отказать». Прекрасная демонстрация свободы воли.       Лестрейндж тяжело выдохнул, и в этом выдохе чувствовалась усталость.       — Всё не так просто. — Он замолчал, словно собираясь с духом. — Фрейя мне нравится. Не в смысле, что я тут с ума схожу или ночами о ней мечтаю. Хотя…       Уголки его губ чуть дрогнули. Он говорил искренне, и в этом было что-то почти по-детски беззащитное.       — Просто… она настоящая. Без всей этой херни. Не притворяется и делает, что говорит.       Он провёл рукой по волосам, ссутулившись чуть больше, будто ему стало неуютно в собственной коже.       — У неё какая-то… я не знаю… сила внутри. Не в смысле магия, а в смысле — как она держится, как смотрит, как умеет быть доброй, но при этом не слабой. И рядом с ней… ты сам как будто становишься другим, что ли.       Он вздохнул и посмотрел на Тома чуть сбоку — тот по-прежнему молчал, сжав губы:       — И мне просто… Том, мне просто хочется, чтобы такой человек меня когда-нибудь полюбил. Вот и всё. Не по чьему-то плану, не по расчёту, а просто… потому что ей бы этого захотелось. Понимаешь?       Том не ответил, он лишь молча смотрел на Лестрейнджа.       — Хотя, если честно… — продолжил Лисандр тише. — Зачем я это тебе рассказываю? Ты ведь и сам всё это видишь. Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. Ты видел это в ней раньше других.       Том вскинул голову.       — Что ты несёшь?       — Я видел, как ты на неё смотришь, Том.       Риддл вздрогнул, но Лестрейндж, кажется, этого не заметил.       — На уроках, в Большом зале, в библиотеке, да и сегодня в лесу. Когда она уходит, ты провожаешь её взглядом.       Том фыркнул.       — Не смеши меня, Лестрейндж. Я смотрю на всех — это называется наблюдательность. Попробуй как-нибудь — может, заметишь что-нибудь полезное.       — Знаешь, — тихо перебил Лестрейндж, — если ты наблюдательный — тогда и я тоже.       Он поднялся, медленно прошёл к шкафу, распахнул его — деревянная дверца глухо скрипнула.       — Я наблюдаю за тобой шесть лет, Том. — Его пальцы заскользили по вешалкам, выуживая чистую белую рубашку. — И я хорошо знаю, когда что-то выходит за рамки твоей нормы.       Он набросил рубашку на плечи и выглянул из-за дверцы.       — И твои взгляды на неё — точно вышли.       — Хватит. Хватит этой чуши, — прошипел Том, сжимая руки в кулаки. — Ты всё-таки сегодня нарываешься на наказание, Лисандр.       Лестрейндж звонко рассмеялся. Застегнув манжеты, он подошёл ближе и скрестил руки на груди.       — Я спрошу тебя в последний раз, Том. Хорошо подумай, прежде чем ответить.       Повисла тишина.       — Тебе нужна Фрейя?       Том замер, а затем медленно сузил глаза.       — А если я скажу, что нужна? — Он усмехнулся — колко, издевательски. — Ты мне её, получается, уступишь?       — Она — не вещь, чтобы ею распоряжаться, — спокойно возразил Лисандр. — Фрейя сама решит, что ей нужно.       Он на мгновение отвёл глаза.       — Но если ей нужен ты, а не я…       Он помолчал, а потом добавил с лёгкой грустью:       — Я отступлю. Потому что ты… ты, может быть, даже сильнее нуждаешься в ней, чем я.       Когда Лестрейндж закончил свой монолог, Риддл почувствовал, как внутри него что-то перевернулось. Он ненавидел разбираться в собственных чувствах, поэтому сделал то, что умел лучше всего в таких ситуациях, — перешёл в атаку.       — Прекрати нести чушь, Лисандр. — Он выпрямился, лицо снова стало ледяным. — И раз уж ты так настаиваешь: Фоксглав мне не нужна. Надеюсь, теперь это понятно.       Лисандр на секунду замер, а потом очень чётко и спокойно произнёс:       — Хорошо.       Откинув голову, он изучил лицо Тома с холодным вниманием.       — Только потом не говори, что передумал. Что я предал тебя. Или что у тебя разбито сердце — по моей вине.       