Дневник преподавателя.

Третье ноября. Час ночи. Я пошёл проверить, что случилось, и увидел его на полу в своей ванной без сознания. Одно из моих лезвий для бритья, лежавших в чехле на раковине, было сжато в его правой руке, а левая исполосана в мясо. Лужа крови под ним, внушительных размеров, не вызвала у меня страха. Я чувствовал... гнев? Мне стало противно от понимания того, что он изрезал себя, испортив своё непорочное идеальное тело шрамами. Мерзко, пошло, неправильно. Мне хотелось его ударить, но я сдержал этот порыв, понимая, что поговорю с ним об этом немногим позже. Я поднял его бледное тело на руки и отложил чуть в сторону, нашёл бинты у себя в комоде и быстро перевязал его раны, чтобы он не умер. Я целовал его, и он проснулся. Дазай выглядел разбитым, он смотрел на меня виновато, и я понял, что дело в страхе перед его родителями. Я постарался его успокоить, затем вколол ему сильное снотворное, которое мне прописал мой психиатр от бессонницы. Он задремал прямо у меня на руках вновь, я чувствовал его пульс, его дыхание, он выглядел таким непорочным. Спустя некоторое время, я отнёс его к себе на кровать, и так уж пришлось... Я боялся, что он снова испортит свою красоту, поэтому взял ремень с собой в постель. Сейчас я привяжу его руку к своей, чтобы он, проснувшись среди ночи, не попытался завершить начатое. Я понимаю, что ему нужна помощь, и я постараюсь помочь, как смогу, утром обязательно с ним поговорю, но сейчас мне нужно поспать. Третье ноября. Сейчас немногим больше двенадцати утра, у нас был сложный разговор, и я перескажу его дальше. Дазай сидел напротив меня, скрестив руки на груди, не говоря ни слова. Я посчитал нужным начать разговор, поэтому аккуратно поднял эту тему. - Почему ты попытался себя убить, - я старался не звучать сурово, мне хотелось отговорить его от этой идеи, чтобы стать к нему ближе, чтобы не ранить его чувства. - Я... - Он опустил голову, по его лицу текли слёзы, и он выглядел напуганно, растерянно, словно брошенный у автотрасы домашний котёнок. Я выдержал его молчание, ожидая, пока он продолжит, - ...мне было страшно. В этот момент я понял, что он боялся идти домой, поэтому и остался со мной до самого вечера. Я слышал, что его телефон разрывался от звонков, но он не пытался поднимать трубку, а я посчитал, что Дазай достаточно взрослый в свои шестнадцать, чтобы решить, хочет ли он домой, или нет. Я знал, что я последний человек, у которого его станут искать, вся школа прекрасно отзывается обо мне, а в ту ночь, когда я подобрал его, нас никто не видел. Он без конца поправлял край моей футболки на своих плечах, которая была как раз ему по размеру. Я не извращенец, но я не предлагал ему надеть трусы, а он не просил меня их дать, так что под тонкой мягкой тканью ничто не могло скрывать его вида от меня. - Страшно? - я переспросил, словно не понял, чтобы побудить его пояснить. Но он лишь сдержанно кивнул, и тут я понял, что инициатива в диалоге так и остаётся у меня, - не бойся, Осаму, - я нежно прикоснулся к нему, произнося это ласковым сдержанным тоном, прижимая его худое тельце к себе, - ты же знаешь, я не отдам тебя им. Они больше не будут тебя обижать, потому что ты будешь со мной. Тебе ничто не угрожает до тех пор, пока ты меня не покинешь. - Накахара-сан... - Он задрожал в моих объятиях и зарыдал пуще прежнего, но я знал, что не собираюсь отдавать его этим людям. Мне хотелось стать для него целым миром, чтобы сделать его счастливее, я немножко улыбнулся и отстранился, чтобы посмотреть к нему в глаза, утёр его слёзы. Он выглядел таким несчастным, словно у него разрушился целый мир, я замечал эту бесконечную боль в его взгляде, при этом, в нём было ни чуть не меньше бескрайней любви ко мне. Он и вправду хотел, чтобы я стал для него опорой и защитой. - Не плачь, Осаму-кун, разве это стоит твоих слёз? От этого лишь проблемы, появляются тёмные синяки под глазами, а ни мне, не тебе это не нужно, потому