Портрет

***

Истинная красота заключается всё-таки в чистоте сердца. М. Ганди

      О смерти старого графа Бортника никто не жалел. Все люди из «высшего» общества лишь умело притворялись, что им было какое-то дело до покойника. Уже совсем скоро люди без тени стыда говорили о том, каким ужасным и отвратительным человеком был старый граф Бортник. Его сын же нисколько не препятствовал этим обсуждениям и частенько старался вслушиваться в разговоры, чтобы лишний раз убедиться в существовании той гнили, что была в отце.       Граф Максим слабо разделял восторг друга, но и не спешил его в чём-то попрекать. Да, погибший отложился в памяти графа Максима как человек со скверным характером и не более того. Однако у всякой ненависти были свои причины, уходящие корнями куда-то вглубь отношений, скрытых от глаз остальных людей. Так что графу Максиму приходилось просто смотреть на то, как его друг упивается слухами, широко улыбаясь и довольно жмурясь.       Однако всякие обсуждения погибшего прервались, стоило появиться новому, более будоражащему ум слуху. Он гласил, что граф Максим, талантливый художник, смог превзойти себя в новой работе. Точнее, не совсем это событие столь заинтересовало свет. Ему было намного интереснее презентация портрета, которая должна была состояться в поместье юного графа Бортника, и он, который там был изображён. Люди, в большинстве случаев именно дамы, спорили между собой о том, смог ли художник точно передать притягательную внешность графа Егора.       Последнего невероятно развлекали распускаемые сплетни, перетекающие в споры между людьми. Те отчаянно доказывали свою точку зрения и порой выглядели так, словно были готовы наброситься друг на друга. Возможно, графу Егору стоило бы вмешаться в бесконечные споры и уверить людей в том, что граф Максим превосходно выполнил свою работу, и портрет ничем не отличался от «оригинала». Только сам молодой граф Бортник спешил устранять раздор между светскими львами и львицами. Уж больно они были смешны в своих долгих ссорах.       Граф Максим порой порывался прервать «дискуссии», но граф Егор всегда останавливал его и говорил: «Максим, эти споры подогревают общественный интерес к картине и к тебе в частности. Если не разнимать этих людей — вокруг тебя поднимется шум, а когда-с все увидят портрет, то захотят взять у тебя заказ. Ты будешь только в выигрыше. Лучше-с мы с тобой просто посмотрим на них и просто-с посмеёмся». Почему-то граф Максим соглашался вопреки своей ненависти к выслушиванию бессмысленной ругани, направленной на поиск чьих-либо недостатков.       Вообще, Граф Максим всё чаще и чаще ловил себя на изменениях. Он сделался каким-то слишком покорным и отстранённым по отношению к окружающим. Не то, чтобы он раньше беспокоился за всех и стремился всегда-всегда помочь, однако никогда не смотрел на других безразлично. Теперь же граф Максим заметил в себе нервозность, когда кто-то принимался жаловаться на «свою несчастную долю, которой наградила жизнь». Графу Максиму хотелось схватить жалующегося человека за ворот рубашки или платья и начать говорить, что у других бывает намного-намного хуже.       Нервозность мешалась с покорностью, обычно присущей крепостным. Её природа легко объяснялась. Граф Максим по-прежнему спорил с некоторыми людьми, но не с графом Егором, чьей улыбки было достаточно, чтобы убедить в своей правоте. Говоря с графом Егором, граф Максим больше смотрел, чем слушал. Его разумом полностью завладела внешность друга, от которой невозможно было оторвать взгляда. Графу Максиму хотелось смотреть на графа Егора вечно, пока того не покинет красота, что имела свойство растворяться под гнётом времени.       Правда, нервозность можно было списать на тот самый портрет. Нет, он не вышел неудачным или просто серым. Дело было в том, что именно граф Максим вложил в работу. Он добавил в неё слишком много себя, слишком много своей души, слишком много чувств. Граф Максим впервые по-настоящему дышал не вместе с картиной, а ею. Он старательно выводил каждую мелочь, по сто раз перерисовывая, стараясь добиться приемлемого, нет, идеального результата. Краски смешивались друг с другом по сто, нет, по тысячи раз, чтобы оттенок тех же волос был восхитительным и максимально передавал красоту «оригинала». С последним граф Максим почти не говорил во время работы, полностью отдавшись власти процесса и запустив душу в картину.       В портрете графа Бортника было слишком много самого художника. Тот глядел на результат, сжимал кулаки и понимал — он совершенно не хотел, чтобы кто-либо, помимо него самого, видел эту работу. Граф Максим был готов спрятать портрет в своём имении в самую дальнюю комнату и любоваться им в гордом одиночестве. От подобного поступка сдерживало только обещание, данное графу Егору. Он сам был в восторге от результата и, в отличие от друга, жаждал продемонстрировать картину всему миру. От того и так торопился с презентацией в своём имении.       Демонстрация настоящего шедевра крайне задерживалась лишь из-за одного человека — графа Максима. Он из-за всех сил старался оттянуть момент, когда люди из «высшего» света узреют портрет. Графу Максиму казалось, что те люди, искусственные в своих чувствах, не достойны видеть столь личной картины. Они никогда не смогли бы оценить её по достоинству и стали бы искать недостатки, которыми можно было бы попрекнуть и над которыми так приятно смеяться. Граф Максим банально не хотел всем подряд раскрывать душу, пусть и люди не понимали, что в портрете больше не «оригинала», а самого художника.       Последний мог бы отдать деньги, которые ему фактически насильно вручили, и забрать потрет себе, дабы не позволить людям видеть его. Только граф Егор мешал, не позволяя даже рта открыть, чтобы попросить осуществить задуманное. Нет, он вовсе не презирал, не высмеивал и не давил морально, а всего лишь мягко улыбался так, как только он мог. Это вызывало в графе Максиме покорность и смирение, которое невозможно было подавить ни на секунду. Сердце графа Максима болезненно сжималось каждый раз, когда он представлял, что его друг будет грустить именно из-за него. Подобный вариант развития событий раз за разом вводил в ужас и вызывал дикую, животную панику. Она должна была остаться ещё в юности, когда и произошла роковая дуэль, подарившая графу Максиму хромую ногу на всю жизнь.       Граф Егор одним своим присутствием возвращал графа Максима обратно в бурные восемнадцать лет. В то время сердце пылало, и юношеский максимализм бил через край, от чего хотелось кидаться в необдуманные авантюры. Одной из них когда-то стала дуэль, чуть не лишившая графа Максима дорогого ему друга. Именно его выстрел привёл графа Максима к хромоте.       Он вопреки всяким ожиданиям не оборвал общение с ранившим человеком и сейчас даже пригласил того на презентацию картины. Правда, в глубине души что-то отчаянно сопротивлялось и упорно с желчью шептало: «Зачем ты зовёшь его? Он же всё испортит и дурно повлияет на Егора! Он испортит его! Всё повторится и твой идеал будет разрушен!» Однако граф Максим предпочёл проигнорировать дурное предчувствие, чьей природой являлась старая обида.       О старых конфликтах друга граф Егор знал из достаточно скудных рассказах о вреде дуэлей. Раньше граф Максим старался отбить у друга всякое желание вызывать кого-либо разрешать вопросы при помощи перестрелки. Конечно, подобные монологи лишь утомляли юного графа Бортника, но никак не показывали отрицательный пример. Граф Егор и без этих рассказов не пылал желанием подвергать жизнь опасности, особенно когда она только-только стала свободной.       Однако, несмотря на частые и долгие рассказы о той самой дуэли, граф Егор никогда не слышал имени человека, прострелившего ногу графу Максиму. Тот предпочитал называть бывшего оппонента «другом», «товарищем» или «приятелем», но никак не настоящем именем. Складывалось ощущение, будто граф Максим старался отгородить юного графа Бортника от «друга». Тот, конечно же, никак не мог внезапно появиться за спиной, если бы его имя произнесли вслух. Правда, графу Максиму всё равно хотелось в некотором роде защитить юного друга от своего «товарища». Того нельзя было назвать ужасным человеком, он просто был гордым и любил строить вокруг своей личности различного рода загадки. Они, на удивление, никогда не надоедали окружающим. Наверное, именно поэтому граф Максим до сих пор не разорвал всякое общение и периодически навещал «друга», задерживаясь у него.       Так такового списка приглашённых на презентацию людей не было. Граф Егор на приёмах просто распространил слух, который смог занять внимание львов и львиц. Они готовы прийти и на кровавую бойню, лишь хоть чем-то занять себя и перестать мучаться от сжирающей изнутри скуки. Граф Егор от подобного чувства нисколько не страдал: он был из тех людей, кому ещё не надоели балы, куда теперь его постоянно звали. Возможно, в этом был виноват тот факт, что граф Егор благодаря своему своеобразному заточению был нелюдимым и предпочитал либо заниматься делами имения, либо общаться с лучшим и единственным другом.       