Портрет

***

Тут красота соседствует с уродством, молитва с развратом, логика с абсурдом — неидеальный, значит, живой. Ельчин Сафарли «Когда я вернусь, будь дома.»

      Лошади, громко фыркая и виляя хвостами, медленно шли вперёд, время от времени закрывая большие чёрные глаза от ударов извозчика. Тот имел задачу как можно быстрее добраться до имения, но понимал, что слишком ускоряться нельзя, как бы граф Максим Андрющенко не торопился. Тот не высказывал недовольства и тихо сидел внутри кареты, сгорая то ли от жары, то ли от нетерпения.       Граф Максим Андрющенко окинул нетерпеливым взглядом пейзаж, что открывался за окном. Глазам предстала достаточно ухоженная местность и хмурая внешность крестьян. Те, в принципе, всегда мало улыбались и большую часть времени ходили с печальным выражением лица. По крайней мере, так происходило в тех имениях, где работы было слишком много, а барин имел прескверный нрав. Сам граф Максим был достаточно добродушным и терпеливым по отношению к мужиками, тем немногим, что жили в его бедном поместье.       Дорога уже изрядно измотала, но не из-за своей продолжительности, а из-за разрывающего изнутри чувства ожидания, что томилось в сердце и копошилось там. Ох, как же оно душило, кололо и терзало, не позволяя долго сидеть на одном месте. Граф Максим, человек достаточно терпеливый и сдержанный, сейчас так мучился, что не мог ничем занять себя по-настоящему. Не помогали ни книги, взятые специально для дороги, ни дневник, где обычно появлялись наброски, ни сон. Последний, вообще, упорно обходил мимо уже не первый час. Последние сутки граф Максим провёл в состоянии, граничащим между лёгкой дрёмой и нервным бодрствованием.       По правде говоря, бессонница не была таким уж удивительным явлением в положении графа Максима. Тот, как и многие творческие люди, принимал некоторые вещи слишком близко к сердцу и имел привычку выстраивать вокруг них эдакий культ. Он обычно касался картин, которые граф Максим рисовал и этим во многом зарабатывал на жизнь, так как вести большое хозяйство не умел. В этом, в большей степени, была виновата мягкая натура графа Максима. Он в случае опасности или конфликта мог постоять за себя, осадить оппонента или даже принять вызов на дуэль. Однако вся смелость и твёрдость духа уходили исключительно в русло экстренной ситуации. В повседневной жизни граф старался избегать прямых конфликтов. Но не с такими же дворянами, а с крестьянами, перед которыми чувствовал странную непонятную вину. Граф Максим просто не мог заставить себя накричать на какого-нибудь мужика или приказать избить того розгами. Что-то в глубине души болезненно сжималось при виде крестьянина, измотанного тяжкой работой и полного непонимания, чего от него хотят.       Граф Максим поджал губы, подавляя желание спросить извозщика о том, сколько времени осталось ещё ехать. Напрямую обратиться к крестьянину помешало всё то же чувство вины за свой высокий статус, полученный не тяжким трудом, а простым везением — рождением в семействе графа. Не то, чтобы граф Максим не любил пользоваться данными ему привилегиями, в конце концов именно они позволяли большую часть времени проводить за картинами – ему просто было жаль крестьян. Возможно, графу Максиму хотелось сочувствовать крепостным из-за того, что их было мало, и оттого все страдания особенно сильно бросались в глаза.       Человек, к которому ехал граф Максим, тоже имел особенно нежное отношение к крепостным и старался обходиться с ними максимально мягко и доброжелательно. Граф Максим не без гордости мог сказать, что в этом львиная доля его заслуги. Естественно, он, граф Максим, имел сильное влияние на того человека и стал для него эдаким примером для подражания ещё несколько лет назад. Тогда, в то далёкое время, поездки в имение Бортников были частым явлением, однако всё достаточно резко прервалось, когда старший граф Андрющенко умер, и все его дела свалились на плечи сына, имевшего натуру не сурового практика, а художника.       Своему давнему другу, что был младше на добрых двенадцать лет, граф Максим старался привить мировоззрение творца, художника, способного замечать прекрасное в мелочах, а не акцентировать внимание лишь на скупых серых красках. Тесное общение, продолжавшееся достаточное количество времени, во многом отразилось на том мальчишке, сделав того несколько мечтательным и погружённым в омут своих мыслей. Старший граф Бортник порой высказывал недовольство по этому поводу, но граф Максим лишь отмахивался и говорил: «Он успеет вырасти и поменяться. Не будет же юный граф всю жизнь подражать мне. Рано или поздно я перестану быть для него авторитетом. Они, авторитеты, сильно меняются с возрастом, сами понимаете».       Действительно, граф Максим уже давно не авторитет для юного графа Бортника, но не из-за какого-то конфликта или разочарования, что возникает у большинства мальчишек в период отрочества. Тут вина целиком и полностью лежит на годах разлуки, произошедшей по инициативе графа Максима. Он не хотел оставлять юного друга, но смерть отца сильно повлияла и вынудила на время покинуть родные места и отказаться на неопределённый срок от встречи со старыми друзьями. Были лишь письма, где достаточно скупо описывались будни, походящие друг на друга. Однако эта переписка во многом помогла графу Максиму смириться с утратой и начать время от времени возвращаться в родное имение, а потом и вовсе вновь поселиться там.       Именно окончательное возвращение в родные места стало поводом для посещения имения Бортников. В переписке юный друг графа прямо сказал, что был бы только счастлив снова свидеться и провести время, как раньше. Граф Максим принял предложение встретиться, пусть и понимал, что как раньше больше никогда не будет. Во-первых, взгляды самого графа Максима сильно изменились и приобрели более серый оттенок. Во-вторых, «юному другу» больше не десять лет, как-то было при первой осмысленной встрече; не пятнадцать, как в последнюю, а все восемнадцать. Это довольно опасный возраст, учитывая, что обычно именно в этот период молодые люди подвержены совершать различного рода глупости и влипать в неприятности.       Графу Максиму было крайне любопытно узнать, насколько сильно изменился его друг и в какую сторону, какие теперь у него авторитеты и приоритеты, что за мечты терзают голову и заставляют сердце пылать. Возможно, юный друг успел ввязаться в дуэль и проиграть её, о чём предпочёл упоминать в письмах. Конечно, все восемнадцатилетние люди всегда слишком остро воспринимали своё поражение и старались никогда не вспоминать о нём при разговорах.       Возможно, графу Максиму не стоило судить юного друга так критично и сгребать его в общую массу молодых людей. В конце концов этот юный друг вечно смотрел на любое проявление насилия с отвращением или таким наивным страхом, какой обычно бывал у совсем малых людей. Однако граф Максим опирался на себя, когда строил догадки о дуэли. Он сам в восемнадцать лет принял участие в дуэли, пусть и старался избегать насилия, предпочитая лишь словесные перепалки. Однако в тот момент ситуация не могла ограничиться простыми оскорблениями. Возможно, дуэль случилась как раз из-за отсутствия должного опыта, а не ссоры. Если бы тогда графу Максу хватило нужных слов — сейчас он бы не хромал на правую ногу.       Вообще, возобновлять личные встречи после долгих лет разлуки — довольно опасная идея. Во многом из-за поджидающего разочарования, ведь человек, которого ты оставил, и человек, которого ты встретил, всегда являлись полными противоположностями. Так что графу Максиму не стоило с таким трепетом ожидать прибытия. В конце концов юный друг мог измениться в самую ужасную сторону, чего не было видно в письмах. Буквы же многое скрывали, в том числе и истинную натуру человека, его умыслы, идеи и изменения в характере.       