Уроки французского

«Ты где пропадал две недели?» «Не твое дело, полудохлая псина». «Француз изверг, экзамен не примет. Он сам заявил, что прогульщики могут не рассчитывать на сдачу». «А я сказал, что не твое дело». — Чуя пододвинул листок Дазаю и уперся подбородком в ладони, демонстрируя полное нежелание продолжать диалог. На занятиях строго-настрого запрещалось разговаривать, то есть разговаривать на любом языке отличном от французского, поэтому студенты могли только переписываться. Получалось что-то вроде чата, но не электронного — доставать телефон также было нельзя. Пропустить каких-то пару недель перед выпускными экзаменами казалось неслыханным безрассудным проступком. Что заставило Чую забросить учебу? Демон противоречия, юношеский максимализм, желание отомстить преподавателю и лишить того лучшего студента? Всё сразу, а может, нечто другое. Он пытался привлечь внимание своим отсутствием, но никто кроме Дазая ничего не заметил. Однако сегодня Рандо намеренно избегал смотреть в их сторону. Мимолетные, будто невольные, взгляды казались отрешенными и равнодушными. Время утекло незаметно, и студенты начали понемногу разбредаться. Чуя терпеливо ждал, когда останется с преподавателем один на один. Дазай торопливо что-то начеркал на тетрадном листке и помахал им у него перед глазами. Нескольких секунд хватило, чтобы прочесть и вникнуть. «Чуя дает в зад по-собачьи и скулит, как сучка». Еще мгновение — и скомканный лист мячиком улетел к противоположной стене, а сам Дазай метнулся к выходу. Кроваво-алый гнев обрушился и тут же схлынул. Чуя подбежал к бумажному шарику — поймать Дазая и поколотить хорошенько всегда успеет, а если записку прочтет кто-то посторонний, позора не миновать. Разрывая тетрадный лист на крошечные частички, Чуя мысленно выругался — Дазай поспешно выпроваживал преподавателя из аудитории. Поганец будто мысли читал! Делал всё возможное, чтобы не дать Чуе и Рандо нормально поговорить. Увы, найти их в коридоре и тем более догнать не удалось. — Тронешь его, — беззвучно прошипел он, обращаясь к Дазаю, который никак не мог услышать угрозы, но непременно почувствует ее, — закопаю живьем!

***

Чуя задержался и предстал перед экзаменаторами последним. Он сутки напролет слушал бы голос Рандо, внимал каждому слову, проникался каждым звуком, и наконец такая возможность выпала. Он слушал вопросы и пропускал мимо ушей речь другого, пожилого и седого, преподавателя, отвечал невпопад и безбожно коверкая иностранный язык, будто бы стыдливо ронял взор на тестовый бланк, где из сотни вопросов правильно ответил на пять, и исподлобья косился на Рандо. Тот бледнел, как покойник, стоило Чуе начать говорить. Это был провал не только ученика, но и учителя. Провал последнего — даже больше. — Вы лучший студент университета? — вопрос не на французском, а на родном языке, заставил очнуться от грез. Чуя кивнул, и второй экзаменатор обратился к коллеге с осуждением: — Мы пошли у вас на поводу и закрыли глаза на недостаточные баллы, и что видим? Знания отсутствуют, их недостаточно даже для поступления, и это всё, конечно же, ваша вина как преподавателя. Старый профессор, не переставая сокрушенно качать головой, собрал в портфель документы и спешно ретировался. — Зачем ты это сделал, Накахара? — суровый тон Рандо кольнул в сердце, и Чуя непроизвольно скривился от боли. — Ненавидишь и добиваешься моего увольнения? Я знаю, как вы, элита, относитесь к эмигрантам вроде меня, но причины мне не постичь, наверное, никогда. — Это сложно, — Чуя разволновался, как малолетка. Голос слабел. Пальцы по собственной воле, против желания хозяина, потянулись к Рандо и сжали рукав его пальто. — Элита? Вы меня совсем не знаете, — горько усмехнулся он. Совсем не понимал, но хотя бы подсознательно хотел узнать чуть