Последний в свою очередь старался познакомить графа Егора хоть с кем-то, но тот мягко отказывался. Где-то в глубине души граф Максим даже ликовал, ведь столь затворнический образ жизни спасал юного друга от разврата, царящего в «высшем» свете. Пошлость наверняка затянула бы в своё болото графа Егора. Тот бы мог ради интереса попробовать то, что раньше ему запрещали, а слезть с этого он навряд ли бы смог. Или же его душа сгнила бы под соблазном развратной жизни.       После смерти отца граф Егор стал чуть больше улыбаться и перестал так нервничать, но каких-то кардинальных изменений не было. Обычно гибель родственников вводила молодых людей в жуткую хандру или побуждала совершать безумные в своей опасности поступки, но, похоже, граф Егор оказался большим исключением из общих правил. Он остался добр по отношению к крепостным и редко повышал на них голос, а алкоголь пил только, когда сам граф Максим предлагал. Тот был искренне счастлив от того, что его друг не сильно морально пострадал и не угробил будущее под действием сильнейших отрицательных эмоций. Они захлестнули и самого графа Максима, когда его отец погиб. Пусть и графу Максиму уже было двадцать семь, он всё равно поддался вспыхнувшим чувствам и постарался уехать от всего, что напоминало ему о погибшем родителе. Три года потребовалось на то, чтобы боль хоть немного притупилась. За это время дела в имении совсем испортились, а более-менее наладить их граф Максим смог с большим трудом. Однако от былого величия имения не осталось ни следа.       Имение юного графа Бортника было в порядке: он знал, как нужно было вести дела и умел мягко давить на нужные точки. Во многом благодаря отцу юный граф Егор умел держать всё под контролем и не упускать важных тревожных звонов из виду. По правде говоря, он, юный граф Егор, предпочёл бы проводить свои шестнадцать и семнадцать лет за книгами, а не за нудными речами, которые приходилось записывать и зубрить. Отец принуждал пересказывать свои монологи в слово в слово, а за малейшую ошибку морально растаптывал и поднимал руку. Однажды юный граф Егор попытался поднять бунт и дать отпор, но обернулось это лишь уродливыми шрамами на спине, появившимися в результате избиения при крепостных.       Каждый новый день приближал к презентации портрета, и за всё это время граф Егор даже не заикнулся о своих многочисленных шрамах. Что-то в глубине души подсказывало графу Егору — его друг будет крайне разочарован, если узнает, что остальное тело не могло похвастаться красотой, как лицо. Вопреки всяческим попыткам графа Максим скрыть восхищение перед внешностью графа Егора, тот видел правду. Она больно терзало сердце и заставляла всё больше и больше ощущать горькое разочарование тем человеком, которым когда-то восхищался.       Граф Максим не вызывал у друга ни тени отвращения, только мучительную тоску и ненависть к самому себе. Конечно, любому человеку было бы невероятно больно осознавать, что даже лучший друг сосредоточил внимание на внешности, а не на мыслях. Люди всегда сперва смотрели на красоту, а потом уже на всё остальное. Однако граф Максим был не простым человеком из «высшего» света, а художником, чей взгляд на мир достаточно сильно отличался. Наверное, поэтому граф Егор ждал от друга того, что тот не станет так открыто пожирать взглядом и сосредотачивать внимание на лице. Подобные мелочи медленно, но верно разрушали авторитет графа Максима в глазах его друга. Последнему по-прежнему нравилось общество графа Максима, но оно ощущалось совсем иначе, не так, как это было около трёх лет назад.       На самом деле, граф Егор старался не сближаться ни с кем как раз из-за своей внешности. Она приковывало внимание тех, чьё мировоззрение было слишком пустым и сосредоточенным только на том, что могло развеять скуку. Графу Егору было банально не о чем было говорить с большинством светских львов. Те любили обсуждать политику, но отказывались принимать иную точку зрения, морально растаптывая того, кто её высказал. Таковым, чаще всего, был граф Егор, считающий, что все вопросы нужно решать не на поле битвы, а дипломатически.       Нелюбовь графа Егора к насилию, казалось, разделял лишь один граф Максим. Однако он не умел вести дискуссии и достаточно быстро переходил не на точку зрения оппонента, а на личность. Подобное либо выводило словесного соперника из себя, либо отбивало у него всякое желание продолжать вести разговор. Да и сам граф Максим относительно редко рассуждал о политике, предпочитая общество тех людей, с кем ему было по-настоящему уютно. С ними граф Егор так и не смог найти общий язык. вроде бы хорошие люди, но в их компании особенно остро ощущался укол скуки. Граф Егор честно был вежлив с теми людьми, но не мог с ними расслабиться, как это было один на один с графом Максимом. Возможно, на это влияло долгое знакомство, смешанное с остатками былого безудержного восхищения.       Все знакомые графа Максима казались графу Егору скучными и утомляющими, от того он и ждал невероятно нудного вечера. Его можно было бы и не проводить, но граф Егор обязан был зарекомендовать себя, как хорошего человека, жаждущего получить полезные знакомства. Они, действительно, были по-настоящему необходимы, чтобы в будущем жизнь не была настолько тяжёлой. Да и графу Егору не помешало бы избавиться от мнения, будто он обладал идентичным с отцом нравом. Подобные мысли вполне могут помешать в дальнейшей жизни.       Когда настал день презентации портрета, в имении графа Егора толпились люди разного возраста, но ведущие себя так одинаково. Они бесконечно говорили друг с другом и смотрели в сторону картины, прикрытой простынёй с целью заигрывания с чужим любопытством. Ткань не снимали достаточно долго, от чего некоторые светские львы и львицы начали нервничать и громко цокать языками, демонстративно тяжело вздыхая и закатывая глаза так, что были видны белки.       Наконец, граф Егор и граф Максим встали возле картины, висящей над лестнице и привлекли внимание гостей при помощи стука ложки о бокал. Люди стихли только спустя несколько минут, и то, многие были недовольны тем, что их «важные» разговоры так бесцеремонно прервали.       — Прошу-с немного внимания! — Достаточно громко произнёс граф Егор и мягко улыбнулся, надеясь, что дружелюбный вид хоть немного, да уймёт всеобщее беспокойство и недовольство.       Люди, действительно, замолчали и перевели взгляды на молодого графа Бортника. Его внешностью искренне восхищались и молодые, и достаточно пожилые дамы. Мужчины же завидовали, но вслух ничего не произносили. Все лишь открыто пялились, стараясь найти изъяны в чужом лице.       Граф Егор осмотрел присутствующих и почему-то остановился на одном человеке. В нём не было ничего сверхъестественного: средний рост, не очень-то и длинные волосы и обычные глаза. Однако что-то всё же заставляло смотреть на этого человека и подмечать какие-то детали. Граф Егор поймал себя на желании рассматривать незнакомца бесконечно долго, но короткий кашель графа Максима принудил вернуться к реальности, в которой нужно развлекать толпу.       — Благодарю-с вас за внимание, — граф Егор слабо потряс головой, чтобы прогнать образ незнакомца. — Мой дорогой друг, граф Максим, — граф Егор сделал небольшую паузу, в течение которой были слышны хлопки. — Превзошёл себя в этой работе, и я не могу не показать её вам.       — Спасибо-с за приятные слова, друг мой. — граф Максим улыбнулся и положил ладонь на чужое плечо. — Эту картину я посвятил своему дорогому другу, заставившему меня снова почувствовать прилив вдохновения и прошедшую молодость… — Дальше граф Максим зашёлся в речи о том, как создавался портрет и прочих мелочах как-то связанных с процессом.       Граф Егор внимательно слушал друга, но нечто всё же мешало целиком и полностью сосредоточить внимание на речи. Граф Егор чувствовал на себе множество взглядов, но один из них ощущался особенно остро. Он прямо-таки сверлил насквозь, но не в попытках найти изъяны, а из чистого любопытства. Подобное ощущалось графом Бортником впервые, от того он и сам периодически поглядывал в сторону того самого незнакомца, чей взгляд будто пытался увидеть содержимое души.       Граф Максим кончил говорить и после сорвал ткань с портрета, позволяя остальным увидеть его. Кто-то из толпы ахнул, что заставило графа Максима немного поморщиться. Он по-прежнему яростно ревновал картину к другим. Ему казалось, будто люди смотрели не просто на картину, а на его душу, мечты и потаённые желания. Граф Максим думал, что прямо сейчас кто-то из светских львов или львиц воскликнет: «Посмотрите! Этот художник просто ужасен! Он думает о мерзких вещах! Его нельзя подпускать к искусству!». Однако вопреки всяческим ожиданиям люди говорили о картине с восторгом и постоянно сравнивали её с оригиналом.       