Голос Лестрейнджа стал тише, но каждое слово било точно в цель.       — Ты ведь сам это выбрал.       Риддл тут же вскипел.       — Не неси чепухи! Я никогда такого не скажу!       Голос сорвался. Злость подступала к горлу вместе с чем-то, что он отказывался называть.       — Все эти твои сантименты, Лисандр, — не про меня. Все эти разговоры — о доброте, о любви, о чувствах, о разбитом сердце, о том, что «правильно»… — Он скривился. — Меня от этого просто тошнит.       Том эмоционально всплеснул руками и шагнул к Лисандру вплотную.       — Ты только посмотри на себя! — рявкнул он, ткнув пальцем Лисандру в грудь. — Мой лучший рыцарь превратился в слюнтяя, сюсюкающего о силе любви!       Он с отвращением отдёрнул руку.       — Оставь эти разговоры для Дамблдора и подобных ему сказочных маразматиков.       — Сегодня Дамблдор несколько раз спас мне жизнь, — неожиданно резко бросил Лисандр. — Так что не трогай его.       Том вздрогнул. Он не ожидал, что Лестрейндж встанет на защиту именно Дамблдора — да ещё и с такой убеждённостью. Эта мысль ударила по нему куда сильнее, чем следовало. Даже сильнее чем обвинения Лестрейнджа в том, что Фоксглав может быть ему нужна.       …Возможно, Лисандра и правда следовало наказать.       — Я знаю, ты его терпеть не можешь, — продолжил Лестрейндж, — и, конечно, ты в чём-то прав — Дамблдор та ещё заноза в заднице, когда дело касается слизеринцев. — Он усмехнулся. — Но если оставить в стороне школьные драмы, он нормальный мужик.       Том молчал, вглядываясь в лицо своего друга, будто пытался угадать, шутит он или говорит всерьёз. Но в этот раз Лисандр не шутил.       — Сегодня он спас меня, — добавил Лисандр. — А я спас его. Мы были в одной лодке, причём в самой гнилой её части. Так что… ну, теперь мы, полагаю, связаны.       Связаны.       Это слово эхом отразилось в голове Тома, будто кто-то хлопнул дверью в огромном заброшенном зале.       Он посмотрел на Лисандра почти без выражения, но внутри него всё сжалось.       Связь. Доверие. Спасение.       Всё то, что должно было быть их — его и Лисандра, — теперь вдруг стало делом какого-то Дамблдора. Ладно бы Лисандр сказал такое про Фоксглав! Это Риддл хотя бы мог понять — осудить и возненавидеть, да, но всё-таки понять, — но старый маразматик Дамблдор?..       Что-то глухо и горячо кольнуло под рёбрами. Том бы солгал, сказав, что это не ревность. Или зависть. Или что-то хуже.       Он ненавидел Дамблдора — всей душой, всей логикой, каждым выводом, который делал о подобных декану Гриффиндора людях. Но на секунду позволил себе… подумать.       А если бы это был он?       Если бы это Том Риддл был тем, кто спас Альбуса Дамблдора.       Просто мысленный эксперимент, не более.       Как бы тот посмотрел на него? Что бы он сказал? Как бы относился после этого?       Риддл заставил себя усмехнуться. Нет, всё это — нелепо. Глупо. Дамблдор никогда не увидит в нём ничего, кроме того, что сам хочет видеть.       Даже если Риддл самолично победит Гриндевальда, освободив волшебный мир от гнёта Тёмного Лорда, Альбус Дамблдор найдёт в этом лишь одну мотивацию для Риддла — освободить место для собственного правления.       …Хотя в чём он не прав?       Он склонил голову чуть вбок, пристально глядя на Лестрейнджа.       — Как трогательно, — произнёс он язвительно. — Может, вступишь теперь в рыцари Дамблдора? Будешь стоять рядом с ним в белом плаще, причиняя добро всем, кто не успел вовремя унести ног.       Лисандр выдохнул, а затем фыркнул — коротко и устало.       — Ну уж нет, дружище, — усмехнулся он, отмахиваясь. — Я готов творить добро строго по вторникам. И то — не чаще раза в квартал. В конце концов, у Лестрейнджей есть репутация, которую надо поддерживать.       