Маморитаи

知らぬが仏 В неведении — блаженство

Пронзительное и острое ощущение, вялость в теле, сухость на кончике языка, свинцовая тяжесть, возвращающаяся боль, усталость. Наполненность ненавистью, скорбью, яростью и жалостью. Руки изредка вздрагивали, будто по всему телу проходился электрический заряд, а глаза нервно моргали даже во сне. Казалось, выровнять дыхание стало невозможной задачей; томные и тягостные вздохи, жадно впитывающие свежий воздух в лёгкие. На лбу образовалась пара капель пота. Девушка ощущала себя будто бы в горячем источнике, в палящей комнате, словно огонь захватал каждый миллиметр её кожи, от чего та возгоралась. Кохэку ощущала себя в каком-то тёмном пространстве; всё почему-то чесалось, а макушка головы значительно побаливала. Она развернулась и вместо привычного чёрного окружения всё окрасилось красным цветом. Ей совершенно не было страшно, наоборот — внутри пустота. Будто кто-то этой ночью содрал с девушки кожу, вспорол грудную клетку и достал оттуда душу, чтобы она ничего не чувствовала. Равнодушие и покой. Она обняла свои плечи руками и почувствовала, какие они холодные. Шаг вперёд. Приблизившись, в дали показалось огромных размеров животное, а вокруг него сидели вороны. Один, два… Три ворона. Они вспорхнули, закружились вокруг, беспрерывно взмахивая крыльями. Осматриваясь, всё вокруг было такого же тёмно-красного оттенка, не иначе. Кохэку осторожно подошла ближе на шум животных, опустила руки. Дыхание задержала, чтоб не спугнуть. По телу почему-то выступил пот, а сердце, будто только ожило, начало биться. Вдалеке тёмное мясистое пятно было неразличимым, вблизи — спиной к ней стоял большой лис. Его шкура чёрного цвета, мех слегла взъерошенный, а окружающие вороны казались притворщиками. Она никогда ранее не видела таких, это возможно? В нелюдимой и накалённой атмосфере, в тёмном, но переливистом красном цвете сидел один чёрный лис и трое довольных воронов. На земле перед ними что-то лежало, и, подойдя ещё на шаг ближе, Кохэку поняла, что животные довольствуются трапезой. К горлу подкатил неприятно-колющий ком, не позволяющий ни дышать, ни говорить. Вмиг она испугалась стать замеченной, ведь кто знает, на что способны до смерти голодные животные? Дикие животные. Кохэку выдохнула и тут же пожалела. Чёрный лис рефлекторно повернул к ней голову и оскалился. С его острых зубов, огромной пасти стекала алая, человеческая кровь. Глаза были аналогичного цвета — красного. Нет, алого, красно-кровавого, как пространство вокруг них. Зловещим взглядом он будто бы смотрел ей в душу, только воронам было плевать — они продолжали клевать человечину. Кохэку замерла в диком страхе, боясь сделать лишнее движение. Хотелось закричать, но голос пропал. Чёрный лис напротив — не сводил с неё глаз; его пронзительный взгляд заставлять дрожать, вызывал гул эмоций внутри и пробуждал желание умереть на месте прямо сейчас. В звенящей тишине, громко сглатывая накопившуюся слюну, скривив брови от боли — ведь ком в горле не пропускал её, — Кохэку медленно и осторожно вытянула руки вперёд. Больше всего она не хотела встречаться глазами с этим дьявольским существом. Всё, что он вызывал у неё — страх, тошнотворный и столь противный, дикий. Следом её взгляд зацепился за то, что лежало перед ними на холодной земле; то, что они жадно пожирали, разрывая мясо и впитывая в себя кровь. Ужас, происходящий перед ней, казался кошмаром среди тёмного неба и бесконечной ночи. Сохранять равнодушие и спокойствие перестало быть возможным. В нос ударил неприятных металлический запах. Она повсюду, в каждом уголке. В облике уже умершего и съеденного девушка видела и узнавала до боли знакомые лица. Её родные, её любимые… — Мама?.. Ком становился тошнотворным, хотелось освободить все свои чувства. Кохэку охватил сильный кашель, тошнота усиливалась. А чёрный дикий лис довольно заулыбаться, кровь капала с уголков пасти, но он продолжал давить улыбку. Голова предательски начала болеть, разум вновь окутывало