К графу Максиму поднялись некоторые люди, они тут же начали обсуждать возможность создания похожего портрета, но уже с их участием. Подобное определённо невероятно льстило графу Максиму, от чего тот полностью отдался разговору и убрал ладонь с плеча друга.       Последний же не обращал внимания на толпу, её возгласы и взгляды, он упорно смотрел в сторону незнакомца. Тот обратил на это внимание и подмигнул, так игриво и несколько насмешливо. Это только разыграло любопытство графа Егора, и он, дождавшись момента, спустился с лестницы, где висела картина, и подошёл к незнакомцу. Улыбка того стала только шире.       — Здравствуйте? — Рассеянно произнёс граф Егор, пристально глядя на чужое лицо, покрытое тонкой паутинкой едва заметных морщин.       Незнакомец медленно убрал руки за спину и усмехнулся, не то надменно, не то беззлобно, не то просто насмешливо. Что-то внутри графа Егора сжалось в странном необъяснимом трепете. Его природы было тяжело объяснить, учитывая, что внешность незнакомца нельзя было назвать невероятной. Однако в ней всё же имелось нечто по-настоящему притягательное, что приковывало внимание и вынуждало забыть о всех очевидных недостатках.       — Здравствуйте, граф Егор, — голос незнакомца оказался приятным, что только располагало к себе.       Граф Егор резко растерялся: он не знал, о чём дальше можно было говорить. Завести тему о политике? Нет, определённо нет! Подобная тема рисковала перейти в ужасный спор, нет, ссору, после которой невозможно будет даже мечтать о дружбе или простых товарищеских отношений.       — В жизни вы всё-таки лучше, чем на портрете, — внезапно сказал незнакомец. — Нет, картина хорошая, граф Максим знает своё дело-с, но всё равно с вами она никогда не сможет сравниться. Вот сейчас смотрю на вас и вижу перед собой человека-загадку, а на потрете изображён кто-то другой…       — И кто же там изображён, по-вашему мнению? — Спросил граф Егор, совершенно не скрывая интереса в голосе.       Незнакомец по-кошачьи прищурил глаза и медленно перевёл взгляд с собеседника на портрет и обратно. Так продолжалось около минуты, и за это время граф Егор успел известись от нетерпения. Он не мог объяснить, но почему-то этот незнакомец заставлял чувствовать давно забытый детский трепет. Раньше он распространялся на графа Егора, а теперь перетёк на незнакомого мужчину. Тот почему-то восхищал своим голосом и умением держать в напряжении.       — Там написан объект восхищения и обожания графа Максима, я часто-с видел, как он рисует подобное. Однако этот портрет у него получился прекрасным, намного-с лучше, чем те два предыдущие, написанные в схожей манере. Граф Максим так же носился с теми работами и утверждал, что он не сможет написать ничего лучше. Но, как видите, он смог. Однако в этот раз я сильно сомневаюсь, что он сможет превзойти себя. Приблизиться? Да, определённо сможет, но никак не превзойти. Этот портрет хорош, я даже отсюда вижу, как много деталей в нём прорисовано, сколько тут души и чувств. Никогда такого не было, так что можете гордиться: именно ваш образ стал лучшим творением графа Максима, — спустя минуты молчания произнёс незнакомец.       Граф Егор слушал незнакомца, внимая каждое слово с особенным трепетом в сердце. Речи мужчины не казались скучными или утомительными, наоборот, хотелось, чтобы он не прекращал говорить и продолжал делиться своими размышлениями. Они ощущались, как нечто по-особенному важное и в некотором роде умное, просто невероятно умное. Незнакомец будто бы познал все тайны человечества и теперь делился некоторыми из них с графом Егором.       — А кто был написан на двух других портретах, кня… гра… — Тот резко осознал, что ему не было известно даже имя и титул собеседника, заставившего сердце так сильно трепетать в восхищении.       — Князь Александр, — он в очередной раз усмехнулся, глядя прямо в глаза собеседнику. — А граф Максим тогда рисовал девушек, которых любил. В первый раз это-с была какая-то крепостная крестьянка, но, увы, она скончалась от болезни. А вот во второй раз… — князь Александр сделал паузу. — Он рисовал одну княгиню, но в итоге она отвергла его и вышла замуж за другого человека. Но графа Максима больше убило-с иное происшествие… Знаете, на самом деле, в том случае не было ничего такого, но юное сердце бывает слишком уж ранимым и нежным.       Князь Александр говорил красиво и вычурно, он будто бы диктовал кому-то строки романа, которые никто не записывал. Обычно подобные речи раздражали и вызывали тяжёлые вздохни, но не в случае с князем Александром. Его фразы ласкали слух и всё сильнее и сильнее очаровывали. Все внешние недостатки князя Александра постепенно забывались благодаря его невероятной харизме и умению очаровывать своими красивыми длинными монологами.       Князь Александр в удивлении приподнял брови и облизал потрескавшиеся губы. От него пахло достаточно приятно, но и не приторно. Этот человек явно знал, как нужно правильно ухаживать за собой, чтобы люди тянулись, а не убегали в ужасе. Последнее как раз происходило со старым графом Бортником. Удивительно, как его сын смог не перенять подобную черту.       — Вы не знаете? Я думал граф Максим всё рассказал своему хорошему другу, — с непонятной интонацией изрёк князь Александр. — Я думал — он обязательно-с всё-всё расскажет, особенно человеку, который настолько младше его. Знаете же эти неуклюжие попытки поделиться опытом?       — Знаю, — быстро ответил граф Егор и слишком поздно понял, что вопрос не требовал ответа и был риторическим.       Послышался короткий смешок князя, а его взгляд сделался более ласковым, но любопытство не утратил. Он внимательно осматривал не только открытое для всех лицо, но и старался заглянуть дальше. Так взгляд князя Александра прожигал шею и ладони графа Егора, который старался одеваться максимально закрыто, дабы никто не узрел уродливых шрамов. Не то, чтобы этикет позволял носить совсем уж откровенные вещи, но он и не предполагал кутаться в одежды, как делал это граф Егор. Он буквально совсем недавно официально вышел в свет и успел тысячу раз убедиться, что ему нельзя представать перед людьми в некрасивом виде. Подобного никто и никогда не смог бы оценить, даже единственный друг, особенно он.       — Граф Максим мне о многом рассказывал и постоянно пытался уберечь от «ошибок юности», — граф Егор неловко улыбнулся. — Он мне так-с рассказывал про дуэль, из-за которой хромает.       — И что же он рассказывал? Мне интересно, насколько-с его версия отличается от правды, — князь Александр на секунду посмотрел на графа Максима, бурно обсуждающего что-то с людьми.       Граф Егор прикусил язык, не зная, можно ли рассказывать про ту дуэль. В конце концов подобные вещи обычно являлись чем-то безумно личным, о чём не говорят первому встречному. Однако князь Александр явно в курсе, раз сказал про правду, о которой граф Егор никогда даже не задумывался. Он просто принимал тот факт, что его единственный друг стрелялся.       — Он говорил, что сам позвал «друга» на дуэль из-за ревности к какой-то девушке… Я не знаю имён обоих, — граф Егор опустил взгляд. — Подробности тоже-с мне неизвестны: граф Максим говорил много, но достаточно скудно, чтобы я не понял, о ком идёт речь. В любом случае, я знаю, что дуэль сделала графа Максима хромым на одну ногу и чуть не лишила «друга».       Князь Александр неоднозначно хмыкнул и тяжело вздохнул. Граф Егор внимательно следил за его движениями, подозревая, что новый знакомый имел не последнее отношение к той дуэли. Однако догадка не вызывала никакого отвращения, наоборот, она интриговала и будоражило любопытство.       — Он говорил правду? Или всё-так где-то-с соврал? — Голос графа Егора звучал робко, а сам он выглядел, как ребёнок, стоящий перед своим кумиром. — Я просто сейчас начал сильно сомневаться…       — Он не врал, граф Егор, но мне всё равно обидно, что он не упомянул имени человека, сделавшего его хромым, — князь Александр прищурил глаза, смотря в строну весёлого графа Максима.       — А вам известно, кто это сделал? — Граф Егор продолжал «мучить» нового знакомого вопросами.       Вообще, ему, графу Егору, следовало бы пообщаться с кем-то, кто имеет полезные связи, а не выпытывать информацию о друге у едва знакомого человека. Однако что-то не позволяло графу Егору уйти от него, да даже сдвинуть хотя бы на миллиметр в противоположную сторону.       — Я, — коротко отозвался князь Александр и достаточно самодовольно и гордо улыбнулся, нет, оскалился.       Что-то внутри графа Егора сжалось. Он испытал ужас, который не перерастал в панику, но и не отпускал тело. Оно сковалось невидимыми цепями, чья тяжесть окончательно лишила способности передвигаться. Теперь граф Егор чувствовал себя маленьким жалким и чертовски беспомощным, как в детстве, в те унизительные моменты наказания. Тогда тоже было много людей вокруг, а сзади стоял отец с розгами в руках и отвратительной усмешкой на губах.       