ближе. Как бы он ни пытался, скрыть заинтересованность не получалось — та сквозила во взгляде, устремленном на сомкнутую ладонь Чуи, на расстегнутый ворот рубашки, на губы. Он дышал глубже, отводил глаза, но из-под приопущенных ресниц всё равно смотрел. Еще не всё потеряно, и нужно лишь проявить капельку настойчивости и терпения. — Тест был такой сложный, — притворно пожаловался Чуя. — Вот если бы вы позанимались со мной дополнительно, я наверняка сдал бы его. — Тебе не нужен репетитор, — голос Рандо дрогнул в раздражении. — Через две недели пересдашь. Он сердито тряхнул головой, словно отказывая себе в собственных же мыслях, легко и с долей брезгливости освободился от сжатых на рукаве пальцев и покинул аудиторию. Он сомневался — несомненно и очевидно. Его влекло в Чуе и тогда, в машине, и сейчас. И нужно просто подождать, пока он не поймет, что сопротивление бесполезно, что только Чуя даст ему искомое и принесет успокоение. Время ползло как улитка. Каждый вечер Чуя предлагал Рандо подвезти того до дома и всякий раз получал сухой отказ. Но он всё равно провожал: следовал за такси, а после наблюдал, как тот выходит из машины, поднимается по ступенькам, как зажигается свет, как за плотными шторами маячат тени, как подъезжает черное авто, как свет гаснет, как розовеет рассвет. Красный ливень в чернильной мгле стирал дни и ночи. И наконец день Икс настал. Глубоко вдохнув полной грудью, Чуя перешагнул порог аудитории. На пересдаче должны были присутствовать несколько членов комиссии, но за столом сидел один человек, тогда как другие места пустовали. Никого кроме Рандо в кабинете не оказалось. — Хм, — оглядевшись, Чуя прикусил губу и расстегнул еще одну пуговицу на рубашке, без того распахнутой наполовину. В непривычно жарком помещении тонкая ткань сразу липла к телу. — Простите за опоздание. Все уже ушли? — Давно, — Рандо опустил взгляд на свои руки. Он часто моргал, стараясь не смотреть на приближающегося Чую. — Ты тоже можешь возвращаться. Ни к чему балаган с тестированием — я в твоих знаниях уверен, и экзамен сдан успешно. — Как же так? — Чуя растерялся, на секунду застыв у противоположного края стола. — Совсем ничего спрашивать не будете? А я готовился. Поэтому и задержался, потому что подготовка очень сложный и длительный процесс, но важный. Вскочив на стол, он мигом уселся и поймал Рандо, который интуитивно, как от ядовитой кобры, отпрянул. Поймал, обвив ногами за талию, притянул и удержал за повязанный шарф — так крепко, будто норовил задушить. Рандо знобило. То ли от холода, то ли от страсти дрожащие ладони прижались к ягодицам Чуи, а носом он уткнулся во впадинку между ключиц. — Где ты растерял мозги, Накахара? — тяжело выдохнул он, не в силах оторваться от чужого тепла. — Ничто на тебя не действует. Глупый упрямец. Да, всё давно растеряно: и разум, и гордость. — Я люблю вас, Рандо-сан. Я искал вас столько, сколько себя помню. И чувствую, что я именно тот человек, который вам нужен. Вы верите в родственные души? Я — да. Мы связаны, и глупо это отрицать, и вас влечет ко мне точно так же. — Нет, — ледяной ответ прервал жаркую речь Чуи. Ответ холоднее замерзшего тела. — Ты нисколько меня не привлекаешь, — он помедлил, после чего поднял взгляд, полный равнодушия. — Просто пользуешься тем, что чертовски силен, и этого не отнять. Видишь? — рука в черной перчатке легла на пальцы Чуи, сомкнувшиеся на шарфе. — Я даже твои пальцы не могу разжать. Но думаешь, кого погонят из университета с позорным клеймом совратителя? — Я почти не студент, — Чуя внезапно обмяк, выпустил Рандо из стальной хватки, и тот немедля воспользовался свободой: торопливо выбрался из-за стола. — Я не стану продолжать учебу, — отчаянный и глухой голос задержал Рандо на полпути. — Я уйду, и больше никто не посмеет