помутнение, думать рационально не выходило — перед ней то, что человеческому подсознанию трудно придумать. Пространство становилось всё темнее и темнее, теснее и теснее; воронов — больше, они все слетались на еду. Вороны — падальщики, а лисы? Кохэку поскользнулась буквально на месте, в ушах начинал звенеть до ужаса громкий смех. Лис. Она провалилась в пропасть, летя прямиком вниз. Но не ощущала ничего, больше ничего. Никакого кома в горле, никаких эмоций, слёз, тошноты. Пустота. Умиротворение. Кохэку проснулась, медленно и болезненно открывая веки. Это был сон. Всего лишь сон. На то, чтобы встать, не хватало сил: тяжело было и открыть глаза, и глубоко дышать, набирая грудную клетку воздухом. Попыталась сглотнуть — смогла. Слава Богам, этого чувства больше нет. Девушка лежала на спине, накрытая довольно приятным и тёплым пледом. Ощущалось мягко, даже горячо. Иногда перед глазами всё размывалось, но к этому она уже более чем привыкла. Душу переполняли эмоции и множество вопросов, на которые хотелось бы получить ответ как можно скорее. Приоткрыв рот, дабы что-то сказать, получилось лишь издать тихий, хриплый стон. Больше ничего она не могла сделать: не могла встать; трудно и больно было двигаться, будто её швыряли по полу и тащили прямо по земле, относясь к ней, как к животному. К тому же, масла в огонь подливал жар, из-за которого мысли находились в дурмане. Ей было настолько плохо, что не было даже сил думать и переживать о том, где она сейчас находится, что с ней произошло и что будет дальше… Шёпот. Он пугал, но тело Кохэку словно было парализовано из-за жара. Вновь шёпот, будто бы за стенкой кто-то есть. Кто они? Девушка засыпала, не было сил думать и понимать. Кто они? Веки плавно опускались, но шёпот мужских голосов продолжался. Может, ей это снилось? Те ли это голоса, которые она слышала, когда проснулась впервые? Когда слышала карканье воронов, шум ветра и чувствовала запах леса? Кохэку, опустив руки и перестав бороться, уснула, и во сне перед ней снова предстал чёрный лис.

***

Резкий вдох. Выдох. Внезапное пробуждение. Подорвалась с постели, одновременно горестно и тяжко вздыхая, схватившись тонкими пальцами рук за шею. Глаза метались по комнате — пытались в округе всё и сразу осмотреть. Было солнечно. На улице слышалось раннее пение птиц, а лучики солнца пробивались сквозь окно в комнату, освещая всё красивым нежно оранжевым цветом. Чистый воздух, накрытое пледом тело, удобный матрас и хорошее освещение вокруг. Это немного отличалось от того, что в последний раз видела перед собой Кохэку, когда в ночи проснулась будто средь леса. Отдышавшись, она осмотрела на своем теле белую юкату. В голову врезались, как волны в скалу, воспоминания о каком-то мужчине с оружием и то, что она была практически нагая. Удивлению девушки не было предела, но закричать от испуга её заставил сидящий перед ней мужчина. Кохэку тут же в панике сорвала с себя одеяло и отползла назад. — Кто Вы?! — выдавила она из себя, врезаясь ногтями в деревянным пол. Хотелось кричать, испуганно затаившись. Мужчина перед ней сидел с прикрытыми глазами, на удивление, в традиционной одежде. Он казался умиротворённым и спокойным, даже не вздрогнул от излишнего шума. Непринуждённо приподняв голову чуть выше и поправив свои круглые очки на переносице, взглянул на Кохэку. Но он не казался устрашающим, на лице не отображалась злоба, а в глазах не читалось никаких негативных мотивов. Нельзя судить по первому впечатлению, оно почти всегда обманчиво. Но почему-то, когда она сидела, уткнувшись практически в угол, томно дыша, и не показывая ничего, кроме испуга и беспомощности — мужчина, сидящий напротив, не вызывал никаких отрицательных эмоций, а его спокойствие будто бы успокаивало и её саму. Пока он молчал, но даже это настораживало. Спустя всё то, что с ней произошло, каждый шорох вызывал у бедной Кохэку опасение и чувство страха. Благодаря хорошему освещению, она могла осмотреть незнакомца повнимательней: светлый, с