Графу Егору пришлось потрясти головой, чтобы отогнать от себя картины прошлого. Их не стоило лишний раз вспоминать, учитывая, что отец теперь мёртв. Нет, он не просто гнил глубоко под землёй, перед этим он оказался в личном аду на земле, где был никому не нужен, где никто ему не сочувствовал, где все его презирали и считали жалким никчёмным существом.       — Что с вами? Выглядите потерянным, граф Егор, — князь Александр уверенно сделал шаг вперёд.       Это вынудило графа Егора немного отшатнуться и попятиться назад. Однако он быстро взял себя в руки выпрямил спину в попытках вернуть себе прежний важный вид. Да только разве можно было его восстановить? В конце концов князь Александр видел, насколько сильно он ужаснул собеседника.       — Я просто… Просто вспомнил кое-что не очень приятное… — Тот нервно проглотил скопившиеся во рту слюни. — Прошу-с вас не обращать на это внимание. И приношу извинения, что побеспокоил.       На самом деле, извиняться не было так таковой нужды, но это заставило князя Александра улыбнуться. Его крайне забавлял юный граф, не привыкший к светской жизни. Поведение того выглядело неловким и несколько нелепым, однако искренность, ещё не угасшая искренность, приковывала внимание и будоражила интерес. Последний уже достаточно долго не ощущался князем Александром. Он за свои тридцать два года успел повидать многое, начиная от войны с Наполеоном и заканчивая другими странами. Всё это развеивало скуку. Но лишь на короткий промежуток времени. Противная тоска раз за разом возвращалась и начинала душить с новой силой. Тогда князь Александр нашёл утешение в людях, точнее, в их телах и иногда душах. Правда, первое волновало и интересовало намного сильнее.       — Не извиняйтесь: со всеми подобное происходит. Я порой сам витаю в воспоминаниях, — голос князя Александра звучал ласково.       Он внушал собеседнику доверие и заставлял позабыть о бдительности. Князь Александр видел людей, подобных графу Егору, таких красивых, невероятно красивых, но измученных жизнью. Такой и была девушка, из-за которой произошла дуэль между графом Максимом и князем Александром. Последний, по правде говоря, никогда и не любил ту несчастную даму и лишь находил своеобразное развлечение в долгих разговорах с ней. Тогда князю Александру не хотелось удовлетворять потребности тела, он просто говорил с той девушкой, слушал о её мечтах и позволял ей быть немного свободнее, чем с другими. Именно с ним, с князем Александром, та девушка смогла освоить острый юмор и научиться принимать его в свою сторону. В тех отношениях не было ни намёка на страстную любовь, какая может быть между мужчиной и женщиной. Однако граф Максим не так всё понял: он искренне любил ту особу и сильнейшим образом ревновал её к другу, а однажды не выдержал и вызвал того на дуэль.       — А страшно было стреляться? — Внезапно выпалил граф Егор, руководствуясь желанием продолжить диалог.       — А почему вы спрашиваете? Надумали стреляться с кем-то? — Ответил вопросом на вопрос князь Александр.       Он с безграничным удовольствием заметил, как собеседник растерялся. Реакция забавляла, но не вызывала презрения. В основном, потому что князь Александр обожал людей младше себя. Те всегда смотрели на мир под странным углом и были готовы кричать во всё горло о своих искренних чувствах. Те, в большинстве своём, не были осквернены пошлостью и дышали наивностью, такой девственно чистой. Она давно покинула душу князя Александра. Он после замужества той особы предпочёл обращать больше внимания на внешность, а не внутренний мир. При ином раскладе был велик шанс испытать ту же боль, что в тот день, когда переписка с той девушкой оборвалась. Да, любви к ней не было, но она смогла стать кем-то, кто оказался намного ближе, чем любой из живущих людей. Та девушка стала своеобразным спасением для князя Александра, пережившему ужасы войны с Наполеоном на собственной шкуры.       — Нет, мне просто интересно-с… — Сказал граф Егор спустя некотрое время молчания. — Я поэт, стихи пишу… Мне хотелось бы описать эмоции дуэлянта, одержавшего победу. Нужно узнать о них от знающего человека, а то я не горю особым желанием рисковать жизнью ради шести строк.       — Поэт? Это весьма похвально и интересно-с, — слова не пылали искренностью, но и льстивой лжи в них не было. — Я расскажу вам всё, но обещайте-с, что при следующей нашей встрече, вы обязательно-с прочтёте мне результат. У вас красивый голос, с таким грех — не читать стихи вслух.       — Конечно-с, — граф Егор аж засеял от такой похвалы: никто ещё не хвалил его голоса, все обращали внимание на лицо.       Сейчас граф Егор напрочь позабыл о своём принципе никому и никогда не показывать стихи. Да что можно говорить о принципах, когда позабылось буквально всё рядом с князем Александром? Сейчас тот мог поманить пальцем и позвать сбежать, и граф Егор, ни секунды не раздумывая, согласился бы. Он бы точно бросил всё: свободу, имение и единственного друга.       — Тогда-с слушайте внимательно, товарищ-поэт, — князь Александр прикусил нижнюю губу, собираясь с мыслями. — Стреляться всегда страшно, даже если вы прошли войну. А я был участником войны с Наполеоном и до сих пор умею хорошо стрелять. С таким человеком достаточно опасно проводить дуэли, пусть ему самому страшно не меньше. Риск умереть у обоих оппонентов высок.       — Но почему нельзя отказаться от дуэли? Зачем, вообще, их проводить? Царь же вроде даже запретил дуэли законом, а вы всё стреляетесь и стреляетесь… — Искренне недоумевал граф Егор.       Его никогда не посвящали в тонкости проведения дуэлей. Тот же граф Максим избегал подобной темы, боясь, что друг умрёт столь глупым и необдуманным способом. Никакие доводы графа Егора не помогали разговорить графа Максима, и тот раз за разом переводил тему в более спокойное русло.       — Вызов на дуэль может подтвердить серьёзность намерений и поставить соперника в неудобное положение. Отказаться нельзя, потому что тогда люди подумают, будто ты трус и честью не дорожишь, а от такого позора потом невозможно отмыться, даже детям будут это припоминать. А если-с согласиться — можно умереть или остаться калекой на всю оставшуюся жизнь. Лично мне очень повезло: я стрелял первым и сразу смог ранить графа Максима. Он тогда так вопил от боли… Однако он изначально знал, что я хорошо-с стреляюсь, — с важным видом рассуждал князь Александр. — Когда его подлатали, мы поговорили-с и поняли друг друга. Я смог убедить его в том, что-с к той девушке у меня нет чувств. Только наш разговор уже был бессмысленным: она, та девушка, узнала про дуэль и отказалась с графом Максимом общаться, а потом и вовсе вышла замуж за какого-то генерала.       — Между вами и той дамой, действительно-с, ничего не было? — Осторожно спросил граф Егор.       Князь Александр на мгновение прикрыл глаза. Собеседник напоминал ему ту самую девушку не только внешностью, но и характером, не скрытым любопытством и жаждой узнать как можно больше, докопаться до сути. Князю Александру казалось, будто к нему снова возвращается давно ушедшая юность. Определённо данное чувство развевало гнетущую скуку и развлекало.       — Действительно-с, — голос звучал спокойно. — Знаете, граф Егор, иногда между людьми образуется особая связь, которая намного-с крепче, чем страсть или любовь. С таким человеком вам не хочется придаваться плотским страстям, с таким человеком вам хочется просто говорить до утра, смеяться, как маленький мальчишка, и считать звёзды на небе. Я и та девушка стали именно такими людьми друг для друга. Мы никогда не думали о свадьбе или о чём-то подобном… Нам было хорошо вместе, жаль, только теперь связь навсегда утеряна.       В глазах графа Егора было восхищение, а ещё вера в то, что он сможет стать именно «таким человеком» для князя Александра. Последний не стал говорить, что прошедшие годы унесли любовь к подобному роду отношений и принесли страсть к так называемым «свободным отношениям», или просто к статусу «любовники», когда никто никому ничего не должен. Вообще, следовало бы сказать графу Егору об этом, дабы он лишний раз не обнадёживал себя и не страдал от этого. Однако князь Александр не собирался отказывать себе в удовольствии завести очередные отношения с кем-то по-настоящему красивым и так сильно похожим на ту самую девушку.       — Егор! — Послышался голос графа Максима, который, наконец-то, освободился от общества восхищённых гостей.       Граф Егор обернулся в сторону друга и посмотрел на того с некой досадой. Конечно, теперь, рядом с графом Максимом, не выйдет задать интересующие вопросы, потому что он принялся бы паниковать, что граф Егор собирался заняться чем-то вроде дуэли или похода на войну. А графу Егору просто хотелось узнать, почему его новый знакомый пошёл на войну, а не воспользовался связями и не отсиделся в штабе, как это удалось сделать тому же графу Максиму.       — Здравствуй, граф Максим, — как-то по-лисьи улыбнулся князь Александр и протянул подошедшему руку.       