Уголки губ Тома дрогнули. Это была почти улыбка — почти, если не считать, что он почти сразу вернул лицу безразличие. Но этого оказалось достаточно, чтобы трещина в воздухе между ними чуть скруглилась и потеряла остроту.       — Прекрасно. — Том кивнул с притворной серьёзностью. — Тогда я позабочусь, чтобы на среду у тебя был запланирован сеанс «Круциатуса». Для восстановления природного равновесия.       Когда Лисандр насмешливо закатил глаза, Том снова стал по-настоящему серьёзным.       — Так, с тем, почему мои благородные рыцари отправились в лес, мы вроде бы разобрались. Теперь другой вопрос. Что там произошло?       Вместо ответа пальцы Лисандра скользнули во внутренний карман валяющегося на полу пальто и извлекли нечто мелкое — серебристый блик мелькнул в воздухе. Один точный взмах волшебной палочкой — предмет дрогнул и вытянулся в тонкий кривой кинжал с массивной рукоятью.       Том замер.       Нет, этого не может быть…       Лестрейндж шагнул ближе и вложил клинок ему в руку. Пальцы рефлекторно сомкнулись на рукояти — она была тёплой, будто сохранила жар чьих-то пальцев.       — Мне нужно досье на семью Фоксглав, — сказал Лисандр ровно. — То, что собрал мистер Малфой.       Он поднял глаза и внимательно посмотрел на Тома.       — Откуда… — Том резко оборвал себя, ощущая, как весь скопившийся за день гнев сменяется холодным недоумением. Мысли метались: Фоксглав никогда не рассталась бы с кинжалом добровольно. Не могла же она… Или это другой кинжал? — Где ты его взял?       — Значит, всё-таки узнаёшь, — Лисандр хмыкнул.       Он скрестил руки, наблюдая, как Том всматривается в кинжал. Уродливый паук на гарде скривил лицо в немом крике.       — Тот самый кинжал, что был у её големов на Защите, так ведь?       Том коротко, почти незаметно кивнул, его пальцы нервно провели по зазубренному лезвию.       — Но… как?       — Мне нужно знать, что это такое, Том, — перебил его Лисандр. Он опустился на покрывало своей кровати, опёрся локтями на колени и устало положил голову на ладони. — Думаю, в досье Малфоя найдутся ответы.       Губы Тома сжались в тонкую линию. В висках застучала уснувшая было волна гнева.       — Не нужно туда лезть, это не твоё дело, Лисандр.       Лестрейндж в ответ медленно поднял голову. Его брови поползли вверх, глаза расширились в немом вопросе. Затем — резкий, хриплый смешок, куда больше похожий на кашель.       — О, друг мой Том, ты ошибаешься, — прошипел он, и в его голосе зазвучали нотки, обычно свойственные самому Риддлу, — моим это дело стало ровно в тот момент, когда уродливая хераборина с шестью руками попыталась превратить меня в фарш.       Том застыл. Его пальцы разжались, выпуская кинжал, — он глухо упал на одеяло. Риддл сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказался рядом с Лисандром. Тот смотрел на него снизу вверх, и в его позе — в приоткрытых губах, дрожи ресниц, в полуобнажённом торсе — вдруг проступила уязвимость, которую Том раньше не замечал.       — Расскажи. Мне. — Он наклонил голову к лицу Лисандра. — Всё.       И на этот раз это был не приказ, а просьба — предложение о равноправном партнёрстве.       

***

      На часах — 2:03.       Сон не приходил. Том лежал на спине, уставившись в потолок. Малфой тихо посапывал на соседней кровати. Нотт храпел, как всегда, на выдохе, едва слышно, но достаточно, чтобы раздражать. Лисандр, напротив, спал безмятежно: его балдахин был распахнут, одна рука закинута за голову, обнажая загорелое запястье с чёткими сухожилиями, другая свисала с кровати, почти касаясь каменного пола.       Риддл провёл ладонью по лицу, скривившись от пульсирующей боли. Казалось, под черепом поселилось живое существо: оно шевелилось, дёргало, дёргало, дёргало за нервы, клочьями вырывая мысли наружу. Заставляя картинки сменяться картинками.              Лисандр. Фрейя. Лес.       Культ. Паук. Кровь.       