золотистым переливом цвет волос, длиной где-то до ушей; довольно бледная кожа; маленькие губы и аккуратный нос, на котором виднелись большие круглые очки с серебристой оправой. А глаза из-за солнечного освещения казались светло-карими, но радужка будто бы была золотистой и, казалось, блестела. Завороженно осматривая мужчину, не стыдясь даже столь долгого взгляда, Кохэку сжала пересохшие губы в тонкую линию, а затем медленно заправила выбившуюся прядь за ухо. — Моё имя Айдзава Тейдзо, дитя. Его голос был таким же ясным, тихим и спокойным, внушающим доверие. Но может ли Кохэку доверять каждому первому встречному? Всё, что её волновало — так это где она, что с её родителями и что она тут делает. А что могло тревожить и интересовать ещё? Только то, как она оказалась в этой ситуации и почему именно она. — Ваше… — она больно укусила губу, глаза становились стеклянными. — Ваше имя мне ничего не говорит, Айдзава Тейдзо, — резко она приподнялась и осмотрелась, пытаясь понять, где находится, но бесполезно: нужно взглянуть в окно, но он сидел рядом с ним, а приблизиться к мужчине она до жути боялась. Кохэку не сдерживала эмоции. Хотя, признаться честно, она даже не заметила, как в который раз по её щекам потекли слёзы. — Где я?! — сорвался крик. — Ты находишься в Храме Хикари, на острове Когараси. Я глава и гудзи храма. Тебя обнаружил мой сослужитель в лесу посреди ночи и привёл сюда. Какое-то время ты пребывала без сознания, сильно лихорадя. Как чувствуешь себя сейчас? Мы пытались сбить твой жар. Стало лучше? Кохэку ничего не ответила, взгляд её зелёных глаз устремлён прямо в пустоту. Уселась обратно к углу стены, словно игнорируя слова Тейдзо. В голове всё отдавалось каким-то через чур громким эхом. Храм Хикари. Мысли заполнились тяжёлыми воспоминаниями прошлой ночи, которую ей удалось пережить. Свет становился мягче, но не мысли, режущие память о родителях. Вспомнила, как мама дрожащими руками собирала её вещи в сумку, как в последний раз обняла на прощение, поцеловала в лоб, просила бежать, забыть их и найти неизвестный ей храм, о котором она слышала впервые; перенести тяжёлую ношу испытаний, слушая крики родных людей, убегая из дома. Вспомнила, как ветер в ту ночь особенно бушевал, как мир в тот момент отвернулся от неё. Что же с ними? Что произошло? Что случилось такого, что ей пришлось бежать? — Иди в Храм Хикари. Там тебе помогут… Слёзы капали на деревянный пол, на одежду, колени — всё вокруг стало мокрым, но поделать она ровным счётом ничего не могла. Только вспоминать о матери, о моментах, когда в её жизни всё было хорошо. Воспоминания до кровавой ночи — единственное спасение плачущей девушки. Она боролась с желанием крепко обхватить себя за плечи и закричать во всю глотку, вытрясти все эмоции из себя. Жаль, что Кохэку не видела, но в тот момент у Тейдзо взгляд был полон сожаления и сочувствия. Он не шевелился и не перебивал гамму эмоций девушки, её проявление чувств, которые явно держала и копила в себе долго. Внутри всё кипело и, прикрыв глаза, она почувствовала боль в висках. Нельзя переутомляться. — Наш остров… Практически безлюден, — монотонно начал мужчина, отведя взгляд в просторное окно. — Он маленький, и живёт тут только коренное население, туристы не особо жалуют это место, да и нечем тут любоваться. Новые лица и гости — редкость для нас, но ты, дитя, попала сюда совершено загадочным образом. Девушка прикрыла пальцами рот, не сводя с него глаз. Она невольно хотела ответить, но страх сковал разум. Нужно было взять себя в руки, но всё, что она могла — перестать дышать в ожидании новых действий гудзи храма. — Загадочным образом и в совершенно ужасном состоянии — жар не спадал трое суток. Я был обеспокоен твоим состоянием и до ночи сидел у твоих покоев. Что с тобой приключилось, дитя? Что привело сюда? Какой путь? — он был мягок. В конце каждого слова слышалась неподдельная нежность. Взгляд невозмутим, но глаза внимательно и обеспокоено рассматривали Кохэку. Тейдзо