Уроки французского

Свет резал глаза нещадно. Чуя был полуночником — абсолютная тьма, в которой он провел первые семь лет жизни, оставила неизгладимый отпечаток и влияла до сих пор. Домой он возвращался скорее интуитивно, нежели ориентируясь на дорогу, да и мысли его блуждали где-то далеко от реальности. У Рандо кто-то есть. Кто-то, по кому он скучает и кому улыбается. Грудь сдавило стальными оковами, в глазах потемнело, и автомобиль едва не врезался в бетонную ограду. Чуя выругался, в тысячный раз за утро, и открыл бардачок машины. На рассвете он искал там солнцезащитные очки, но безуспешно — оттуда выпали картонные коробочки и какие-то квадратики из фольги. В этот раз на пол и сидения с шелестом полетел тот же мусор. Пульт, открывающий ворота, конечно же, нашелся в самой глубине. — Разве не логичнее добавить кнопку на брелок? — на соседнее кресло плюхнулся Дазай, воспользовавшись секундной остановкой. — Мне — нет, — Чуя хмуро оглядел незваного гостя: вечно тот лезет с неуместными замечаниями. За собой бы лучше следил. Заспанный, растрепанный, неопрятный, но с лихорадочно блестящими глазами, будто только что принял ударную дозу чего-то запрещенного. Ворота с негромким гулом двигались, пропуская автомобиль во двор. Под колесами тихо похрустывал гравий. — Карликовая пума напала? — весело поинтересовался Дазай, когда после беглого осмотра взгляд зацепился за распоротое водительское сидение. Приложил руку и провел по глубоким бороздам, повторяя их путь. — О, да ты весело проводишь время! — воскликнул он, подбирая шуршащий квадратик. — Поделишься на случай моих незапланированных свиданий? Чуя присмотрелся внимательней. Презервативы? Откуда они тут, да еще в таком количестве? Родители подкинули? Они боялись, что сын приведет в дом авантюристку, которая решит привязать к себе случайной беременностью. Опасались, что кто-то посторонний наложит лапы на их богатство. Они или кто-то из приятелей решил пошутить? Впрочем, заморачиваться было ни к чему. Это ведь замечательно, если Дазай найдет себе кого-нибудь и отвлечется от маниакального преследования. — Конечно, — с энтузиазмом откликнулся Чуя. — Всё забирай. Если мне понадобится, я куплю. Прежде чем Чуя вышел из машины, он заметил, как Дазай переменился: улыбка мгновенно спала с лица, и словно в бесконтрольном припадке ярости он зашвырнул пакетик вглубь салона. Что, упрек в бедности больно ударил по самолюбию? Подчас Дазаю не хватало денег на еду, и он шел побираться к сердобольным друзьям, которые могли поделиться ужином. К Чуе он тоже приходил. И они оба получали желаемое: один материальную помощь, а другой патологическое удовлетворение — ни с чем не сравнимое болезненное удовольствие Чуя испытывал, напоминая Дазаю, какой тот бездарный неудачник. — Ну, зачем явился? Опять на мели? — лениво пробормотал Чуя, заранее решив, что сжалится и оплатит обед в университетской столовой, но на сей раз потребует взамен что-то поинтересней мытья машины. Дазай лихо перемахнул через капот и в мгновение ока очутился рядом. Еще пара быстрых шагов, одна секунда — и Чуя с силой врезался в стену. Пробил бы бетон насквозь, если бы удерживал кто-то другой, если бы это кто-то чужой прижимался так тесно и если бы ладонь, нырнувшая ему под рубашку, тоже принадлежала другому человеку. Но один был особенным. Кровавый ливень будто затихал и расступался перед заблудившимся Чуей, когда Дазай проводил рукой по напрягшимся мышцам его пресса, очерчивал каждый выступ, тер и сжимал в пальцах затвердевший сосок. — Перестань, — прошипел