Дамблдор — кинжал —       Фрейя — Фрейя —       Снова.       Снова.       Опять       Лисандр?       (хватит)       Лисандр.       (ЗАТКНИСЬ)       Заткнись, заткнись, заткнись.       Вот бы можно было вскрыть себе череп, разломать его, как скорлупу, и вытащить оттуда эти дурацкие мысли. Руками, ложкой, заклятием — чем угодно, лишь бы наступила тишина. Выгрести оттуда всю эту гниль — и остаться пустым. Пустым быть легче. Пустым быть правильно.       2:04.       Он прикрыл глаза, прижал ладони к векам, но темнота не принесла покоя. Пальцы дрожали, в висках стучало что-то неровное, тяжёлое, как шаги по лестнице, ведущей глубоко вниз.       Мордред, в какой же момент всё в его жизни пошло в задницу тролля?..       Ты выбрал это сам.       Выбрал?       Да?       Тогда почему всё       рушится.       трещит       сыпется       ломается       всё не       так.       всё       не       …       Том резко сел, не в силах больше лежать. Натянул мантию и схватил первую попавшуюся книгу с полки — неважно какую, лишь бы занять руки, заставить мысли замолчать хоть на минуту, — и бесшумно шагнул в коридор.              Гостиная была погружена в полумрак. В камине тлели угли, отбрасывая на стены дрожащие отсветы. Том ступал бесшумно, прижимая к себе книгу, — старый трактат по магической теории, купленный за галлеон в хогсмидской лавке на прошлых пасхальных каникулах. Он знал, что не прочтёт ни строчки, но книга давала хотя бы какую-то точку опоры в этом ночном безумии.       Он почти дошёл до кресла у дальней стены, когда заметил, что у камина кто-то сидит. Сначала Том увидел только силуэт: сгорбленный, неподвижный, он напоминал куклу, которую кто-то обронил и забыл подобрать. Прежде чем сознание успело осмыслить увиденное, он почувствовал запах: тонкий, древесный, с тёплыми нотами воска. Его невозможно было не узнать.       Фрейя.       Ну разумеется.       Первым порывом было выругаться. Вторым — развернуться и уйти, пока не поздно. Он не сделал ни того, ни другого: лишь невербально накинул на себя заклятие заглушения шагов, созданное им прошлой зимой во время экспериментов с чарами маскировки, — и бесшумно двинулся к её дивану.       Фоксглав была босиком, в длинной, растянутой футболке. Мужской, очевидно. Широкая в плечах, потёртая, с выцветшей надписью, едва заметной в свете камина. Досталась ей от старшего брата? Или… кого-то ещё?       Неважно.       Ему было всё равно, что на ней надето. Пусть носит, что хочет — хоть рубашку Лестрейнджа, хоть самую уродливую и эксцентричную мантию из праздничных запасов Дамблдора, — его это не касается.       Не касается.       Ткань футболки собиралась мягкими складками на её бёдрах, оставляя ноги открытыми до самых колен, и Том почувствовал, как сердце неожиданно и нелепо сбилось с ритма. Он никогда раньше не видел её такой.       Честно признаться, он никогда и никого не видел такой.       Глупый бедный мальчик Томми.       Волосы — взлохмаченные, влажные, — налипали на её шею и лоб, будто она недавно вышла из душа. Лицо уставшее, но спокойное. Под глазами синеватые тени, губы сосредоточенно сжаты. Она подвернула под себя левую ногу, а правую вытянула вперёд, опираясь пяткой о край дивана.       И только тогда он наконец увидел.       Из крупного чёрного пятна чуть выше колена тянулись под кожей изогнутые, почти живые линии. Они походили на вены, но какие-то неправильные: толстые у колена, они становились тоньше, скользили к бедру, исчезали под футболкой, и одновременно тянулись вниз — к лодыжке и к щиколотке.       Как чёрные щупальца, приросшие к ней изнутри.       Темномагическое проклятье. Пугающее и вместе с тем такое… завораживающе красивое?       Том замер. В горле пересохло; он на мгновение даже забыл, зачем вообще пришёл в гостиную. Шаг, ещё шаг — и вот он уже стоит позади неё. Беззвучный призрак в темноте гостиной.       