спокоен, хотя она чувствовала, что ему почему-то жаль, но здесь и сейчас жалость была неуместна. Стало легче дышать, но перестать плакать она не смогла. Просто хотелось вернуться: к матери, в свой дом, свою прежнюю жизнь. А сейчас она где? Точно, на этот вопрос ответ уже есть. Нервно замотав головой и прикрыв лицо руками, Кохэку не произнесла больше ни слова. В комнате царила тишина, слышен был лишь тихий плач. — Ты в безопасности, дитя. Тебя здесь никто не тронет. В случае чего, мы сможем оказать помощь, только… Нам нужно знать, в чём дело, — последние слова Тейдзо немного прохрипел, а как закончил — закашлял в свой кулак, прочистив горло, и произнес: — Тебе не о чем беспокоиться, не нужно бояться нас — мы не враги. — Нет-нет, — сквозь плач отчаянно выдавила из себя Кохэку. — Не… не надо, — воспоминания сводят с ума. Мужские голоса, родители, крики. — Пожалуйста, — умоляющее выдавила из себя, задыхаясь плачем. — Не трогайте меня, молю, я… — боль в висках усилилась и говорить дальше становилось трудно. Она только невольно приоткрыла рот, чтобы продолжить, но не смогла. Плечи дрогнули и, убрав с лица горячие ладони, девушка осмотрелась, словно всё, что говорил ей до этого Тейдзо — забылось. Вдали комнаты, в дверном проёме она увидела ещё одного человека, но силуэт был размытым из-за слёз. Руки тряслись, глаза непрерывно бегали из угла в угол, начиная краснеть от пролитого количества слёз. Кохэку беспомощно посмотрела на Тейдзо. Он тяжело вздохнул и опустил свои глаза в пол. Тейдзо ещё пару минут глядел вниз, не нарушая образовавшуюся тишину. Казалось, что ему самому было трудно подбирать слова, а видеть в таком состоянии девушку — ещё труднее. — Митсуо, будь добр, завари зелёный чай для нашей гостьи, — обратился он к стоящему позади них в проёме мужчине. С приоткрытой двери выглядывали лица, Кохэку следом за главой храма обратила на них внимание. Заинтересованные, любопытные лица. Трое, нет, четверо людей. Юноша, кивнув, покорно и без лишних слов тут же скрылся, демонстративно перекрывая обзор на происходящее детям, что так нагло заглядывали в покои. Тейдзо посмеялся, после повернулся к застывшей от страха Кохэку, что наблюдала им в след. — Юное дитя, — обратился на этот раз он к ней. — Здесь ты находишься в безопасности, и никто из здешних больше вреда тебе не причинит, — мужчина одарил её лучезарной улыбкой. — Придёт время, и ты всё сама расскажешь. Я не властен давить на тебя и терзать рану ещё сильнее, но хочу, чтобы ты знала — здесь мне можно доверять, — спрятав свои ладони в рукава и поднявшись с пола, гудзи храма покинул комнату. Дождавшись, пока он уйдёт, Кохэку сорвалась с места и подбежала к своей постели. Протерев глаза от слёз, выглянула в окно. Клён, пение птиц, вдали виднелись зелёные горы, чистое небо и ясное солнце. Всё равно это ничего не дало. Даже название острова — Когараси — ей ничего не говорило. Складывалось ощущение, что его ранее никогда не существовало, только сейчас она узнала тайну о скрытом месте. Кохэку взволнованно кусала губы, повалившись на постель. Комната казалась чистой, ни единой пылинки. Постель аналогично была свежей и почему-то очень приятной на ощупь, а возле себя она обнаружила поднос с кружкой воды и мисо супом. Вероятно, блюдо принесли ещё вчера, и оно уже остыло. Рядом с этим была небольшая тарелка, также наполненная водой, но на поверхности плавала тряпочка. — Ты сильно лихорадила. Мы пытались сбить твой жар. Тебе лучше? Похитители стали бы вести себя так? Или люди, способные на убийство? Кохэку прижала к себе ноги, плотно обняв их, на колени уместила голову и устало прикрыла мокрые глаза. Честно говоря, она уже устала плакать. Чувствовала себя безумно слабой, обречённой и брошенной на произвол судьбы. Что ей делать? Что думать? Есть ли смысл интересоваться про родителей? И сколько она вообще спала? Со временем воспоминания становились ярче, но головная боль всё ещё с трудом позволяла переваривать происходящее. Дверь вновь распахнулась, отчего