Граф Максим на секунду растерялся, но быстро собрался с силами и пожал руку «другу». Его присутствие здесь было изначально обговорено, однако в глубине души граф Максим надеялся, что князь Александр найдёт себе иное развлечение. Не само его пребывание в поместье Бортников мысленно убивало, а тот факт, что граф Егор потянулся к этому человеку.       — Отличный портрет, ты превзошёл сам себя, — будничным тоном произнёс князь Александр. — Я будто не на картину смотрю-с, а на живого человека. Признайся, ты просто поставил большое зеркало и одурачил всех.       Медовые речи немного притупили панику в душе графа Максима. Он знал — князь Александр никогда просто так не похвалит. Точнее, он не стал бы рассыпаться лестью ради того, чтобы расположить к себе человека. Князь Александр прибегал к медовым речам с целью немного успокоить собеседника.       — Спасибо-с, — граф Максим посмотрел сперва на «друга», а потом и на юного хозяина поместья.       Тот был взбудоражен чем-то, точнее, кем-то, а именно князем Александром, его харизмой. Граф Максим искренне надеялся, что на графа Егора новый знакомый не окажет чересчур сильного влияния и не станет авторитетом. Однако, если судить по восхищённому взгляду графа Егора, самое страшное для графа Максима произошло, пока он говорил с другими людьми.       — Я вложил в этот портрет всего себя… Ещё никогда так чувственно не писал, — добавил граф Максим, стараясь удержать внимание «друга» на себе и не позволить тому хотя бы несколько секунд говорить с графом Егором.       Последний не стал слушать разговора о картине, потому и так был посвящён во все тонкости. Он просто принялся рассматривать полотно. Это позволило взглянуть на себя со стороны. Перед графом Егором был красивый юноша с глазами, приковывающими к себе внимание почти моментально. Сперва показалось, будто радужка имела простой голубой цвет, но, всмотревшись, граф Егор обнаружил различные оттенки синего и даже бледно-зелёного. Это крайне удивило Бортника: он никогда не замечал столь большой палитры у своих глаз, когда смотрелся в зеркало. Удивительно, как граф Максим смог всё разглядеть и максимально органично передать.       Граф Егор смотрел на свой портрет и пришёл в своеобразное восхищение. Если он, действительно, так выглядит со стороны — многие дороги окажутся открытыми. Однако они быстро закроются на множество замков, когда молодость унесёт красоту. В конце концов графу Егору не всегда будет восемнадцать, рано или поздно его лицо покроется паутинкой морщин, глаза поблекнут, а движения станут неуклюжими и просто-напросто нелепыми. Этот момент хотелось максимально оттянуть, побыть подольше молодым, чтобы продолжать нравиться людям, да даже тому графу Максиму. Как бы тот не распинался о красоте души, он всё равно обращал внимание на внешность. Его отношение определённо ухудшилось бы, если бы с лицом графа Егора что-то произошло. От подобного осознания на душе становилось невероятно тоскливо.       — Как бы мне хотелось, чтобы портрет старел вместо меня, — вдруг произнёс граф Егор, глядя на плотно.       Голос заставил замолчать графа Максима и князя Александра. Оба странно посмотрели на хозяина имения – граф Максим со странным беспокойством и с некой паникой. Конечно, он боялся за душевное состояние друга, ведь тот никогда не говорил о своей внешности и старости. Князь Александр же глядел с непонятным восторгом. Конечно, его, князя Александра, забавляли мысли нового знакомого, а его желание навсегда оставаться красивым было вполне естественным, однако оно напомнило слова той самой девушки. Она тоже смотрела на свой портрет и мечтала, чтобы тот менялся под действием времени, а она оставалась прежней.       — Это можно легко-с устроить, если вы этого так хотите, — сказал кто-то, стоящий сзади графа Егор.       Тот невольно вздрогнул и повернулся в строну человека, так нагло ворвавшегося в своеобразный разговор. Этим человеком оказался мужчина среднего роста, одетый достаточно хорошо, но не вычурно, в его руках находилась трость, ладони были облачены в перчатки, а на голове красовался высокий цилиндр. Подобный внешний вид одновременно терялся на фоне других людей, но при этом как-то по-своему выделялся и заставлял смотреть на себя.       Ни граф Егор, ни граф Максим, ни князь Александра никогда не видели этого человека, от чего все трое напряглись и принялись изучать незнакомца взглядом. Только смотреть на него было как-то тяжело: что-то отталкивало и заставляло мурашки бежать по спине. Некомфортно было всем, даже князю Александру, которому в своё время пришлось столкнуться лицом к лицу со смертью. Те чувства были не способны сравниться с тем, что князь Александр испытывал сейчас. Он смотрел в лицо незнакомца и видел перед собой нечто, что лишь отдалённо напоминало человека, но им не являлось, а лишь имитировало внешний вид.       — Простите? — Спустя минуты долгого молчания изрёк граф Егор и невольно шагнул назад, чтобы быть ближе к князю Александру, руководствуясь странным ощущениям, будто тот сможет защитить.       — Говорю, что ваше желание вполне осуществимо, — повторил незнакомец, чьи глаза зловеще блестели.       Граф Максим рассеянно посмотрел на пол и с ужасом обнаружил, что говоривший не отбрасывал тени. Или же так просто казалось, не могло же подобное происходить на самом деле. В конце концов все материальные объекты отбрасывали тень даже при крайне слабом освещении.       — Вы, вообще, кто, раз предлагаете моему другу сомнительные вещи? — Строго спросил князь Александр, понимая, что никто из его приятелей не рискнул бы докопаться до истины и предпочёл бы молчать.       — Я? — Незнакомец скользнул взглядом по графу Максиму. — Я князь Максим… Шишкин, да, князь Максим Шишкин.       — Я впервые вижу вас, — с полной серьёзности продолжал говорить князь Александр. — Да и никто никогда не говорил о вас.       — Потому что я мало выхожу в свет, но не мог пропустить презентацию работы графа Максима, — князь Шишкин даже не смотрел в сторону человека, с которым разговаривал, его взор был сосредоточен на графе Егоре.       Последний ощущал себя крайне неуютно, как под прицелом ружья пьяного охотника. Казалось, что в любую секунду могло произойти нечто по-настоящему ужасное. Непонятно только, что именно.       — Так что вы скажете на предложение осуществить вашу мечту, граф Егор? — Князь Шишкин сказал всё резко и быстро, не позволяя князю Александру вставить и слово. — Это, правда, не так уж и сложно.       — И как же вы собираетесь это осуществить? — Граф Егор с трудом выдавил из себя насмешку, чтобы не выглядеть таким жалким на фоне уверенного и не менее напуганного князя Александра.       Последний нахмурил брови, как и граф Максим. Оба предчувствовали, что разговор с внезапно появившимся князем Шишкиным не обернётся ничем хорошим. Тот буквально возник из ниоткуда и напоминал больше оживший манекен, чем человека. В этом были виноваты неестественно резкие движения, костюм, на котором не было складок, и глаза, блестящие не от света, а от чего-то другого. Для полноты образа не хватало только рогов и хвоста.       — А это не так уж и важно, граф Егор. Вам стоит только пожать мне руку и согласиться на вечную жизнь, — князь Шишкин улыбнулся, обнажив ряд идеально ровных бело-снежных зубов.       Граф Егор непонимающе посмотрел на своих приятелей, но толком не получил от них немой поддержки. Граф Максим не обращал на него внимания и явно пытался вспомнить, где он мог видеть князя Шишкина. А князь Александр только пожал плечами, мол, делайте, что хотите, выбор всегда стоит именно за вами, я не могу руководить вашей жизнью и решениями тоже.       Граф Егор ещё некоторое время мялся, а потом решил — если он пожмёт руку этому князю Шишкину, то ничего плохого не произойдёт. Новый знакомый наверняка просто развлекался и издевался над человеком, не привыкшем к нраву «высшего» света и верящему чуть ли не каждому слову. Тут нужно умело сделать вид, будто шутка была понята, а после поддержать её.       — Я согласен, — граф Егор криво улыбнулся и протянул руку. — В конце концов вечная жизнь поможет мне писать стихи вечно.       — У меня нет сомнений в этом, граф Егор, — князь Шишкин медленно обхватил чужую ладонь своей.       Та оказалась холодной, нет, по-настоящему ледяной, как снег в феврале. От подобного граф Егор вздрогнул и почти моментально попытался выдернуть руку. Только хватка князя Шишкина была намного-намного крепче. Она не отпускала, от чего ладонь графа Егора обжигало холодом.       — Быстро отпустите его! — Внезапно подал голос граф Максим, отошедший от странного транса.       Однако князь Шишкин не отпускал, а потом выполнил просьбу резко, от чего граф Егор отшатнулся и чуть не упал. От последнего спас князь Александр, схвативший Бортника под плечи.       — С вами приятно иметь дело, — с ядовитой усмешка произнёс князь Шишкин, после чего развернулся и ушёл.       Никто не слышал, цокота от его каблуков, а уже через секунду мужчины потеряли из вида князя Шишкина.