Фрейя его не замечала — она сосредоточенно читала. Листала страницы медленно и осторожно, иногда поднимала к губам чашку с остывшим какао, а потом вновь возвращалась к тексту. Огонь выхватывал из тени её лицо, подсвечивая скулы и подбородок. В окружающей их тишине было что-то мучительно интимное.       Взгляд Тома скользнул ниже — к книге в её руках. Ему всегда было интересно, что люди читают, когда думают, что их никто не видит.       Сначала он не поверил, подумал, что это совпадение. Обычная тетрадь в чёрной обложке — у каждого студента такие найдутся. Но стоило ему сделать ещё полшага, и все сомнения рассеялись.       Обложка — матовая, с крохотным надрывом у корешка. А внизу страницы…       «Т.М.Р.»       Это была его тетрадь — одна из трёх копий, что он отдал ей взамен на мазь Фиддлвуда.       Он наклонился, заглядывая через плечо. Страница, на которой она остановилась, была исписана крупнее, чем обычно. Почерк — его почерк — торопливый, резкий, словно он писал на эмоциях, совершенно не заботясь о каллиграфии. Чернила местами расплылись, особенно у нижнего края страницы — там, где он тогда слишком сильно давил на перо.       Он помнил эту ночь. Помнил, как дрожали пальцы, помнил, как слова вылетали быстрее, чем он успевал их осмысливать. Он писал о магии и защитных чарах. Экспериментировал с «Протего Максима» — пытался сделать его стабильнее и сильнее. Естественно, все его попытки летели к Мерлину под хвост: круг рушился, щит лопался, а его самого каждый раз швыряло на пол — или, что чаще, припечатывало к потолку.       И всё же в неудачах было нечто ценное. Чем глубже он проваливался в устройство защитных чар, тем яснее понимал саму суть магических щитов. Эти озарения — в тот момент они казались откровениями — он и изливал на страницы своего дневника. Возможно, теоретики, вроде Уоффлинга или Догвуда, посмеялись бы над ним, но Тома это мало волновало — он описывал магию так, как сам её чувствовал.       Иногда он даже позволял себе помечтать: однажды его наработки станут новой магической теорией. Ну или хотя бы причиной, по которой студенты Хогвартса будут выцарапывать на партах его имя.       Фрейя медленно проводила пальцем по линиям текста, по чернильным схемам, по формулам и заметкам на полях. Иногда задерживалась и шептала что-то едва слышное, перечитывая про себя строки. На одной из диаграмм — нарисованный им магический круг с примечанием «Неустойчив при деформации поля. P.S. Если рванёт — рекомендую пригнуться и сделать вид, что так и задумано» — она вдруг фыркнула и весело засмеялась.       Том застыл.       Она смеялась над его шуткой?       — Ох, Том, ты просто нечто, — произнесла она, всё ещё улыбаясь, и Риддлу показалось, что время на мгновение остановилось.       Она сказала его имя так просто, так естественно, будто ей нравилось его произносить. Он вдруг остро, до боли захотел, чтобы она сказала его снова. Чтобы объяснила, что именно её рассмешило… Чтобы повернулась, посмотрела на него и сказала: «Это смешно. И так… остроумно. И вообще, то, что ты там написал, Том, это…»       Это.       Что именно «это»? Он понятия не имел. Но она бы нашла слова.       А потом бы он объяснил, что имел в виду на самом деле. Что всё это не просто эксперименты, а попытка разобрать магию на кости и жилы. Что он не просто рисовал формулы и писал заумные объяснения, он искал принципы. Он бы объяснил ей, что все его тетради — это лишь поверхность, и что настоящая суть скрывается между строк, формул и схем и её невозможно описать словами.       Но он мог бы ей это показать, провести её по этому пути. Даже несмотря на то, что…       Конечно. Конечно, она хочет власти.       Конечно, пытается перетянуть его рыцарей. Подменить его собой.       И всё же —       всё же —       Она видела глубже, чем остальные.       