девушка рефлекторно и резко подняла голову, обернувшись на входящего в комнату человека. Тело вздрогнуло, боялась. Конечно боялась, и бояться будет ещё очень долго. Это был тот юноша, которому гудзи приказал заварить зелёный чай. Высокий, светловолосый. Но в отличие от Тейдзо, его волосы словно были белыми, с серебряным отливом. Густые локоны ниспадали на лоб; тонкий нос, остро выраженные черты лица. Мужчиной назвать его было трудно, на вид всего двадцать пять лет. Одет был в чёрное хаори и… На его голове отчётливо виднелись уши. Кохэку от смешанных эмоций прикусила язык. Моментально дурные мысли, недопонимание. Уши и хвост. Такие же белоснежные, под стать цвету волос. Уши и хвост. Одной рукой она сжала одеяло, заворожено смотря, не отводя от него своего внимательного взгляда. Наверное, не прилично так глядеть на неизвестного ей человека, но подобное она видела впервые. Может, ей это все снилось? Снова сон? Как с тем чёрным лисом? Юноша же в свою очередь не был заинтересован в ней ни капли. Сплошное безразличие. В руках держал поднос с кружкой горячего и успокаивающего чая. Оставил его перед Кохэку и даже не посмотрел на неё. А девушка успела рассмотреть яркие серо-голубые глаза. Глаза. В сердце что-то словно вонзилось: нож, кол, что-то очень острое. Перед глазами пронеслись, словно покадрово, воспоминания ночи. Она узнала его. Узнала эти серо-голубые глаза, холодный и равнодушный взгляд, смотрящий в пустоту, чёрное хаори. Это был он. С ним она столкнулась в лесу, когда полуголая лежала на холодных досках повозки, накрытой грязной тканью, совсем без сознания. В ту ночь она думала, он убьёт её. Тогда он был зол, словно она совершила необъяснимое преступление. Тогда, когда он держал её в своих холодных руках, и девушка думала, её сотрут в порошок. Тогда-то его взгляд казался колющим, ледяным и устрашающим. А сейчас ему всё равно. Даже не посмотрел на Кохэку. Она же повернула голову к подносу с зелёным чаем, который он приготовил специально для неё, а затем опять на него. Точнее, глядя ему в след. — Благодарю… Прикусив внутреннюю сторону щеки, затаилась в ожидании реакции. Но её не последовало. Совершенно предсказуемо, сказываясь на его высокомерный взгляд. Зуд снова стал мучать тело, наверняка из-за волнения. Пока он покидал комнату, закрывая за собой выдвижную дверь, ей удалось лучше рассмотреть сзади хвост и уши. Может, накладные? Существуют же извращенцы в нашем мире. Больше всего на свете Кохэку ненавидела неизвестность, недосказанность. Ненавидела до жути, до боли в костяшках, когда она ничего не понимала. И глядя на него, Кохэку осознавала, что находилась в неведении ещё больше. Раздражение, закипающая ярость в венах. Хотелось кричать и сносить всё, но останавливало одно чувство — страх. На самом деле какой-то чудак с ушами и хвостом интересовал и волновал всё же меньше. Намного больше хотелось бы узнать, что произошло с её родителями и домом. Только это. В глаза снова бросилась кружка с чаем. Спустя какое-то время комнату наполнил приятный, успокаивающий аромат. Взяв напиток в руки, недоверчиво наклонив к нему голову, понюхала. Застыла, от наводящих мыслей раздражение и необоснованная злость исчезли. Сжав от боли губы в тонкую линию, уставилась в точку на полу. Девушка сверлила её отчаянным взглядом пару минут, а после, всё же набравшись сил, решила сделать глоток чая. На кончике языка осталась сладость, несмотря на то, что в него явно не добавляли сахар. Приятное послевкусие, этот юноша умел заваривать чаи. Кохэку облизала губы, как бы забирая с них вкус чая. Было вкусно. Допив, она отложила поднос в сторону, от кровати подальше и легла на постель: на бок, прижав к себе колени. Одеяло осталось где-то в ногах, и не было сил подняться его забрать. Всё, чего она хотела — заснуть вновь и проснуться, действительно проснуться и оказаться дома, с родными, будто ничего и не произошло. Жаль, что это вовсе не сон. Она всего лишь не хотела мириться с такой реальностью.