что я больше не дам этим людям увидеть тебя и нанести вред, - я прикоснулся своими губами к его. Он слишком дрожал, чтобы отвечать на поцелуй, но коснулся моей руки, и я продолжил делать это чуть сильнее, аккуратно роняя его спиной назад на кровать, нависая сверху. Я отстранился от его губ и поцеловал в уголок челюсти, а затем стал спускаться ниже и ниже, вдоль по шее, ключицам, красивой груди, ради которой я задрал его футболку, впалому животу, и чуть ниже, - наверное, шрамы очень болят, хочешь, я попытаюсь сгладить твою боль? - Я наклонил голову и взял его член в свою руку, а губами прикоснулся к головке, языком чуть надавливая на её центр. Затем, вдоволь наигравшись с ней и добившись эрекции, слушая сдавленные стоны, я взял в рот. Мне чертовски нравился его вкус, и я вобрал в себя как можно больше, кольцом из пальцев надрачивая низ и двигая головой. Это было довольно тяжело, но, вновь облизав его головку с особенным наслаждением, переведя дыхание и поставив голову особенным образом, я смог взять в рот целиком. Мне чертовски нравились его стоны, просто до ужаса, и я, превозмогая собственную эрекцию, стал быстрее двигать головой вверх-вниз. Слюна стекала по моему подбородку, а я всё ярче ощущал вкус его предэякулята, такой нежный и при этом едва уловимый, оседающий приятным послевкусием на губах. - Я сейчас... - его сдавленный от стонов голос дал мне понять, что он на гране, поэтому я продолжил. Меня возбуждала сама мысль выпить его до конца, почувствовать вкус его спермы ярче и слизать всё до последней капли. Он кончил мне в рот. О господи, у меня сейчас стоит, когда я вспоминаю об этом. Я не сразу проглотил, потому что хотел ощутить этот вкус чуть дольше. Но я сделал это. Мой язык скользнул по его члену, не позволяя ни единому грамму уйти мимо, я облизал его вдоль основания, головку, каждый миллиметр, чтобы чуть дольше насладиться этим вкусом. Это невероятно. Затем мы занимались сексом, и в этот раз я не позволил ему разработать себя самостоятельно. Я прервусь, не могу больше писать, мне нужно отойти на несколько минут, я слишком... Мне тяжело трезво мыслить, когда я вспоминаю свои пальцы внутри его узкого кольца мышц, скользящие с помощью моей слюны внутри него с легкостью, и его сладкие сдавленные стоны. Боже. Я думаю, я люблю его. Я хочу остаться с ним до конца своей жизни. Четвёртое ноября. Утро понедельника. Я отпросился на больничный с работы и решил оставить Осаму дома, потому что я знал, что в школе сразу сообщат его родителям, чего ни он не я не хотели. Вчера я обещал вернуться через несколько минут, но я целый день провёл вместе с ним. Он выглядел таким счастливым рядом со мной, ему понравился мой любимый фильм, а затем я готовил ему. Пятое ноября. Я так счастлив. Мы счастливы. Он говорил мне о том, что хотел бы куда-нибудь пойти прогуляться, и я собираюсь сделать это завтра. Думал о парке аттракционов, но там слишком много людей, которые могли бы сообщить его родителям. Он постоянно говорит мне о том, как сильно любит меня, а я говорю ещё чаще. Он носит мою одежду, его волосы пахнут моим шампунем, его тело покрыто метками от моих поцелуев, от моей любви. Завтра мы прогуляемся по пляжу, довольно пустынной его части. Мне так нравится смотреть на океан, думаю, ему тоже понравится. Я впервые ощущаю себя настолько живым. Рядом с ним моё сердце колотится, а мир обретает краски, я дышу им, я чувствую его, и от этого я счастлив. Я думал, что я был счастлив раньше, но это ложь. Моё счастье - это быть рядом с ним. Я люблю его. Я люблю его. Я ЛЮБЛЮ ЕГО. Шестое ноября. Это последнее, что я оставлю здесь. Я... Я не понимаю. Я не могу принять это. Я собираюсь покончить с собой. Мне больно. Мне никогда не было настолько больно. Ни в детстве, когда я сломал ключицу, ни во взрослом возрасте, когда я упал с мотоцикла. Мне не было больно. Нет. Сейчас мне больно. Я страдаю. Мне кажется, словно я самый несчастный человек на свете.