Карета остановилась, лошади громко заржали, а извозчик выругался. Он крикнул графу Максиму, что путь подошёл к концу, и можно выходить. «Барин» покинул карету, поблагодарил крепостного и столкнулся с одним из мужиков семейства Бортников. Крестьянин оглядел гостя хмуро и как-то презрительно искривил губы, явно не желая говорить.       — Извините-с, — начал граф Максим, решив, что один раз можно и проигнорировать чужие желания.       Мужик тяжело вздохнул, вытер пот со лба ладонью и медленно подошёл к говорившему. Весь внешний вид крепостного говорил о том, что он занят, ему некогда развлекать очередного барина.       — Да, барин? Вы чего-то хотели-с? — Мужик выдавил из себя кривую улыбку и убрал руки за спину.       — Не могли бы вы сказать графу Бортнику, что граф Андрющенко прибыл? — Граф Максим мягко улыбнулся.       Крепостной промычал в ответ нечто неразборчивое, но всё же кивнул и покорно поклонился, после чего удалился. Сам граф Максим вздохнул полной грудью и огляделся вокруг. Двор слабо изменился за три года отсутствия графа Максима, тот преспокойно может обойти всю улицу с закрытыми глазами и назвать каждый угол, подробно и максимально красочно описав его.       Граф Максим помнил, как юный друг водил его по двору и быстро-быстро заплетающимся языком рассказывал про каждую травинку. Любому двадцати двухлетнему молодому человеку на месте графа Максима было бы невероятно скучно и тоскливо. Однако граф Максим получал искренне удовольствие от детского трёпа и каких-то наивных предположений о мире. Юный друг любил брать за руку, вести к пруду и утверждать, что если долго смотреть на воду — можно увидеть в отражении будущее. Конечно же, подобного чисто физически не могло произойти. Юный друг просто слишком искренне верил в рассказы нянек. Это забавляло графа Максима, отвыкшего от столь простого и наивного взгляда на мир.       От приятных воспоминаний отвлекли подошедшие крепостные: двое мужчин и одна молодая девушка. Первые отправились помогать извозчику с лошадьми, а вторая поклонилась и провела графа Максима внутрь поместья. Девушка внимательно следила за гостем, будто бы боясь, что тот отстанет и потеряется в этих длинных мрачных коридорах, серых комнатах, половина из которых не использовалась и служила больше для показания статуса, а не для чего-то по-настоящему нужного.       Граф Максим усмехнулся поведению девушки. Он никогда бы не смог потеряться в поместье Бортников: дом знаком чуть ли не лучше собственного. Не даром же юный граф Бортник устраивал долгие экскурсии, которые всегда оборачивались простым ребячеством в виде пряток или даже догонялок. Няньки пытались отучить от этого юного графа, но тот имел нрав бунтаря и не слушал никого из тех, кто не являлся для него авторитетом и предметом восхищения.       Крепостная всё смотрела на гостя обеспокоенными глазами и поджимала тонкие губы. Она будто бы боялась ещё чего-то, но не могла прямо сообщить о природе своего беспокойства барину. Того, по правде говоря, сейчас мало беспокоили переживания крестьянки, ведь с минуты на минуту должна произойти долгожданная встреча. На её фоне меркли иные заботы, в том числе и несчастья, что мучили крестьянскую голову. С этим граф Максим разберётся как-нибудь позже.       Наконец, граф Максим и его спутница дошли до большой двери, ведущей в гостиную комнату. Тут у графа Максима на мгновение замерло сердце и перехватило дыхание. Страх, такой тягучий и нагнетающий, захлестнул с головой и заставил потеряться в пространстве. Внезапно появились переживания о том, что юный друг пригласил в гости только ради развлечения, а не приятной беседы.       Девушка три раза коротко и быстро постучала в дверь, после чего приоткрыла её и заглянула внутрь.       — Граф, к вам гости, — крестьянка говорила достаточно тихо, будто боясь услышать крик или получить удар. — Граф Максим прибыл… Вы же вроде его и ждали? — С губ девушки срывается неловкий смешок.       Его природой являлось не хорошее настроение, а страх перед барином. Граф Максим прекрасно знал, что старший граф Бортник имел довольно скверный нрав и не брезговал поднимать руку на крепостных по поводу и без. Удивительно, как у такого жестокого человека мог расти ребёнок, насилия опасающегося и даже ненавидящий его. Младший граф Бортник на момент последней встречи говорил, что никогда не прибегнет к избиению крестьянина.       — Пропусти его, — слышится хриплый голос графа Бортника, а следом за ним громкий лающий кашель.       Подобный обычно был присущ людям, чья жизнь должна была вот-вот оборваться. Такие личности обычно тяжело болели и отчаянно боролись за свою жизнь, стараясь сделать так, чтобы состояние не повлияло на досуг. Граф Максим знал многих пожилых людей, отрицающих скорую смерть.       Девушка пропустила графа Максима в гостиную комнату и отошла немного назад, явно готовясь с минуты на минуту сорваться и уйти. Граф Максим сперва замялся, когда увидел состояние старшего графа Бортника. Тот выглядел намного старше своих лет и имел взгляд человека обречённого, не готового признавать поражение перед смертью, что так и дышит в затылок.       — Здравствуйте, — граф Максим всё же сумел заставить себя улыбнуться, скрыв слабый страх перед чужим внешним видом.       — Здравствуйте, здравствуйте, Максим, – старший граф Бортник встал на ноги, опираясь о трость.       Ноги и руки старшего графа Бортника дрожали, от чего казалось, будто он с минуты на минуту упадёт на пол. Граф Максим даже приготовился ловить тело собеседника, настолько тот был плох. По-хорошему ему стоило бы лечь в постель и не подниматься без особой надобности. Однако старший граф Бортник обладал безудержным упрямством, мешающим нормально заботиться о себе.       Граф Максим легко завязал непринуждённую беседу с старшим графом Бортником, пусть и не особо горел желанием говорить с ним. Не то, чтобы хозяин имения был дурным в общении, напротив, он мог говорить красиво, не гнушался медовых речей и нередко прибегал к лести. Однако в данный момент граф Максим жаждал поговорить со своим юным другом хотя бы пару минут.       Только младший граф Бортник не спускался в гостиную, от чего на душе графа Максима скреблись кошки. Он, в самом деле, начал думать, что его пригласили исключительно из вежливости. Навряд ли восемнадцатилетнему юноше будет интересно говорить с человеком на двенадцать лет старше себя. Граф Максим понял это слишком поздно. Он сейчас искренне жалел о решение навестить имение Бортников. Ему, графу Максиму, было обидно не за потраченные в дороге часы, а за то, что нить дружбы окончательно уничтожилась остриём времени.       — Я, наверное, уже успел утомить вас своими разгорами-с, — внезапно произнёс старший граф Бортник.       Он отложил трость в сторону и облокотился о спинку дивана (мужчины сели на него в процессе разговора). Граф Максим внимательно проследил за чужими действиями, будто стараясь найти в них что-то. Только что именно сам граф Максим не знал, от того и просто рассеянно хлопал глазами.       — Что вы-с, — начал граф Максим. — Вы нисколько не утомили меня, я всегда-с рад поговорить со старыми друзьями.       Тут граф Максим сильно слукавил. Он не хотел снова слушать о политике Наполеона, о молодом поколении, впустую тратящем лучшие годы жизни, о будущем России. Первое отвращало особенно сильно: граф Максим встретил своё восемнадцатилетие как раз в пору войн с Наполеоном. Речи о нём ещё тогда успели надоесть до острой тошноты и глубокого отвращения.       — Но думаю-с, вам было бы намного интереснее говорить не со мной, — старший граф Бортник неоднозначно улыбнулся.       Вполне возможно, что он знал, насколько сильно докучает собеседнику, что тот приехал далеко не ради разговоров о политике Наполеона, что его ум будоражило нечто другое, более молодое и открытое для мира.       — Что вы говорите-с, граф? Как вы можете говорить такое? — граф Максим неловко улыбнулся, разводя руками.       Старший граф Бортник сейчас говорил чистую правду, о чём знали оба мужчины. Они просто старательно делали вид, словно ложный интерес был реальным. Подобное однозначно лицемерно, но как можно обойтись без этого качества в «высшем» обществе? Тут не было место искренности, особенно при общении людей, один из которых приехал за чем-то или кем-то конкретным.       — Думаю-с, нам стоит позвать сюда моего сына… Вы же водите с ним переписку, — старший граф Бортник тяжело вздохнул.       Он был не дураком и понимал, что молодость прошла, забрав с собой умение очаровывать собеседников. Последние больше не улыбались искренне и всегда смотрели на часы в надежде, что диалог скоро оборвётся. Будто бы разговор мог иметь определённые ограничения во времени.       В свою очередь граф Максим заметно оживился, услышав о своём старом друге. Любое его упоминание вызывало у графа Максима широкую счастливую улыбку. Её не удавалось спрятать или сдержать.       — Его… — Граф Максим замялся, решив, что он не имел права обращаться к старому другу по имени при его отце, не любящим отсутствие фамильярности. — Ваш сын здесь? Я думал, что он уехал.       В глубине души граф Максим ликовал и радостно прыгал. Он был готов пасть на колени и молиться, лишь бы услышать, что его юный друг сейчас находился в родном имении, а не в гостях.       — Дома, он же вас и пригласил, — старший граф Бортник коротко покашлял в кулак. — Он просто-с у себя и не знает, что вы прибыли, а я забыл попросить сказать ему о вашем приезде.       На самом деле, старший граф Бортник специально не сообщил сыну о прибытии гостя. В семье Бортников всегда царили разлад и непонимание, а с недавних пор ещё и зависть. Отец ненавидел сына за его молодость, интересность для окружающих и умение притягивать к себе людей. Именно это привело к тому, что старший граф Бортник начал ограничивать свободу сына и не позволял тому покидать пределы имения. А за малейшие попытки ослушаться избивал, как крепостного. О подобном граф Максим не мог знать: старший граф Бортник тщательно следил за перепиской и не позволял ей стать слишком открытой и откровенной.       — Я был бы очень благодарен вам, если бы вы позвали-с молодого графа сюда. Знаете, я очень скучаю по нашим беседам и жду момента возобновить их, — произнёс граф Максим, не обманывая ни в одном слове.       Губа старшего графа Бортника на мгновение дрогнула, рискуя перерасти в гримасу отвращения. Только многолетняя выдержка помогла скрыть истинные эмоции от гостя. Тот, по мнению старшего графа Бортника, не должен вмешиваться в столь сложное дело, как отношения отца и сына.       — Дуня! — Громко произнёс старший граф Бортник и в очередной раз коротко покашлял в кулак. — Дуня, быстро иди сюда!       К барину подбежала та самая девушка, которая провожала графа Максима. Дуня смотрела на барина испуганными глазами, вжимая голову в плечи и фальшиво улыбаясь. Последнее было не чем иным, как жалкой попыткой скрыть дикий животный страх перед существом, от чьего настроения зависит собственная жизнь.       — Быстро позови Егора сюда, — старший граф Бортник фактически рычал, не скрывая озлобленности.       Ему было банально обидно, что сын интереснее и желаннее. Нельзя было что-либо предъявлять гостю, поэтому старому графу оставалось только срывать ярость на крепостных. Те в свою очередь слишком привыкли к подобному, но страх от них никуда не ушёл. По крайней мере, весь «молодняк» открыто дрожал при виде яростного облика барина, взбешённого правдой жизни.       Дуня поклонилась и быстро-быстро покинула общество мужчин. Их настроения были противоположны друг другу. Старый граф Бортник попытался снова завязать разговор на тему, потерявшей актуальность почти десять лет назад. Вопреки ожиданиям хозяина имения, граф Максим внезапно заявил, что предпочитает не следить за политикой и отдавать всего себя творчеству.       — Ваш отец был талантливым офицером, — не бросал попыток продолжать беседу старший граф Бортник. — Помню, как он умело затыкал рты всем молодым, решившим, будто они могут решать, как России будет лучше. Половина всё твердила, что Наполеон со своими идеями гениален…       — Помню, — сухо отозвался граф Максим, мечтающий забыть о том периоде, когда ни один разговор не мог не затронуть тему войны.       Старший граф Бортник собирался сказать что-то ещё, но он быстро закрыл рот, когда услышал цокот каблуков в коридоре. Тут снова проскользнула истинная эмоция старого графа — отвращение, смешанное с завистью и раздражительностью. И снова не было права предъявлять недовольство.       Сердце графа Максима на мгновение замерло в ожидании. Он нетерпеливо поёрзал на месте в попытках усидеть на месте и не побежать на встречу старому другу. Эмоции графа Максима больше присуще тем людям, которым нет и двадцати, а самому мужчине уже тридцать. В его возрасте стоило бы быть немного сдержаннее и не воспринимать встречи столь бурно.       Вообще, графу Максиму стоило бы сделать многое. Однако он в силу своего характера предпочитал не придаваться слишком сильным изменениям. Конечно, будучи художником и обладая романтическим взглядом на мир, граф Максим не видел надобности менять своё мировоззрение.       — Максим вы какой-то нервный сегодня, — начал старший граф Бортник, не отпускающий надежды быть интересным.       — Мне просто не терпится встретиться с вашим сыном, — снова не скрыл правды граф Максим.       Он облизал губы сложил руки в замок и уставил взор в сторону двери. Там вот-вот должен появиться младший граф Бортник, который наверняка сильно-сильно изменился. Он определённо возмужал и из нелепого мальчишки стал мужчиной. Рост определённо не сильно увеличился, учитывая, что всё семейство Бортников не было ни высоким, ни низким. Но бывали же исключения из правил? Вот и графу Максиму было интересно убедиться во всём лично.       В комнате сперва появилась Дуня, а потом — молодой человек приятной наружности. В нём граф Максим не узнал кого-то знакомого и просто окинул беглым взглядом, после чего попытался разглядеть своего друга за спиной пришедших. Однако там никого не было, лишь полумрак и картины.       — Здравствуйте, Максим, — пришедший молодой человек широко и даже ослепительно улыбнулся, обнажив ряд ровных зубов.       — Здравствуйте, — довольно безразлично ответил граф Максим, ожидающий прибытия юного друга.       Незнакомец рассеянно похлопал глазами и нагло прошёл внутрь комнаты, после чего бесцеремонно сел между старшим графом Бортником и графом Максимом. Тот недовольно посмотрел на юношу и внезапно для себя отметил знакомые черты, но всё равно не смог точно вспомнить их владельца.       Тот был определённо красив, очень красив и притягателен. Особенно сильно выделялись светло-голубые глаза, которые не удавалось ни с чем сравнить. Сперва воображение графа Максима остановилось на самом банальном и очевидном варианте — безоблачном небе. Однако оно всё равно не могло сравниться с теми глазами, что сейчас «пожирали» взглядом графа Максима. Он должен придумать нечто более оригинальное хотя бы для самого себя, иначе его романтичная душа не успокоиться. Её будет сжирать непонятный стыд, смешанный с разочарованием в самом себе.       — С моим лицом что-то не так? — Нарушил тишину молодой человек с несравнимым цветом глаз.       Граф Максим не сразу понял, что обратились именно к нему. Когда же выжидающий взгляд незнакомца дошёл до графа Максима, тот сразу неловко улыбнулся, смутившись. Конечно, он сейчас продемонстрировал свою не самую лучшую сторону — умение выпадать из мира и погружаться в свои мысли. Это в основном происходило в те моменты, когда граф Максим сталкивался с чем-то по-настоящему красивым, от чего или кого невозможно оторвать взгляда.       — Что вы, у вас всё хорошо, — граф Максим немного отодвинул ворот рубашки и огляделся по сторонам.       Младшего графа Бортника по-прежнему не было. Это вводило в замешательство, ведь Дуня должна была привести его, а не какого-то молодого человека симпатичной наружности и прекрасными глазами. Внешность юноши была настолько привлекательной и чарующей, что графу Максиму хотелось запечатлеть её на холсте. Вот просто посадить перед собой незнакомца и рисовать его, пока не получится добиться идеального результата, в точности передающего красоту.       — Тогда-с почему вы так смотрите на меня? Неужели, я настолько сильно изменился, что вы не можете в это поверить? — молодой человек сел так, что прикрывал собой старшего графа Бортника.       Его напряжение чувствовалось на физическом уровне, но молодой человек явно упорно игнорировал это и просто улыбался, сводя графа Максима с ума. Конечно, любой художник начал бы терять рассудок рядом с кем-то настолько вдохновляющим и обладающим довольно необычной внешностью.       — Простите, но я вас впервые вижу, — граф Максим снова упал в омут мыслей, поэтому ответил с сильной задержкой.       На лице незнакомца сперва отобразилось удивление. Однако вскоре тот усмехнулся, и губы его искривились в «лисьей» улыбке, а глаза прищурились. Молодому человеку явно польстило то, что его не узнали. Граф Максим в свою очередь не разделял чужого удовольствия: любого разозлило бы, если бы прямые ответы заменялись странными непонятными намёками, которые невозможно разобрать. Только этикет не позволял открыто выразить недовольство.       — Серьёзно? То есть все эти годы вы были слепы, граф Максим? — Молодой человек нагло вытянул ноги вперёд.       — Сегодня первый день, когда я вас вижу, — граф Максим сжал кулаки. — Вы, наверное-с, обознались.       Незнакомец нахмурил брови и заглянул в глаза собеседника. Тот невольно сжался из-за гримасы разочарования, проскользнувшей на чужом лице. Незнакомец явно чего-то ждал от графа Максима. Последний же всё никак не мог вспомнить, где именно видел этого красивого человека.       — Отец, наш гость серьёзно не узнаёт меня, или это всё ваши проделки, — незнакомец, заговорив на французском, обратился к старшему графу Бортнику, заметно притихшему с появлением в комнате наглого юноши.       Граф Максим опешил, услышав и тон, и то, как юноша обратился к столь знатному человеку. Последний вопреки всяким ожиданиям ответил вполне вяло и невнятно. По крайней мере, граф Максим не смог ничего разобрать. Он лишь ждал, когда его нормально посвятят во все дела.       — Граф Максим, как вы можете не узнавать меня? — С наигранно сладостной интонацией произнёс молодой человек.       Внезапно он, не дождавшись ответа, немного наклонился в сторону графа Максима. Последний не смог заставить себя отодвинуться. Почему-то ему хотелось приблизиться к наглому юноше, схватить его за подбородок и заставить смотреть на себя, а потом искать в этих голубых глазах хоть какой-то намёк на стыд. А есть ли он? Или же юноша просто умело маскировал его?       — А я ведь вам когда-то душу открыл, — продолжал молодой человек, слегка прищурив глаза. — Неужели, это настолько-с мелочно было для вас? Знаете, между прочим, это довольно обидно.       — Простите? — Граф Максим за не понял, почему извинился, просто внезапно нахлынувший стыд завладел языком.       Незнакомец усмехнулся и бесцеремонно уложил ладонь на шею графа Максима, от чего тот вздрогнул и уставился ничего непонимающим взглядом на нарушителя спокойствия. Наглый юноша в короткое время так глубоко проник в мысли графа Максима, что последний успел напрочь позабыть о юном друге.       — Прощаю, граф Максим… В конце концов мы-с с вами не виделись почти три года? Или больше? Я, по правде говоря совсем, потерял счёт времени, — незнакомец слегка сжал чужую кожу.       «Три года» — эхом пронеслось в голове графа Максима. Он начал складывать кусочки картины воедино. Наглое поведение по отношению к старшему графу Бортнику, псевдофилософские речи и светло-голубые глаза могли быть присуще одному конкретному человеку. Точнее, его повзрослевшей версии, вынужденной существовать в обществе эгоистичного нарцисса.       Граф Максим, наконец, смог узнать глаза напротив и одновременно с этим подобрать идеальное сравнение для них — сапфиры. Именно камни могли сравниться той красотой, смешанной с холодом, что царили во взгляде красивого наглого юноши. И, похоже, он не был незнакомцем.       — Егор? — Осторожно, несколько боязливо, спросил граф Максим и облизал пересохшие от волнения губы.       — А я думал, что вы так и не узнаете. Я уже переживать начал, что-с вы разочаровались и специально игнорируете меня. А тут вот как всё просто… — лисьи улыбка и прищур исчезли с лица молодого графа.       Он несколько секунд просто сидел, а после кинулся обнимать старого друга. Последний сперва растерялся от подобного, но быстро взял себя в руки и обнял графа Егора в ответ, прижав к себе. Радость заполнила двух мужчин, они не скрывали её и позволяли ей выйти наружу.       Юный граф Егор, совсем не стесняясь, фактически повис на шее графа Максима, широко-широко улыбаясь. Вся напыщенная лукавость исчезла, она испарилась, обратившись в пепел. Сейчас юный граф Егор просто тёрся щекой о грудь графа Максима, постоянно повторяя нечто неразборчивое, но определённо радостное. Конечно, как можно было собрать мысли воедино, когда долгожданная встреча, наконец, произошла? Фактически она состоялась около получаса назад, но вся радость была приглушена непониманием. Теперь же ничего не мешало.       Граф Максим трогал и трогал чужие кудри, снова и снова подмечая их мягкость и шелковистость. Это раньше, около трёх лет назад, на голове графа Егора имелось подобие птичьего гнезда, ведь юноша брезговал лишний раз расчёсываться. Вроде как так оно было из-за желания лишний раз насолить отцу, любящему окружать себя всем идеальным. Егор всегда любил идти наперекор тем, кто пытался ограничить его свободу и сломить. В том числе и родному отцу.       — Постеснялся бы так вести себя, — прохрипел старший граф Бортник и в который раз кашлянул в кулак.       Однако слова старика проигнорировали: он не был таким уж и важным человеком для двух друзей. Граф Максим просто отдался эмоциям, возникшим от встречи, а юный граф Егор намеренно пропускал слова родителя мимо ушей. Тот уже давно перестал вызывать уважение. Оно сменилось презрением, отвращением и ненавистью. Юный граф не любил отца и просто терпел его рядом с собой. Былой страх совсем исчез, от чего теперь удавалось перечить отцу и периодически «ставить его на место». Последнее уже давно было далёким от почётного. В имении Бортников одни крепостные опасались старого графа, но и они считали секунды до его смерти.       — Предлагаю… — Юный граф Егор нехотя отстранился от груди друга. — Предлагаю проследовать в мои покои.       Граф Максим согласился, не подозревая, что невольно стал средством для унижения старого графа. Того буквально отрезали от возможности поговорить с умным человеком и лишний раз показали, что никому в имении по-настоящему нет дела до чувств старого графа. Тот же не мог даже возразить против ухода сына и гостя: во-первых, невежливо, во-вторых, это признает собственное поражение, в-третьих страх перед сыном мешал. Нет, граф Егор не поднимал руку, не унижал прямо и не пытался отравить. Он просто перенял некоторые черты поведения отца, от чего тот приходил в дикий неподдельный ужас. Конечно, на графа смотрел он сам, точнее, его лучшая, более совершенная версия. Она превосходила буквально во всём, начиная от умения впечатлить собеседника, заканчивая внешностью, приковывавшей к себе жадные взгляды.