Чуя. — Не надо, мне неприятно. Неужели? Тогда почему вместо того чтобы оттолкнуть, он запрокинул голову и впустил меж приоткрытых губ язык Дазая, позволил властно исследовать его рот? Отчего в ответ обнимал и зарывался пальцами в густую шевелюру на затылке? Тропа через багряный ливень была неровной, опора уходила из-под ног, и потерянное существо нуждалось в провожатом. «Проводи меня!» — кричало одинокое создание, но чернота глушила вопль отчаяния и никто не слышал, не мог помочь выбраться. Монстр снова одерживал победу. Руки, похолодевшие от липких струй крови, повисли плетями, и Чуя разорвал поцелуй: — Нас увидят. — Кто? Твоя кухарка или садовник? — насмешливо спросил Дазай. Конечно, кто еще просыпается в такую рань? — В клубе ты не появлялся. Где пропадал до рассвета? — Отвез Рандо домой, — Чуя вздрогнул, когда Дазай запустил ему под одежду и другую руку, и злобно, с вызовом добавил: — И задержался там. Я провел ночь с ним, а начали мы еще в машине. Видел распоротое кресло? Я не совладал с собой в порыве страсти. — Врешь, это неправда, — зашептал тот, уткнувшись носом в шею Чуи. Щекотно и горячо. С тянущей болью блуждали ладони по его груди и бокам. — У тебя красные глаза, обманываешь меня. Ты бы так не поступил. У вас с ним не было секса. — Был! — в отчаянии рявкнул Чуя. Из последних сил, почти безрезультатно, пихнул Дазая локтями, и тот отшатнулся на крошечный шажок. — И будет еще. Ты меня достал, я тобой сыт по горло! Отвали! Когда тебе надоест преследовать меня и ты переключишься на кого-нибудь другого? Потому что я так больше не могу!.. — он уперся ладонью в плечо Дазая, пытаясь остановить и не дать приблизиться снова. Его прикосновения вызывали дрожь, но не сладкую и томительную, а ту, что выдавала слабость. Отвратительно и страшно было каждый раз ощущать, как крошечный комок огня или осколок души, запертый в черном коконе, рвется навстречу и ищет в Дазае спасение. Не находит и вязнет в темноте. Становится хуже, физически больно. Это не тот человек, кто выведет Чую, но он продолжал наивно и безрассудно надеяться. По-привычке. За домом залаял пес — учуял чужака или радовался возвращению хозяина. Не тратя ни секунды, боясь встречи со сторожевой собакой, Дазай перехватил запястье Чуи и потянул за собой в беседку — невысокий шатер, обнесенный резными стенами. — Здесь нас не увидят, — Дазай опустился на пол перед усевшимся на деревянную скамью Чуей и положил подбородок тому на колени. Он облегченно вздохнул, едва угроза быть покусанным миновала. — И не помешают. Расскажешь о скрытых фантазиях, и мы их реализуем. — У меня одна фантазия, — Чуя убрал челку со лба Дазая и наклонился. Тот замер и даже показалось, перестал дышать. — Что ты раз и навсегда отстанешь от меня. Я люблю Рандо и буду только с ним, — на губах невольно заиграла улыбка, когда слова возымели эффект: Дазая лихорадило, челюсти сжались, вены на шее вздулись, а в прищуренных глазах погас задор и отразилась бессмысленность. — Нам очень хорошо вдвоем, и совместные занятия протекают отлично. Познания становятся глубокими, — прошептал Чуя, прикусывая нижнюю губу Дазая, — с проникновением… — короткий выдох. — В языковую среду. Самые лучшие уроки французского… поцелуя, — он, всё еще удерживая Дазая и сжимая в кулаке его челку, неспешно облизал покрасневшие от укуса губы. Нарочно провоцировал. Желал позлить или, если повезет, подраться, чтобы выпустить гнев, бешеную и нерастраченную энергию. — А теперь пошел вон, неудачник! — Чуя отшвырнул того презрительно и брезгливо. — Любишь