осуждать нас. — Нас? — колко усмехнулся тот в ответ. — Считаешь, что я брошу всё и всех, кто мне дорог, чтобы впустить тебя в свою личную жизнь? Тебя? Того, кого не хочу видеть рядом? Чуя вяло сполз со стола, опираясь на него, чтобы не упасть на подкосившихся ногах. В голове шумел ливень огненно-красной крови, а сознание обступала темнота, сквозь которую едва проглядывал Рандо. — Но я… правда люблю вас. Как мне теперь жить? — Справишься, — безразличие в тоне граничило со смертельной усталостью и скукой. — Разве подобные тебе бывают одиноки? Рандо ушел, не оглянувшись. Он не видел, как ладонь Чуи соскользнула со стола, и как, сделав шаг, Чуя рухнул на четвереньки и разбил паркет вдребезги. Ему было всё равно. Могла ли правда оказаться столь ужасной? Огонь в глубине желтых глаз, дрожь в голосе, горячий и неистовый ритм сердца — всё померещилось? Рандо боролся с отвращением? Красная пелена застилала взор. Глаза щипало, и теплая влага медленно струилась по лицу. Чуя смахнул потеки, и на руке отпечаталось смазанное кровавое пятно. Дождь лил всё сильнее и закладывал уши, крошечное существо, потерянное во тьме, тонуло, задыхалось до боли в груди и звало на помощь до срыва связок. Никто не откликался. Грохотала мебель и звенели окна. Чуя проваливался в растрескавшемся полу, проползая от стола до двери. Ливень придавил его горой, и сил встать не хватало. Он выбрался в коридор и прислонился к стене, свернувшись в клубок. Он всего-навсего маленькая черная точка, навечно запертая в оболочке монстра. Его никто не спасет. — Чуя! — кто-то встряхнул его за плечо. — Что этот ублюдок сделал с тобой? Обидел? Ударил тебя? Сквозь темноту снова кто-то пробирался, кто-то дергал за собой, тянул за руки, стирал кровавые разводы с лица. Знакомый с детства задорный взгляд и светящаяся протянутая ладонь — Дазай. — Я… не… Чуя… Он совсем не любит меня. — Арахабаки, — ласково и горячо прошептал тот, обнимая и подхватывая на руки. — Зато тебя люблю я, не плачь. Как хотелось оттолкнуть его, ненужного и чужого. Он не надолго рассеивает дождь, но причиняет еще больше страданий, потому что не способен дать свободу. А может, Чуя не имеет права выбираться на волю и лучше ему сгинуть под кровавым ливнем? Он не человек, а чудовище. Чудовище должно сидеть взаперти. Чуя не видел, куда они шли, и мог лишь догадываться. Широкая лестница, шум улицы, ворота, снова каменные ступеньки в полумраке, дверь, узкий коридор, кровать — дорога от университета до квартиры Дазая. Матрас продавливался под тяжестью тела, но не та постель. И кулак, собравший волосы Чуи на затылке, не тот. И губы, жадно целующие, тоже не те. Всё настолько чужое и нежеланное, до омерзения к себе — к себе, отвечавшему на поцелуи, сидя на краю кровати, открытому и податливому любому движению склонившегося над ним Дазая. Но только так кровавый ливень на короткий срок затихал. Сквозь шум льющейся крови отчетливо прозвенел треск застежки-молнии. Дазай выпрямился, и его тихий шуршащий голос перекрыл гул ливня: — У меня кое-что вкусное для моей детки, тебе понравится. Открой-ка рот пошире. Головка члена мазнула по искусанным влажным губам Чуи. Дазай потянул за того волосы, насильно запрокидывая голову и поворачивая. Не сдерживаясь, он толкался глубже и яростней. Что-то бормотал, но его голос звучал, как сквозь вату, и доносились лишь отдельные слова как короткие приказы. Они не смущали. Облизывать, втягивать, расслаблять горло, глотать. Только одна фраза покоробила. — Останься, — Дазай повалил Чую за собой в постель. — Ночевать в клоповнике? — Чуя отпихнул того и медленно побрел к выходу, брезгливо вытирая саднящие от жара губы. Кровавый ливень отступил — пока этого было достаточно. Но оставаться в месте, которое будило воспоминания о нищете, Чуя физически не мог.