***

Снова зазвенело в ушах. Это тишина так звенит? Ей удалось заснуть спустя час, но несмотря на это, чувствовала себя уставшей ещё сильнее. Виски всё так же пекли, пронизывающая боль в голове выла, как волк на полную луну. Открыв глаза, она уставилась напротив. Всё тот же поднос с пустой кружкой, стаканом с кристальной водой, тарелкой с холодным мисо супом. Ничего не изменилось с последней встречи и разговора с главой храма. Кажется, его зовут Тейдзо. Было раннее утро. Значит, вчера весь оставшийся день она проспала. Оно и к лучшему: организм боролся с лихорадкой, а сон — лечит. Правда, тело изматывающее болело, словно она не спала, а занималась спортом. Такое чувство по утрам обычно возникало после тренировок по танцам. Тишина, но всё так же солнечно. Кохэку неожиданно резко поменялась в лице и встала с кровати, но не на привычные ей две ноги, а на… лапы. Лапы. Что за чёрт? Подскочив от страха, девушка пробежала вперёд. Нет, всё так же четыре лапы. Лапы, уши. Тот юноша. Что происходит? Кохэку взвыла: попыталась что-то сказать, но не смогла, словно у неё отняли человеческий дар говорить, лишь в голове пронеслось очередное: «Что происходит?» Пройдя чуть вперёд, развернувшись к своей постели, она увидела смятую, лежащую на кровати юкату. Её юкату, чёрт побери. Взглянув вновь на свои лапы, начала рассматривать их: чёрный мех с переливом, словно градиентом в рыжий и белый. Постояв пару секунд на месте, сознание будто отключилось. Кохэку в теле животного в который раз испуганно подпрыгнула на месте и, развернувшись назад, увидела хвост. Хвост. Такой же тёмный с рыжим мехом. Вновь попыталась что-то сказать, закричать, но это невозможно. Вместо этого в комнате эхом раздался жалобный писк, наполненным непониманием. Стало страшнее, чем в день, когда на её родителей напали неизвестные. Она бросилась бегать по всей комнате. Разгоняясь, цепляется длинными когтями о пол, таким образом царапая его. В дали в коридоре из комнаты слышался грохот, животный вой и верещание. Кохэку пыталась что-то произнести, но нет… Нет, не получалось, не выходило. Не могла, не была способна. Подбежав к двери, встав на задние лапы и удивляясь от непривычных ей ощущений, начала лаять, словно собака. Лапами, точнее когтями, шустро проводила по двери, пытаясь дать знак, чтобы её открыли. В тот момент какие только мысли не посещали её. Сбежать, скрыться в лесу от глаз человеческих и просто умереть от голода, дабы эти мучения закончились. Кохэку вопила, пытаясь открыть дверь, но бесполезно. Трудно. Она не могла допрыгнуть до ручки, слишком высоко. Уши резко дёрнулись. Шаги. Приближающиеся шаги. Кохэку быстро отбежала от двери, уткнулась в уже привычный ей угол, угрожающее зашипев. Ей страшно. Увидев за открытой дверью гудзи храма, Тейдзо, легче не стало. Только ещё больше стала рычать, показывая всем видом свой страх и агрессию. — Тише-тише, дитя… — осторожного проговорил мужчина, зайдя внутрь покоев. Но складывалось ощущение, что она его не слышала. Ею двигал лишь страх, неизвестность от происходящего, и эти эмоции вытекали в отрицательные. Отталкивающие. Но Тейдзо, по всей видимости, не собирался стоять и наблюдать. Не смотря на «угрожающее» рычание животного, он стал подходить к ней ближе, протягивая руки. — Тише, — вновь успокаивающее произнёс он. Кохэку в теле животного клацнула зубами, но даже это не спугнуло его. Наоборот. Она почувствовала на своей «шкуре» тёплые руки. Это глава храма аккуратно, со всей бережностью взял её к себе на руки. Кохэку от страха побоялась и думать о том, чтобы вырваться. В теле животного она ещё более уязвима. Тейдзо провёл ладонью по голове, гладящими движениями переходя на спину. Продолжал гладить, не останавливаясь. Она услышала, как мужчина с улыбкой произнёс: — Добро пожаловать домой, лисёнок.