***

И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах! М. А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

      Долгая разлука и неподробные письма не помешали графу Максиму и графу Бортнику говорить так, словно они виделись в последний раз буквально вчера. Тяжести и неловкости не было, их заменили любопытство и азарт. Конечно, обоим мужчинам хотелось заново узнать друг друга. Три года — не такой уж и большой срок для истории, но для людей всё было иначе. За три года многое успело произойти и бесповоротно измениться. За три года граф Егор из несуразного мальчишки стал юношей с загадочным взглядом и внешностью, благодаря которой многие дороги могут открыться. Однако молодой граф явно пока слабо интересовался этим.       — Ты надолго здесь? — Спросил граф Егор, совсем не по этикету закинув ногу на ногу и подперев рукой подбородок.       Мужчины наедине друг с другом отказались от обращения на «вы» и остановились на более близком «ты». Оно разрушало правду, позволяя поверить в иллюзию о том, что разлуки и в помине не было. Однако реальность возвращалась, стоило только графу Максиму посмотреть на собеседника. Он сильно изменился и стал тем, кого любому художнику хотелось рисовать и рисовать, пока краски не закончатся, пока холсты не израсходуются, пока руки совсем не откажут.       — Думаю, что навсегда, — с задержкой ответил граф Максим, чьими мыслями снова завладела чужая внешность.       Все вроде как говорили, что наружная красота не так уж и важна, намного ценнее то, что находилось внутри. Граф Максим подобное мнение разделял слабо. Он любил внешнюю красоту, обращая на неё внимание в самую первую очередь. Внутренний мир мог по-настоящему заинтересовать только при наличии приятной наружности. По крайней мере, так было у графа Максима.       — Тогда снова приглашаю тебя приехать сюда, если ты, конечно-с, не занят со своими картинами. Ты же до сих пор пишешь их? — Граф Егор интересовался искренне, а не из вежливости.       В данный момент граф Егор не преследовал цели унизить отца. Мысли о нём перестали занимать голову в тот момент, когда он исчез из поля зрения. По правде говоря, юный граф ненавидел родителя и даже не расстроился, когда тот стал намного ближе к смерти. Напротив, тут присутствовало приятное чувство радости и некого предвкушения чего-то особенного — свободы. Её старый граф всегда забирал и фактически заставлял сына всегда быть рядом и не покидать поместье. Граф Егор сперва пытался бунтовать, но избиения розгами, постоянные унижения и угроза лишения наследства вынудили отодвинуть бунт. На его место пришло ожидание. Граф Егор, подобно дикому зверю, терпеливо выжидал момента, когда его отец умрёт. Тогда все оковы спадут, и появится столь желанная возможность жить, а не существовать.       — Пишу, сам знаешь, что я не могу от них так легко отказаться. Я ведь живу ими, вкладываю всего себя в каждую работу. Как тут можно отказаться от картин? — граф Максим заметил висящую на стене картину, которую сам когда-то давно рисовал в качестве подарка другу на шестнадцатилетие.       — Не боишься так много вкладывать в картины? Они-с ведь могут и поглотить всего тебя, ничего не оставив, — вдруг произнёс граф с Егор и с любопытством посмотрел на собеседника. — Не боишься потерять себя в картинах? Если ты отдаёшь им части себя — рано или поздно ничего не останется. Будет лишь тело, пустая оболочка без души, а она уйдёт в картины.       Граф несколько растерялся от чужого монолога. Подобные вопросы никогда не посещали его голову. Конечно, как мог творец думать, что работы могут поглотить и лишить творца души? Она же безгранична, огромна и необъятна. Невозможно исчерпать её полностью и оставить тело существовать одно. Но всё же размышления графа Егора посеяли семена сомнения в мировоззрение графа Максима. Он резко принялся считать все те картины, которые успел написать за жизнь, начал вспоминать, сколько личного в них вложил, и что в конечном итоге осталось.       — Ты растерялся, — с непонятным восторгом заметил граф Егор и на мгновение самодовольно улыбнулся, но лицо быстро приняло серьёзное выражение. — Неужели-с, я, действительно, заставил вас задуматься?       Граф Егор не смог удержать восторг, что так и рвался наружу. Он был вызван тем, что не кто иной, как старый авторитет принял размышления серьёзно, а не беззлобно посмеялся над ними. Тут любой молодой человек искренне бы радовался и ощущал резкий прилив гордости, рискующей перетечь в открытую гордыню. Последняя являлась тяжким смертным грехом.       — Я просто-с никогда не думал об этом, — граф Максим уставился потерянным взором куда-то в пустоту. — Я писал и не считал, сколько меня в картинах, сколько личного я в них вкладываю, как много моих чувств там, на полотнах. Знаешь, некоторые вещи происходят, как само собой разумеющееся так. Так-с у меня с картинами. Я пишу их и стараюсь оживить их хотя бы для себя. У меня нет права выпустить в мир мёртвую картину, где нет жизни, и присутствует сплошное желание заработать. Нет-с, я не строю из себя великого деятеля искусства, но не могу я работать только-с за деньги и отбрасывать идею. Считаю это неправильным.       — Однако-с ты не ответил на главный вопрос, — граф Егор медленно поднялся с кресла и вальяжно подошёл к собеседнику, сидевшему напротив. — Не боишься ли ты потерять себя в картинах?       Граф Максим невольно вжался в обивку. Сейчас перед ним стоял не несуразный подросток, а взрослый мужчина, способный морально давить одним лишь своим присутствием рядом. Оно было одновременно невероятно желанным и гнетущим. Присутствие графа Егора дарило два противоположных чувства: безудержное восхищение внешней красотой, что заставляло желать смотреть на владельца вечно; и тоску, душераздирающую тоску по временам, о которых тебе ничего не было известно. Однако «скучаю» жаждало вернуть то, чего не было на самом деле.       — Я... я… — Граф Максим вжал голову в плечи, не зная, что именно он должен ответить на столь требовательный вопрос.       А существовал ли ответ? Мог ли он быть точным и чётко сформулированным? Скорее всего, нет, он не мог. Во многом потому, что граф Максим жил благодаря картинам, чувствовал благодаря ним, оставался человеком, а не животным. Они пробуждали внутренне чувство прекрасного и заставляли поверить в исполнение предназначения, данного кем-то свыше. Граф Максим искренне верил в то, что его главная жизненная цель — нести в мир нечто прекрасное при помощи картин, способных обратить внимание на мелочи.       — Что ты? — Граф Егор приподнял бровь. — Не можешь ответить, потому что не знаешь или потому что ответ тебя пугает?       — Меня пугает не ответ, а то, что ты начал думать о подобном, — нахмурил брови граф Максим, до сих пор не зная точного ответа на вопрос о своей душе. — С каких пор тебя так сильно волнует процесс создания картин? Когда ты успел стать великим ценителем искусства?       — Тогда-с, когда начал смотреть на твои картины не просто, как на что-то красивое, — граф Егор сделал короткую паузу. — Я с недавних пор начал анализировать твои работы и заметил, что они сильно отличаются от других картин в доме. Их все заказывал мой дорогой отец, — последние два слова граф Егор произнёс с очевидным отвращением. — Я как-то потратил целый день на сравнения твоих работ и чьих-то ещё. Могу тебя поздравить: ты пишешь намного-с лучше, живее прямо. Вот мне и стало интересно, что лежит в твоих картинах, помимо красок?       Граф Максим немного расслабился, перестав чувствовать странное давление. Оно, наконец-то, отступило и заменилось простой растерянностью. Работы графа Максима достаточно часто хвалили, критиковали и подмечали мелкие детали, но никто не искал душу или нечто личное. Граф Егор же явно выделялся среди других поклонников творчества Андрющенко. Это будоражило ум последнего, ведь было так интересно, что мог ещё сказать юный друг, так сильно изменившийся не только внешне, но и внутренне. Изучить «новую» душу граф Максим по-настоящему жаждал.       — Я сам, ты же сам это видишь и знаешь, — граф Максим мягко улыбнулся и пригладил свои волосы, постриженные специально для встречи. — В каждой картине лежат мои чувства. Я их раскрываю и не боюсь прятать. Даже спустя много-с времени я смогу подробно описать тебе, что и почему чувствовал, когда-с писал какую-либо работу. Такое невозможно забыть, я могу не помнить детства, каких-то людей, но чувства, вложенные в мои картины, навсегда останутся в памяти.       — Ты прямо всё помнишь? — В неподдельном удивлении спросил граф Егор и всё-таки сел обратно в кресло.       — Прям всё-всё. Я могу не помнить заказчиков, их имён, но история картины навсегда останется со мной. Это-с чем-то напоминает проклятие: мои воспоминания сосредоточены в основном в работах, а не на людях. Я могу помнить только тех, кто сильно выделяется… Например, тебя, — добавил граф Максим, дабы не пошатнуть самолюбие друга и не показать ему будто бы он безразличен.       На губах графа Егора расплылась самодовольная улыбка. В ней не было гордыни скорее простое довольство комплиментом. И довольный вид графа Бортника пробудил в графе Максима желание прямо сейчас зарисовать представленное глазам. Вот заставить графа Егора сидеть на месте и рисовать его, рисовать, пока не закончатся краски, и пока глаза не потеряют возможность видеть.       — А сможешь рассказать про эту картину? — Граф Бортник кивнул в сторону того самого подарка графа Максима.       — Конечное-с, — тот кивнул и перевёл взгляд на картину. — Я рисовал её специально к твоему дню рождению. Это был первый раз, когда я торопился во время работы… Обычно никогда не спешу, но тогда времени совсем было-с мало: до твоего дня рождения оставалось совсем ничего.       — Но разве ты не мог подарить картину чуть позже? Я бы никогда-с не обиделся, если бы ты немного задержал подарок, — прервал чужой рассказ граф Бортник. — Мне само твоё внимание было-с чем-то вроде дара свыше. Ты мог даже не дарить мне картин, я всё равно-с не обратил на это внимание.       Графу Максиму определённо польстило подтверждение того, что для графа Егора он, действительно был авторитетом. Конечно, не каждому человеку удавалось впечатлить ребёнка настолько, чтобы тот начал бы копировать поведение. По правде говоря, из графа Максима выходил довольно скверный пример для подражания. Нет, не в моральных качествах, а в более практичных. Граф Максим был отвратительным хозяином имения, не способным содержать его нормально. Некогда богатый и огромный двор, перейдя в руки графа Максима, стал больше походить на место, где изначально не было никакой роскоши. Имение графа Максима было довольно скромным, ведь нечто более крупное он мог контролировать.       — Так я же хотел порадовать тебя не только-с своим присутствием, — граф Максим довольно прищурил глаза. — Мне хотелось, чтобы с тобой осталась частичка меня. Вот я и решил постараться. Знаешь, изначально-с я планировал просто подарить тебе хорошее ружьё и отвести на охоту. Но вовремя вспомнил твоё отношение к этому. Тогда и решил начать рисовать.       — А почему именно рассвет? Не подумай. Я люблю подобное, но почему ты выбрал именно это? Я с шестнадцати думаю-с об этом и строю догадки… А не спрашивал прямо, потому что боялся показаться глупым, — Граф Егор не сдерживал любопытства в голове и выжидающе смотрел на собеседника.       — А сейчас не боишься? — Граф Максим подпёр подбородок кулаком и облизал губы, стараясь увидеть чужую неловкость.       — Не боюсь, потому что знаю — ты никогда-с не посчитаешь меня глупым или недалёким, — преспокойно ответил граф Егор. — По тебе видно — ты сильно-с удивлён, что я могу рассуждать не наивно, а здраво. Я же в твоей голове всё ещё несуразный мальчишка. Так что глупым я не смогу показаться.       Губы графа Максима искривились в беззлобной усмешке. Сейчас граф Егор, как никогда, был прав: он никогда не сможет показаться глупым. По крайней мере, для самого графа Максима. Тот пребывал в настоящем восторге от изменений, произошедших с другом. Он стал более глубоко и серьёзно рассуждать, перестал делить мир на чёрное и белое и, казалось, уже твёрдо уверен в будущем.       — Ты прав, — граф Максим немного помолчал, собираясь с мыслями. — А рассвет я написал, потому что не думал о том, что я рисую. Сперва я делал какие-то наброски, но мне ничего не нравилось. Тогда я просто начал думать о тебе и стал выводить контуру. Сперва это было похоже на море, но потом приобрело черты рассвета. Ты у меня ассоциируешься с ним. Наверное, потому что мы однажды встретили рассвет вдвоём, когда рассуждали о жизни. Вот я и написал закат.       — Поразительно, — с настоящим неподдельным восхищением проговорил граф Егор, не сводя взгляда с картины.       На душе графа Максима расплылось приятное теплое, проникающее в каждую клеточку тела. Похвала всегда приятно, но особенно сладкой она ощущалась, когда её произносили дорогие сердцу люди. Ещё более приятно становилось при условии, что этот человек не просто слушал, а именно вслушивался в каждое слово. Графа Егора, действительно, беспокоила история простого рассвета, на который любой другой человек не обратил бы должного внимания.       — А тебе разве не хочется рисовать конкретного человека, когда ты думаешь о нём? — Бортник убрал прядь волос с лица. — Я просто сам иногда пытаюсь писать и не могу изображать то, о чём не думаю-с.       — Так я пишу по большей части именно свои чувства и ассоциации, а не мысли, понимаешь? — Граф Андрющенко пожал плечами.       — А что делать с картинами на заказ? Ты же не можешь рисовать то, чего не хочет видеть заказчик, он же тогда-с не заплатит ничего, — в глазах графа Егора пылал огонёк интереса и восторга.       С губ графа Максима сорвался смешок. В нём не имелось ни злобы, ни высокомерной насмешки. Тут имело место быть нечто вроде простого дружеского смеха, смешанного с гордостью. Почему-то именно это чувство нахлынуло на графа Максима. Он натурально гордился другом, чьи вопросы выросли вместе с ним, но при этом не потеряли искренности. Она имела свойство постепенно исчезать с годами и в конце концов оставаться в виде чего-то совсем незаметного.       — Я никогда не отхожу от той цели, что-с дал мне заказчик, но и не связываю себе руки окончательно. Смотри-с, я же могу играть с цветами, прорисовывать определённые детали особенно тщательно и вкладывать в них какие-то свои смыслы. Для всех это будет простая картина, просто красивая картина, но для меня — целый мир чувств, скрытых в деталях, — графу Максиму удалось заметить, как с каждым его словом глаза собеседника открывались всё шире и шире.       В комнате повисло молчание, в нём отсутствовала какая-либо неловкость. Зато имелось странное приятное тепло.       — И ты попробуй вкладывать свои смыслы в работы, а не просто копировать реальность. Это со стороны кажется, что так оно и нужно, а на самом деле — нет. Помнишь, как ты смотрел на то, как я работаю? Помнишь, как я что-то бормотал себе под нос? Так вот, я тогда не молитвы читал, а смысли проговаривал, — граф Максим сейчас напоминал довольного кота, поймавшего мышь. — Ты тоже так попробуй. А то в простом переносе реальности на бумагу нет ничего-с живого.       «Кот» про себя отметил, что граф Егор покорно кивнул, беспрекословно соглашаясь и принимая совет. На мгновение граф Максим перенёсся в прошлое, в то время, когда юный Бортник ловил каждое слово друга и из-за всех сил старался подражать и быть максимально похожим.       Граф Максим открыто «пожирал» взглядом друга в попытках найти в том хоть какую-то черту, что испортила бы лицо. Обычной подобной мелочью было нечто вроде кривой родинки, несуразных усов или тонкой паутинки морщин возле губ. Кому-то это могло показаться изюминкой, но в большинстве своём для общество любой эдакий изъян портил внешность.       У графа Егора подобных изъянов не наблюдалось. Граф Максим банально не мог их найти, как бы не пытался и сколько бы не вглядывался. Лицо графа Егора оставалось красивым, нет, по-настоящему прекрасным, будто сошедшим со страниц французских романов для молодых женщин. В подобных книгах обычно описывались такие люди, чья внешность не может существовать в реальной жизни. Однако граф Егор одним своим существованием опровергал веру графа Максима в невозможность идеальных людей. Не внутренне идеальных, а именно внешне.       — У меня точно всё в порядке с лицом? — Граф Егор внезапно прервал повисшую в комнате тишину.       Он выглядел обеспокоенным и нервным. Конечно, любой молодой человек в его возрасте переживал из-за собственной внешности и боялся, что в ней может обнаружится какой-либо изъян. Граф Егор сам понимал, что он довольно красив и способен очаровывать окружающих. Однако он не умел нормально пользоваться этим и сейчас старался тренироваться на старом друге.       — Конечно, почему спрашиваешь? — Граф Максим потряс головой, прогоняя прочь набежавшие мысли.       — Потому что ты смотришь на меня так пристально, будто я резко облысел, — коротко посмеялся граф Егор.       Граф Максим сам хихикнул в ладонь и несколько нежно оглядел собеседника. Тот был прекрасен, когда его тело не сковывало напряжение или неловкость. Последние ещё несколько лет назад были постоянными спутниками юного графа Егора. Он всегда боязливо вжимал голову в плечи, когда его отец оказывался рядом. Последний мог давить на сына молча, просто глядя на него тем самым презрительным взглядом, прямо говорящим, что Егор вечно всех позорит.       — Ты не облысел… Просто я хочу написать тебя, — неожиданно для самого себя произнёс граф Максим.       Его собеседник в удивлении поднял брови, но быстро «засеял» от радости, рвущейся наружу. Да, граф Егор был в курсе того, что его внешность многие, если не все, считали красивой. Однако один конкретный человек почти полностью выбил уверенность в себе из графа Егора. Этой личностью был его отец. Он любил морально опускать сына, задыхаясь от зависти к чужой молодости.       Сам граф Максим почему-то ощутил странный трепет перед улыбающимся другом. Тот больше не воспринимался, как смешной мальчишка, общение с которым способно унести от реальности. Именно это во многом повлияло на то, что двадцати двухлетний граф Максим не оттолкнул от себя двенадцатилетнего ребёнка. Да, тот во многом был умным не по годам, мог рассуждать на относительно взрослые темы и старался не делить людей на чёрное и белое. Однако всё же не это привлекло внимание графа Максима в то время. Юный граф Бортник «приковал» своей способностью радоваться мелочам и видеть сказку там, где её не могло быть. Рядом с этим мальчишкой граф Максим мог забыть о бедах и снова окунуться в детство.       — Так что же тебе мешает приступить? Я готов позировать тебе вечно-с, — Граф Егор несколько игриво поднял бровь и кокетливо подмигнул, но быстро смутился и принял обычный, более спокойный вид.       Тут сердце графа Максима на мгновение замерло, а после забилось в несколько раз быстрее. Образ того мальчишки, ищущего плюсы в своём заточении, окончательно спал. Теперь перед графом Максимом сидел такой человек, с каким хотелось говорить часами напролёт за бокалом дорого вина или шампанского. С графом Егором больше не хотелось играть в прятки. Его намного сильнее хотелось рисовать и просто касаться его, чтобы убедиться в его реальности.       — Ты… ты не дал мне разрешения, так что-с у меня нет никаких прав рисовать тебя, — всё же смог найти ответ Андрющенко.       — А моё согласие настолько обязательно? — Граф Егор вновь включил кокетство, точнее, его пародию.       Она не была удачной и вызвала бы у многих смех. Только граф Максим чуть ли не таял даже от такого подобия кокетства. Дело было вовсе не в мастерстве того, кто неумело пытался флиртовать, а в его внешности. Она позволяла графу Егору нести бред, вести себя по-скотски и не пренебрегать высокомерием. В конце концов красивым прощалось многое и даже больше. Только сам граф Егор явно старался быть одновременно и красивым, и умным, и хоть немного вежливым.       — Оно необходимо, Егор, я не могу без него начинать работать, — граф Максим ощущал. Как его щёки слегка пылают.       — Я согласен, раз тебе это настолько-с важно, — добродушно хихикнул граф Егор и вновь поправил волосы. — Можешь приступать хоть завтра, я для тебя всегда буду свободным… Если нужно будет — я отложу все дела и выкрою время специально для тебя. Ты же мой друг, единственный друг.       Называя собеседника «единственным другом», граф Егор нисколько не лукавил и не пытался льстить. Он говорил правду, ведь ему запрещали покидать имение, от того и друзей среди сверстников никогда не было. Граф Максим смог стать близким только из-за того, что его отец дружил со старшим графом Бортником. Михаила, отца Егора, мало кто мог вынести и добровольно приехать к нему в гости. Всему виной отвратительный нрав, который, на удивление, совершенно не смутил отца графа Максима. И это в некотором роде спасло графа Егора от морального разложения.       — А я польщён тем, что именно ты стал моим первым другом, — улыбка графа Егора стала более таинственной.