***

В жизни каждого человека бывают минуты, когда для него как будто бы рушится мир. Это называется отчаянием. Душа в этот час полна падающих звезд. Виктор Гюго

      Портрет убрали на чердак уже через год. Граф Егор толком не объяснил причины своему другу и лишь пробубнил в ответ нечто невнятное беспокойным голосом. Интонация крайне испугала графа Максима, как и все произошедшие перемены с Бортником. Тот после начала общения с князем Александром сделался нервным, усталым и невероятно беспокойным. Он, граф Егор, по-прежнему умело управлялся с имением, осваивал поведение в «высшем» обществе, но взгляд был убитым. Что-то явно беспокоило душу юного графа, чьи глаза постарели.       На прямой вопрос «Что происходит?» граф Егор не отвечал и только переводил тему. Он не мог сказать другу, что влюбился, так глупо и позорно влюбился в человека, которому это и не нужно. Вся жизнь графа Егора сосредоточилась на этом человеке и попытках завладеть его вниманием хотя бы на секунду. Ради этого граф Егор одевался в лучшие вещи и читал, много читал, всё лишь бы тому человеку не было скучно во время разговоров за алкоголем и табаком.       Граф Егор честно старался забыть о чувствах, обратить внимание на тех людей, что полюбили его лицо. Однако близкое общение с ними было невозможно: каждая из этих личностей сбежала бы, если бы увидела изуродованную спину графа Егора. Её узрел и тот самый человек, но он никуда не сбежал, а только обвёл по контору толстые уродливые рубцы и усмехнулся. «А по твоему лицу и не скажешь, что твоё тело такое… Такое необычное» — говорил тот человек и целовал шрамы. Это заставляло графа Егора таять в чужих руках и отдаваться без остатка.       Он сделался по-настоящему зависимым от того человека, ставшего новым авторитетом и эдаким примером для бесконечного подражания, идеалом воплоти. Идеалом, к которому невозможно приблизиться ни на миллиметр, им можно исключительно восхищаться и мечтать завладеть его вниманием, стать для него единственным, кого он будет так нежно и заботливо касаться.       Граф Егор не спал ночами, представляя, как его идеал отталкивает от себя других любовников и больше не отпускает из своих объятий. Правда, подобный вариант событий не был возможен ни при каких обстоятельствах. Конечно, идеалу графа Егора не нужны были отношения с кем-то одним, он, кумир, не отказывал себе в удовольствии спать со многими людьми и наслаждаться их телами. Об этом графа Егора предупредили сразу, когда он больше не смог сдерживать свою симпатию. Тогда Бортник искренне верил в то, что он не влюбится по-настоящему, что сможет в любой момент отвлечься на кого-то другого, что не станет мучиться от изнывающего сердца.       Недавно обретённая свобода, резко оборвалась для графа Егора, которого теперь все называли Львом. Первым так говорить начал идеал, руководствуясь тем, что «волосы похожи на львиную гриву». И ведь граф Бортник принял это и стал просить остальных называть себя исключительно так. На подобное граф Максим отреагировал неоднозначно: вроде бы и согласился, но всё равно не одобрял.       Он глядел на перемены, происходящие с другом, и думал: «Князь Александр слишком сильно на него влияет… Это не есть хорошо, оно не доведёт до добра и погубит Егора. Нужно остановить его». Мыслей по этому поводу было много, преступно много, однако граф Максим не предпринимал никаких действий. На это имелось множество причин, главной из которых был тот факт, что он, граф Максим, не мог сказать ничего против своему другу. Язык банально не поворачивался начать читать монологи о том, что лучше оборвать всякое общение с князем Александром, уехать за границу, отдохнуть там, а потом вернуться обратно и найти себе невесту. Подобный вариант событий был самым лучшим в ситуации графа Егора, но тот никогда не согласиться и продолжит покорно бегать за князем Александром, как верная собачка.       Граф Егор в своей бесконечной погоне за любовью Князя Александра стал спать с другими, чтобы вызвать ревность. Она, как говорили некоторые, являлось прямым двигателем действия. Однако в случае графа Егора всё было иначе: князь Александр его нисколько не ревновал и даже сам водил в публичные дома. «Выбирай и развлекайся, девочки тут чистые» — шептал на ухо князь Александр графу Егору перед тем как уединиться в специальной комнате с одной из дам.       Ревность, жгучая ревность, пожирала графа Льва изнутри, доводила его до тихих истерик в комнате и безумия. Он старался выплёскивать свои эмоции в стихах, но толка в этом было мало, если не считать сладостную похвалу князя Александра. Он любил слушать творчество молодого любовника, потом запускать пальцы в его «гриву» и делать комплименты не только внешности, но и написанному. Подобные моменты были одновременно обожаемыми и ненавистными для графа Льва. Он знал — ему не врали, но и не считали его особенным, с ним не хотели провести остаток жизни.       Между собой дамы называли графа Льва «монстром с красивым лицом». Оно таковым было только в жизни, но не на портрете. Последний начал изменяться почти сразу же после рукопожатия князя Шишкина, которого больше никто не видел. Портрет же стал перенимать все физические и моральные недуги «оригинала». Тот заметил это не сразу, а когда, наконец, понял всё, то долго отрицал, отказываясь верить в происходящее. Однако появляющиеся мешки под глазами говорили об обратном. В конце концов картина была спрятана на чердаке, в самом дальнем его углу, подальше от посторонних любопытных глаз. Появился запрет на поход на чердак.       Граф Лев спрятал свой портрет к лучшему: после каждого срыва на девушках лицо на картине всё больше и больше искажалось. Оно покрывалось морщинами, царапинами, а глаза и вовсе становились холодными, как у трупа. Глядя на картину, нельзя было сказать, что оно срисовано с графа Льва. Тот кардинально отличался от того, что было написано на полотне. Никто посторонний не должен был этого видеть, ведь тогда пришлось бы всё объяснять. При подобном раскладе окружающие люди сочли бы графа Льва за сумасшедшего, и тогда репутация была бы уничтожена.       Порой, в минуты особого отчаяния, граф Лев поднимался на чердак, закрывался там изнутри и принимался рассматривать свой портрет и калечить себя. Начиналось всё с небольших порезов пальцев, которые почти моментально переносились на потрет, а заканчивалось точными ударами молотком по коленям. Граф Лев наносил удары, не щадя себя, а боль, которая должна была сжирать изнутри, быстро уходила, оставляя после себя лишь непонятную пустоту.       Она захлёстывала с головой и заставляла из раза в раз возвращаться к чувствам к князю Александру, не знающему ничего об этих страданиях. Граф Лев никогда не признавался открыто в том, что ему был интересен не только секс с князем Александром, но и нечто большее, сосредоточенное не на похоти, а на чувствах, таких искренних и невинных. Красиво? Определённо, это было невероятно красиво, но лишь на страницах любовного романа или в качестве фантазии, но никак не в жизни. Искренние чувства вгоняли графа Льва в отчаяние: он понимал — ничего у него не получилось бы с князем Александром, даже если бы тот знал о любви.       Она, если верить словам князя Александра, никогда его и не посещала. Он искал различные способы развеять скуку и именно поэтому пошёл добровольцем на войну с Наполеоном. «Мне тогда показалось, что именно война способна заставить меня чувствовать хоть что-то хорошее. Я думал, что если насмотрюсь на смерть, отрезанные конечности и разбитые судьбы — смогу посмотреть на мирную жизнь иначе-с. Только не помогло это, мои чувства ещё сильнее притупились. Хотя… Я всё же сумел дослужиться до высоких званий и незаметно уйти, тряхнув связями. Правда, по-настоящему любить, увы, я так и не научился. Так что моё участие в войне было бессмысленным» — сказал как-то князь Александр, когда граф Лев спросил его о войне напрямую.       