Фрейя тебе не нужна, кретин!       Конечно, не нужна. Но поделиться знаниями — не слабость. Не совсем.       Он сделал шаг ближе. Теперь Том видел её ещё лучше — как она лениво потянулась, едва не задев чашку ногой.       Он уже представлял, как заговорит с ней.       Можно было бы сделать вид, будто он случайно забрёл сюда. Сказать что-нибудь нейтральное, вроде: «Холодно сегодня, не правда ли?» — фраза ни о чём, но в нужном тоне она могла звучать почти как приглашение к разговору. Или: «Не спится? Мне тоже» — спокойно, без лишних объяснений. А потом кивнуть на тетрадь в её руках и предложить: «Могу рассказать подробнее, если интересно». Или просто назвать её по имени — «Фрейя».       А потом… улыбнуться.       Да, это бы сработало. Его улыбки всегда действовали — даже на Фоксглав.       Риддл поправил мантию, чуть развернулся боком, чтобы его появление выглядело естественным. Рассчитал, где встать, чтобы огонь подсветил лицо, но не создавал бликов. Даже отрепетировал выражение — лёгкое, внимательное, чуть ироничное…       …И в этот момент раздались шаги.       Он тут же отпрянул вглубь гостиной, локтем задев край шкафа. Воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы, когда он нырнул за колонну, затаившись между книжными полками и креслом. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, неумолимо, отвратительно назойливо, — как будто кто-то бил в барабан прямо у него в груди.       Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.       — Фрейя? — Сонный голос прозвучал раздражённо. — Ты всё ещё не спишь?       Эффи Блишвик появилась из-за поворота — её коса была растрёпана, а сама она была закутана в одеяло, словно в кокон.       Его нельзя было услышать — заклинание маскировки заглушало даже дыхание, — но невидимым он не был. И если она его заметит…       Он прекрасно представлял, как выглядит со стороны: самый выдающийся волшебник своего времени, гордость Хогвартса и будущий Тёмный Лорд прячется в темноте и подглядывает, как девчонка в чужой футболке читает у камина.       Подглядывающий Том.       Легенду о леди Годиве он помнил смутно, но достаточно, чтобы понять, чем всё заканчивается для тех, кто не умеет вовремя отвернуться.       И уж точно не Орденом Мерлина третьей степени за выдающийся вклад в наблюдение из-за шкафа.       Как же унизительно.       Он осторожно оглянулся, проверяя, насколько надёжно его укрытие. Свет от камина сюда не доставал — хоть какая-то удача, — но ноги всё ещё дрожали от внезапного прилива адреналина.       Зачем, чёрт возьми, он вообще сюда пришёл?       — Почти закончила, — откликнулась Фрейя, не поднимая головы от тетради. — Просто… немного зачиталась. Ты знала, что «Протего Максима» может модулироваться в зависимости от… ладно, это неважно. Через десять минут пойду.       — А час назад было через «пять минут», — проворчала Эффи, подходя ближе. — Что ты там читаешь, что даже на сон нет времени?       Когда Блишвик потянулась, чтобы разглядеть тетрадку, и Фрейя резко её захлопнула. Пальцы сжали обложку.       — Прости. — Она неловко взъерошила волосы. — Это… это личное.       Если бы Том не был под заклинанием, то непременно выдал бы себя — слишком шумно вдохнул. Он был абсолютно уверен, что Фрейя расскажет. Что она с усмешкой или с усталым вздохом произнесёт: «Да так, тетрадь Риддла, ничего особенного».       Но нет.       — У-у-у, — протянула Эффи, усмехаясь. — Звучит интригующе. Надеюсь, это любовная лирика какого-нибудь таинственного поклонника.       — Поэзии я там пока не обнаружила, — фыркнула Фрейя, — но вот чарующей магической теории — выше крыши.       — Да уж, — рассмеялась Блишвик. — Как раз то, о чём мечтает каждая девушка перед сном.       Фрейя лишь молча улыбнулась.       — Ну что, может, всё-таки пойдём спать? — спросила Эффи, натягивая одеяло до подбородка. — А то будешь завтра зевать на первой паре у Меррисот, а она, между прочим, терпеть такое не может. Опять начнёт баллы отнимать.       — Знаешь, мне плевать, что она там терпит или не терпит, — буркнула Фрейя. — После того, как она не удосужилась пойти с нами в лес, моё уважение к ней окончательно испарилось.       — Ну она же старая женщина, — возразила Эффи. — Куда ей по лесам ходить? Коленки у неё, наверное, хрустят, как сухие палочки.       — Карга, на которую мы там наткнулись, тоже была старая, — отрезала Фрейя. — И это не помешало ей напасть на Лисандра и Дамблдора. Меррисот по сравнению с ней просто юная фея.       Эффи прыснула. Фрейя не удержалась и тоже усмехнулась, но в её лице всё ещё оставалась заметная напряжённость.       — Как ты, Фрейя? — Эффи посмотрела на неё чуть более серьёзно, придерживая одеяло на плечах. — Мне жаль, что твои первые недели в школе омрачены… — Она запнулась. — Всем этим.       Фрейя встала, прижимая тетрадь к боку. Свет камина скользнул по её босым ногам, подчеркнув тёмные линии проклятия на коже.       — Я в порядке, Эффи. Просто немного устала, и голова гудит.       Они медленно направились в сторону спален. Том, застывший в тени за шкафом, едва дышал, слушая их шаги.       — Мы ведь найдём Винни, да? — вдруг спросила Эффи, когда они подошли к повороту в женские спальни.       Фрейя ответила не сразу — нахмурилась и сжала пальцами тетрадку. Том с удивлением обнаружил, что она была без трости и почти не хромала.       — Я ведь обещала, Эффи, — сказала она твёрдо. — Значит, мы её найдём.       Риддл слушал, не шевелясь. Только когда шаги окончательно затихли за поворотом, он позволил себе сделать вдох.       В пустой гостиной, пропитанной запахом камина и волшебного полироля для артефактов — её запахом, — он чувствовал, как внутри него снова начинает разрастаться это странное, беспокойное нечто: раздражение, восхищение, зависть и тянущее, липкое чувство, которое невозможно вытравить силой воли. Оно не слушалось его приказов, не поддавалось разуму, не исчезало даже после самых язвительных фраз, которые он постоянно проговаривал в голове.       Он ведь уже всё решил. Сказал Лисандру, что она ему не нужна. Сказал это резко, почти с насмешкой — как всегда, когда говорит не то, что думает. Отдал Фрейю ему, как отдают вещь, в которой не нуждаются, чтобы у себя самого не осталось шансов. Чтобы это ущербное чувство, зарождающееся в нём, не получило ни почвы, ни времени, ни права на существование. Отсечь его, выжечь, остановить.       Но с каждой её фразой, с каждым её жестом, с каждым вспышкой упрямства или доброты, с каждым словом, сказанным кому-то другому, — он будто погружался глубже в зыбучий песок, где не работали его правила.       Он хотел бы не слышать её голос. Хотел бы быть в спальне, как положено разумному человеку в два часа ночи. Хотел бы читать, готовиться к зельеварению, составлять список заклятых врагов, мечтать о будущем, в котором все склонятся перед его могуществом. Он хотел бы быть собой. Но нет — он прятался за шкафом, как проклятый идиот, следя за тем, как она смеётся, читает, молчит, дышит, думает, существует.       Нет. Это отвратительно. Что бы он ни думал раньше — это слабость. И это должно прекратиться.       Ты, Том Риддл, должен держаться от неё как можно дальше.       Он должен перестать о ней думать.       Потому что она… она опухоль. Да. Опухоль, вросшая в его мыслительный процесс. Её нужно вырезать — быстро, решительно, пока она не пустила метастазы в каждый угол его сознания. Пока не вытравила всё остальное.       Фрейя Фоксглав не нужна.       Он сказал это Лисандру.       Он скажет это себе.       Снова. И снова. И снова.       И столько раз, сколько нужно, чтобы это наконец стало правдой.