его, значит, — сквозь зубы процедил Дазай. Не ушел, а, напротив, стремительно примостился рядом и приобнял одной рукой. — А если с ним что-нибудь случится? Несчастный случай, к примеру, или нападут отморозки? Или псих с передозировкой снесет ему башку? — говорил он с воодушевлением и страстно, но взгляд был пустым, а улыбка будто неискренняя и приклеенная с чужого лица. — Что еще ты от меня хочешь? — Хорошо, что ты спросил, — приторно пропел Дазай, касаясь большим пальцем губ Чуи. — Хочу этот сладкий ротик на моем члене. Видишь, как я честен с тобой? — Не смей меня шантажировать, — Чуя отпрянул, — и угрожать Рандо тоже. Если с его головы хоть один волос упадет по вине твоих приятелей, они будут иметь дело со мной. А ты… — он задохнулся: к ярости добавилась обида. На Дазая и на себя, на собственную беспомощность. — Задержишься тут еще на минуту, мои псы полакомятся твоими костями. Натравит собак или нет? Скорее, нет, но Дазай не решился проверить. Чуя вздохнул свободно, лишь когда тот ушел. А когда-то Дазай был нормальным, не глотал таблетки горстями, не резал вены и даже не наблюдался у психиатра. Он был самым лучшим, добрым, отзывчивым. Он был единственным и первым, кого Чуя по-настоящему увидел. Чуя впервые пришел в школу в десять лет, потому что родители решили, что ему полезно проводить время со сверстниками. Но Чуя не понимал этот мир. Не понимал, чего требуют учителя, почему он должен уметь читать и выводить в тетради какие-то закорючки, которые он плохо различал, почему одноклассники называют его умственно отсталым и кидаются камнями. Почему никто не считался с тем, что он совсем маленький и только начал выбираться на свет? Зачем они снова загоняли его в черный, окруженный огнем, кокон? В тот день темнота разрасталась так же, дождь усиливался, Чуя сидел на земле и вжимался в обшарпанную стену. Лицо закрывал капюшон, а кисти рук надежно прятались в длинных рукавах — так никто не заметит свежие потеки крови. Одежда липла к коже. Брошенные палки, камни, грязь не достигали загнанную в угол жертву, а рассыпались в стороны или взрывались в пыль, но это лишь раззадоривало нападавших. Но внезапно предметы перестали лететь в Чую. Нет, одноклассникам не надоела травля — один мальчишка приблизился к группе, поднял палку и ударил кого-то из хулиганов. Его обозвали психом, накинулись гурьбой и, конечно, побили — одолели количеством. Он прошел сквозь алый дождь и расколол черный кокон. Его светящееся улыбкой лицо стало первым четким видением в этом залитом кровью мире. И его вытянутая навстречу рука — тоже. С лиловым синяком под глазом и покрасневшим разбитым носом он всё равно был весел. — Привет, — звонко сказал он, — я Дазай. А ты Чуя, так? Чуя замотал головой. — Арахабаки, — прохрипел он. — Неважно. Идем, — Дазай выудил ладонь Чуи из кармана почти насильно и сжал в своих, пропуская странное тепло и рассеивая кровавый ливень. — Я научу тебя драться. Хочешь? — он в надежде на согласие кивнул, призывая повторить тот же жест. И Чуя робко качнул головой. Но шли годы, всё менялось. Дазай стал другим после смерти родителей и переезда в бедный район — муравейник из многоэтажек, где жил в крохотной квартирке почти без мебели. Его взгляд становился странным, прикосновения — совсем другими, появились недомолвки и задумчивость. Дазай уходил в себя, словно, как и Чуя, прятался в непроницаемой скорлупе. Его больше не интересовали уроки и уличные драки. Он хотел держать Чую за руки, трогать его и целовать. А Чуя поддавался и не отвергал — только так темнота отступала.