Князь Александр, действительно, никого не любил и с каждым своим любовником и с каждой любовницей обращался плюс-минус одинаково, никого не выделяя. От этого страдал граф Лев. Потому что он жаждал быть единственным для человека, который так спокойно отреагировал на изуродованное тело и никогда не попрекал недостатками. Князь Александр любил лицо Бортника, но никогда не выделял его на фоне всего тела. Он, князь Александр, твердил, что ему нравилось не конкретно миловидное лицо, а всё тело, пусть оно и покрыто сетью рубцов.       Они появлялись и на спинах любовниц графа Льва. Он никогда не трогал дам из высшего света и отрывался на тех, что по доброй воле или нет пребывали в публичном доме. Там за дополнительную плату не обращали внимания ни на увечия, ни на слёзы работниц, ни на кровь, которой были испачканы простыни.       Ей в один день окрасились не только простыни в публичном доме, но и стены в имении граф Льва. Последний однажды пренебрёг своим главным правилом — никогда и ни при каких обстоятельствах не избивать крестьян, чтобы не уподобляться погибшему отцу. Однако планы были нарушены гневом, возникшем из-за ревности: князь Александр в письме отказался приезжать, потому что проводил время с другим любовником. Тогда графа Льва накрыло бесслёзной истерикой.       Граф Лев читал письмо, начиная мелко дрожать. Именно в то время Дунечке неповезло немного задержать подачу завтрака. В этом не было ничего криминального, учитывая, что гость, граф Максим, ещё не спустился. Некуда было торопиться, только разъярённый граф Лев решил иначе.       Он схватил Дунечку за руку, а после резко толкнул, от чего та врезалась в стену и болезненно охнула. В больших зелёных глазах, похожих на собачьи, отобразился шок, смешанный с ужасом. Ещё никогда граф Лев не вёл себя столь дико и не позволял себе прибегать к физическому насилию.       Граф Лев снял со стены плеть, которую обожал старый граф Бортник. Вещь банально забыли снять и, к ужасу Дунечки, решили использовать по прямому назначению. Она, Дунечка, беспомощно закрыло лицо ладонями и вся сжалась, будто бы подобные действия могли её защитить.       Впав в непонятное состояние и потеряв связь с реальностью, граф Лев принялся наносить удары Дунечке. Та громко и отчаянно вопило во всё горло, но Бортник не останавливался ни на секунду и продолжал размахивать плетью. Граф Лев избивал несчастную крепостную так, словно на её месте был кто-то из любовников или любовниц князя Александра. Богатое воображение рисовало те ненавистные образы, от чего ярость захлёстывала с новой силой, отказываясь отпускать.       Плеть рассекла кожу Дунечки в кровь, а голос, тонкий красивый голос, не стихал ни на секунду и продолжал отчаянно звать на помощь. В коридоре уже слышались шаги и беспокойный говор. Однако граф Лев не обращал ни на что внимание и всё продолжал и продолжал избивать ни в чём не повинную девушку. Её тело теперь навсегда изуродовано, даже когда ужасные раны заживут, ужасные шрамы никогда не отпустят и продолжат «украшать» тело.       С губ графа Льва не срывались никакие слова. Он молчал, едва сдерживая горькие слёзы. Хотелось выть во всё горло, ведь избиение Дунечки не было способно устранить конкурентов. Да не были они конкурентами! Не было никакой войны за сердце князя Александра, все просто согласились на «свободные» отношения с ним. Это граф Лев влюбился по уши и теперь беспомощно страдал, обвиняя в своих бедах кого угодно, кроме себя.       Дунечка громко навзрыд рыдала, поджимая ноги к груди и стараясь подставлять спину под удары. Девушка не могла сбежать: нормально передвигаться не позволял дикий страх. Конечно, её, Дунечку, избивал человек, который казался ей самым добрейшим существом на всей земле. Сейчас происходило самое большое предательство в жизни верной Дунечки, что была готова служить своему барину верой и правдой. Теперь красота навсегда покинула тело Дунечки, как и её открытость и доверчивость к людям. Отныне она, Дунечка, больше никогда не сможет улыбаться барину так лучезарно и добродушно, как это было до позорного беспричинного избиения.       Внезапно удары прекратились: граф Максим, прибежавший на крики, схватил друга за руку и с силой сжал её. Сперва граф Лев посмотрел на «нарушителя» с гневом, однако тот исчез спустя секунду, стоило только увидеть злость, смешанное с безграничным разочарованием, на чужом лице. Граф Максим ещё никогда не глядел на своего друга так строго и с таким отвращением.       — Быстро положил плеть, — проговорил, нет, буквально прорычал граф Максим и отпустил чужую кисть.       Граф Лев выронил плеть и отшатнулся от друга. Тот подбежал к рыдающей и скулящей от боли и обиды Дунечке и принялся осматривать её раны. Сам граф Лев стоял несколько секунд в ступоре и смотрел на чужую кровь. Он, Бортник, не мог поверить в то, что в ужасных ранах его вина. Осознание грызло, оно в конце концов заставило взять себя в руки и позвать помощь. Та пришла достаточно быстро, но Дунечка умоляла не трогать её. Она беспомощно, как маленький ребёнок, жалась к хмурому графу Максиму. Тот с трудом сумел успокоить её и дальше сам проконтролировал её лечение, а стоящего рядом графа Льва проигнорировал.       Тот не мог проследовать в комнату, чтобы увидеть Дунечку и поговорить с ней, от такого поступка несчастная точно бы впала в истерику, и её раны снова бы открылась. Нельзя было и начать оправдываться, потому что никаких аргументов в свою защиту граф Лев не имел. Он просто повёл себя, как дикое безмозглое животное, нет, произошло нечто намного страшнее — он уподобился отцу.       Граф Лев с ужасом посмотрел висящий на стене портрет отца и ужаснулся. На мгновение показалось, будто лицо с картины насмешливо улыбалось и шептало: «Я же говорил, что ты такой же, как и я». Пришлось потрясти головой. Чтобы прогнать прочь мерзкую иллюзию и вернуться к реальности.       Однако последняя тоже не блистала «эдакой» чистотой. В ней графа Льва теперь обсуждали не как «самого доброго барина», а как «внезапно проснувшегося тирана, что просто так изуродовал бедную Дунечку». Её болезненные стоны, казалось, было слышно во всём имении. Или же это чувство вины заставляло верить в то, что девушке настолько невыносимо плохо.       Граф Лев вместо того, чтобы с кем-то говорить, позорно сбежал, да не в свои покои, а на чердак, где находился портрет. Быстрыми шагами Бортник преодолевал крутые ступеньки, а, дойдя до двери, принялся искать в карманах ключи. Те, как на зло, затерялись, от чего вызвали волну негодования.       В конце концов граф Лев сумел отыскать нужную вещь, после чего чуть ли не залетел в комнату, где закрылся и на ключ, и изнутри. Сердце быстро-быстро билось, угрожая в любой момент выпрыгнуть из груди и навсегда сбежать. Да лучше бы так и произошло, вед при подобном раскладе все чувства ушли бы, оставив после себя пустоту. Она в данной ситуации была бы спасительной, ведь с помощью неё удалось бы забыть и о вине перед Дунечкой, и о чувствах к князю Александру.       На пол беспомощно опустился граф Лев. Он закрыл лицо руками и тихо заплакал. Обычно он позволял себе слёзы исключительно ночью, когда никто не мог услышать. Правда, сложившиеся обстоятельства не позволяли оттягивать всё на настолько длинный срок. Слёзы просто сами покатились по щекам, как в детстве, когда все крепостные принимались обсуждать избитого барина.       Граф Лев не стал подходить к портрету и смотреть на то, насколько сильно изменилось изображение. Без этого было предельно ясно — ничего красивого там не было и никогда уже не будет.