***

Кто красоту узрел внутри, Лишь к ней питает нежность, А ты — на кожи блеск смотри, Влюбившийся во внешность! Джон Донн

      Написание портрета вопреки желаниям двух мужчин пришлось отложить на неопределённый срок. Сначала из-за внезапно свалившихся дел в виде разъярённых бунтующих крестьян. Те взъелись из-за отвратительного поведения старого графа Бортника, и его сыну пришлось подключать всё своё обоняние, чтобы успокоить крепостных. Те было недовольны постоянными придирками графа Михаила чуть ли не к каждому чиху. Граф Егор понимал слуг, поэтому публично осадил отца и отправил того «отдыхать» в комнату. Старый граф Бортник не стал возражать и кричать только из-за страха, внушаемого сыном. Тот же преспокойно мог взяться за розги и устроить эдакую рокировку — избить отца, как он делал это когда-то в детстве Егора.       «Не тряситесь, отец, я не стану стегать вас: вы не достойны даже такого наказания. Оно слишком легко для такого человека, как вы. Хочу сказать, что вас ожидает нечто другое — одинокая смерть в окружении толпы людей, ненавидящих вас» — сказал граф Егор отцу сразу после публичного унижения. Тогда графа Максима не было поблизости, поскольку он решил закончить заказы.       Потом написание портрета отложилось из-за того, что состояние старого графа Бортника сильно ухудшилось. Он перестал вставать с кровати и начал кашлять в несколько раз громче и в несколько раз чаще. Однако старый граф, пребывая в столь скверном состоянии, всё равно умудрялся трепать всем нервы. Он вёл себя хуже любого избалованного ребёнка или сына богатого дворянина.       Старый граф открыто капризничал, требовал, чтобы вокруг него вечно вились слуги и кричал на них за малейшую провинность. Чаще всего она заключалась в слишком горячей или слишком холодной воде. Подобное невероятно сильно утомляло всех крепостных, но они старательно терпели. В конце концов подобное ими принималось за долг, который нужно исполнять, несмотря ни на что.       Поведение старого графа становилось немного лучше только в двух случаях. Первым были визиты графа Максима. Перед ним умирающий не мог себе позволить унижаться и выглядеть столь жалко. Однако устраиваемый театр не спас разрушенную репутацию некогда уважаемого графа. Теперь он для всех был лишь обезумевшим стариком, прогнавшим от себя всех, кроме крепостных, сына и графа Максима, так похожего на человека, которым старый граф Бортник дорожил.       При сыне старый граф резко замолкал и вжимался в простыни. Он всё ждал, когда совершится месть, и розги коснуться кожи. Однако ничего подобного не происходило. Граф Егор просто спрашивал крепостных о самочувствии отца, но не самого родителя. К тому родной сын относился, как к трупу, которого невозможно похоронить из-за ряда обстоятельств.       Граф Егор намеренно причинял моральную боль отцу, осуществляя этим самым месть за годы заточения и унижений. Об этом граф Максим не знал. Он не был в курсе того, что спина его друга была изуродована огромными грубыми шрамами, что мать семейства наложила на себя руки из-за нежелания жить с тираном и нелюбимым сыном, что граф Егор морально держался исключительно благодаря картине рассвета, висящей напротив кровати. Именно полотно помогало поверить в то, что скоро всё закончится. Не может же что-ибо продолжаться вечно?       И, действительно, всё вскоре закончилось, из-за чего вновь пришлось перенести написание портрета. Старый граф Бортник умер во сне. Рядом никого не было. Некогда уважаемый человек умер в одиночестве, пусть он и был окружён толпой людей, что были так безразличны к его состоянию.       Граф Егор с открытой нервозностью занимался похоронами отца, не скрывая своего желания бросить труп и перестать с ним так начаться. Все предсмертные пожелания старого графа Бортника были принципиально проигнорированы. Каждая деталь была сделана с точностью да наоборот.       Более-менее держаться приличного вида графу Егору помогал граф Максим. Он не понимал эмоций друга, но и не осуждал его, позволяя открыто ненавидеть. Вообще, граф Максим считал, что своих родителей нужно, как минимум, уважать. Однако он не спешил лезть в семейные отношения Бортников, что всегда были холодны друг к другу и старались лишний раз не пересекаться.       На похоронах многие успели осудить молодого графа за его отношение к умершему отцу. «Граф Михаил столько сделал для сына, а тот даже не оплакивает его! Это каким же неблагодарным нужно быть, чтобы так не уважать родного отца?» — шептались дамы, видевшие лишь одну сторону медали.       «Чтобы не рыдать из-за смерти моего отца, нужно было провести с ним в одном месте все восемнадцать лет жизни. Вы бы сами плясали на его могиле, если бы научились видеть хоть что-то, помимо дорогих украшений» — думал граф Егор, когда слышал мерзкую болтовню женщин. Он ничего им не говорил и лишь мило улыбался, стараясь выглядеть более-менее вежливым.       Показушный театр закончился только тогда, когда все гости покинули имение. Остался лишь граф Максим, решивший, что он не имеет никакого права бросать друга, чьё эмоциональное состояние оставляет желать лучшего. Конечно же граф Егор был морально убит не из-за смерти отца, а из-за внезапно нахлынувшего облегчения. Оно вроде бы должно было принести радость, но ощущалась только противная горечь. Она оседала на языке и, казалось, прожигала его.       Конечно, молодому графу Бортнику было тошно от того, что он избавился от отцовских оков в столь позднем возрасте. Вроде бы в восемнадцать лет жизнь только-только начиналась, однако граф Егор ощущал себя стариком. Он будто бы провёл взаперти не восемнадцать, а все сто восемнадцать лет. Хотя, возможно, что так казалось исключительно из-за растрёпанных нервов. Отец сильно постарался, чтобы обеспечить сыну бессонные ночи своими противными стонами боли.        И снова граф Максим помог другу не впасть в окончательное безумие. Оно ушло на второй план, когда граф Егор услышал предложение просто пройтись по имению и поговорить о чём угодно, но только не о покойнике. Граф Егор согласился, не задумываясь ни на секунду. Ему было необходимо развеяться. Непринуждённая беседа придала графу Егору сил и уверенности в себе, в завтрашнем дне, свободном от капризов отца.       Спустя два дня, когда граф Егор окончательно пришёл в себя, граф Максим впервые серьёзно обговорил с ним написание портрета. Было решено заняться им на следующий день, когда при Андрющенко будут необходимые материалы. Он не хотел ограничиваться простым карандашным наброскам и жаждал создать нечто такое, что сможет стать его вершиной карьеры художника.

***