***

Мы изменяем себя в основном по одной из двух причин — вдохновение или отчаяние. Д. Рон

      Граф Лев вышел с чердака только ближе к ночи, когда суета в доме улеглась. В имении было тихо, однако граф Лев слышал тяжёлое дыхание Дунечки. Или же это чувство вины сжирало изнутри графа Льва, принуждая поверить в каждую выходку разума. Ему не стоило верить: он воспалён, отравлен невзаимной любовью и ненависть к самому себе. Здравых трезвых мыслей не было.       Каждый шаг графа Льва был тихим, но всё равно отчётливо слышным благодаря царствующей в имении тишине. Она не ощущалась графом Львом, ему постоянно казалось, что Дунечка снова рыдала навзрыд, что граф Максим снова по-звериному рычал, что крепостные снова зашептались. Несуществующие звуки давили на графа Льва, от чего его движения были невероятно медленными и несколько неуклюжими. Любой шаг мог стать причиной падения с крутой лестницы, а это наверняка привело бы к смерти. Её граф Лев боялся наравне с портретом, спрятанным от чужих глаз. Только данный факт принудил крепко вцепиться в перила.       Внезапно по телу графа Льва пробежала волна неприятных мурашек. Он понял — кто-то стоял совсем рядом с ним и просто с интересом наблюдал, ничего не говоря. Этот кто-то располагался сзади. Возможно, он (или она) стоял рядом с дверью чердака и видел, как оттуда выходил граф Лев.       Он замер и сжал перила до побеления костяшек. Граф Лев не мог заставить себя обернуться и увидеть того, кто стоял сзади. Вполне возможно, что это снова были игры воспалённого разума, измотанного сильными эмоциональными качелями. Они метались от стороны в сторону: от безграничного спокойствия до гнева, переходящего в безумие и распространяющегося на окружающих.       Граф Лев всё-таки заставил себя обернуться и посмотреть в темноту. Глаза к ней привыкли, благодаря чему сразу удалось различить силуэт мужчины. Тот обратил внимание на пристальный взгляд Бортника и стал медленно идти в его сторону, громко стуча каблуками туфель. Граф Лев в ужасе замер на месте, став тяжело дышать, казалось, будто к нему пришла сама смерть.       — Егор, что-с с тобой происходит? — Караулящим мужчиной оказался никто иной как хмурый граф Максим.       На него граф Лев смотрел рассеянно и просто виновато. Никаких оправданий своему поступку банально не было. Пытаться обмануть, говоря, что Дунечка пыталась украсть какую-то вещь, бессмысленно. Граф Максим знал Дунечку лично, он был в курсе, что эта наивная девушка не способна на подобные злодеяния. Она была самым невинным существом, которое так жестоко предали.       — Макс… — Непонятным чудом выдавил из себя граф Лев, сильнее и сильнее сжимая перила, заставляя костяшки пальцев белеть.       — Что Макс? Что? Егор, ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Шипел, как змея, граф Максим, стоя на одной ступени с другом.       Тот беспомощно вжимал голову в плечи и молчал, так позорно и постыдно молчал. Внешний вид и поведение графа Максима вводили в немую панику. Она сковывала тело и вызывала новые и новые волны бесконечной острой вины. Её усиливало и то, как обращался граф Максим. Он называл «старым» именем, будто бы напоминая, что граф Бортник изменился в самую паршивую сторону.       — Ты чуть не убил её! — Граф Максим схватил графа Льва за ворот рубашки. — Ты чем думал? Она-с теперь ходить из-за тебя не может! Ты ей всю жизнь сломал! Какого-с чёрта с тобой происходит?       Граф Лев не отвечал, он просто смотрел на разъярённого друга. В его глазах искрилось разочарование, смешанное с бесконечной горечью. Последняя имелась и во взгляде самого графа Льва, когда он смотрел на своего кумира, нежно флиртующего с кем-то из красивых мужчин или женщин.       — Ты на ней живого места не оставил! — Граф Максим с силой тряхнул друга, заставив того громко ухнуть. — Не такого Егора я знал? Куда делось твоё отвращение к насилию? Куда?! Что с тобой сделали?!       Ответом снова послужила тишина. Граф Лев резко понял, что даже сейчас граф Максим пытался найти ему оправдание. Он верил, будто это кто-то другой заставил его, графа Льва, кардинально поменять взгляды и сделаться тираном. Андрющенко отказывался принимать то, что его друг сам поменялся, никто на него дурно не влиял. Конечно, если не считать любовь, переходящую в жгучую ревность.       Граф Максим продолжал говорить о том, как плохо Дунечке, и не переставал спрашивать, кто убедил графа Льва в том, что гнев стоило вымещать на крепостных. Снова граф Лев ничего не говорил и только поджимал искусанные губы. Он слышал, понимая, что перед ним был не просто человек, испытывавший к нему нежные дружеские чувства. Граф Максим любил, странно по-своему любил. Однако чувство было явно вызвано именно внешностью графа Льва, а потом уже душой.       А последнюю разве можно было любить? Она, если верить портрету, являлась изуродованной и гниющей. Такое никто и никогда не смог бы полюбить, если бы увидел в живую. Граф Максим — не исключение, он даже сейчас говорил о том, как сильно лицо графа Льва противоположно его поступкам. От этого становилось ещё паршивее и больнее. Да, граф Лев заслужил подобного обращения к себе, но разве нельзя сейчас не упоминать внешность?       — Не такого человека я полюбил, Егор, не такого, — подытожил длинный, невыносимо длинный, монолог граф Максим.       Он не убирал руки графа Льва, и тот, поддавшись странному порыву, быстро поцеловал друга в губы. Это заставило графа Максима растеряться и отпустить чужой ворот. Граф Лев слегка толкнул Андрющенко, продолжая целовать того. Поцелуй выходил рваным, грубым, лишённым всяких искренних добрых чувств. Здесь царствовало лишь безумие отравленного разума. Граф Максим осторожно дотронулся до чужой шеи, когда внезапно оступился и полетел вниз по острым крутым ступенькам.       Граф Лев с ужасом наблюдал за тем, как тело графа Максима билось о ступеньки, пока не остановилось на одном из пролётов. Граф Максим вопреки всем ожиданиям не поднимался и просто лежал с закрытыми глазами. Бортник быстро-быстро подбежал к другу и стал трясти того в попытках заставить открыть глаза.       — Максим! — Граф Лев тряс друга за плечи и пытался хоть как-то расшевелить того. — Максим, хватит!       В конце концов граф Лев додумался приложить руки к чужой шее, дабы проверить пульс. Того банально не было. Сердце графа Максима не билось по такой глупой причине. По такой глупой смерти, благодаря такому глупому человеку, как граф Лев. Именно он был виновен в смерти своего единственного друга. Его тело граф Лев прижал к себе и стал просить прощение, что было бессмысленно. Граф Максим не мог этого слышать, не мог и простить, не мог он и понять.       Ненависть к самому себе захлестнула графа Льва. Он закусил губу до крови, пока по его щекам катились крупные слёзы, обжигающие кожу. Да лучше бы они растворили лицо и душу, чтобы граф Лев лёг рядом с другом и уснул навсегда. Тогда он, граф Лев, больше не сможет никому навредить.       В конце концов граф Лев оказался в комнате, наспех прикрыл дверь и побежал в самый дальний угол, где хранились портрет и некоторые вещи отца. Среди них было ружьё, заряженное с последней охоты. Её невероятно сильно любил старый граф Бортник, и так сильно ненавидел граф Лев.       Он достал оружие, быстро проверил наличие патронов, сел на пол и засунул дуло в рот. Ни секунду не думая, граф Лев спустил курок. Раздался оглушительный выстрел. Однако крови на полу не было.       Граф Лев сидел несколько секунд с закрытыми глазами, после чего медленно повернул голову в сторону портрета и увидел, что нарисованная голова лишилась челюсти, а на оставшемся лице была кровь.

***