Железный престол

В иллюминаторе показалась беловатая планета. Мишель расплылась в кресле второго пилота, уставившись помутневшими глазами в стекло. Жар высосал из нее все силы. Якоба она не могла отправить за аптечкой, потому что путь часто проходил через скопления астероидов, а получить камнем по корпусу – не лучший исход. Бледный шар Экана медленно приближался, вместе с ним навстречу мчалась совсем новая жизнь. Вероятно, долгой она не будет, но все же погибнуть на свободе казалось более приятным исходом, чем сгнить в госпитале. Дознавательница легонько застонала. По телу растекались волны холода, в висках пульсировало. Сейчас у нее не оставалось сил на мысли о далёком будущем, только о том, чтоб скорее приземлиться и воспользоваться лекарством. – Скоро прибудем, – бросил пилот, жалостливо глядя на попутчицу. Она слабо кивнула, прикрывая веки. Двигатели затихли. Дознавательнице пришлось открыть глаза. Якоб оперся руками на панель, чуть ссутулившись и с облегчением выдохнув. Почти сразу же он резко развернулся и скрылся из виду. Мишель с интересом уставилась в иллюминатор. Небо постепенно темнело. Всю землю застилал плотный слой снега. Недалеко стоял ещё один корабль, покрытый инеем и обвитый лозой. За ним тянулась полоса хвойных деревьев. И никаких признаков жизни. Пилот быстро вернулся, гремя ботинками по железному полу. Он протянул дознавательнице белую коробочку с крестом, растеряно глядя на эту вещь. Мишель благодарно приняла аптечку трясущейся рукой и прижала к запястью. Нажав на кнопку, из коробки высунулась пара анализаторов. Зажёгся экран, показавший прогресс исследования болезни. Как только зелёная полоска достигла ста процентов, высветилась ошибка: "Неизвестная болезнь". Дознавательница чуть не выронила аптечку из рук. Якоб наклонился к ней, пытаясь разобрать причину такой реакции. На экран он смотрел недолго, только скользнул глазами и нахмурился. –Что-то не так? Мишель в растерянности приоткрыла рот. Хотелось ответить: "Ты читать что ли не умеешь?!" – но догадка пришла в голову быстрее, чем грубая фраза сорвалась с губ. Он действительно не умел читать. Вот тебе и современный человек, пилот космического корабля. Дознавательница начала объяснять, безнадежно тыкая пальцем в экран в надежде получить хоть что-то от аптечки: – Выдает ошибку. Не может определить болезнь. – Тогда пойдем к доктору, – заявил Якоб. – Там была теплая одежда. Сейчас принесу тебе. Мишель все ещё пыталась заставить аппарат работать, но быстро бросила эту идею, смирившись с мыслью о том, что придется испытать на себе все причуды народной медицины. Она встала, цепляясь рукой за кресло, и попыталась пройти немного. Затекшие ноги вместе с общей слабостью нисколько не способствовали самостоятельности. Дознавательница изо всех сил игнорировала этот факт, пытаясь выйти из комнаты управления, что получалось не особо успешно. Сдалась она только тогда, когда вернулся Якоб, помог надеть пальто и взял на руки. Мишель бессильно положила голову ему на плечо, беспокойно ворочая глазами. Люк открылся прямо на небольшую тропинку, чуть заметенную. Она выводила на дорогу, которую со всех сторон обступили кривые лачуги, над которыми курился дымок. Пилот скользнул в одну из них, над которой не было дыма, и уложил дознавательницу на заваленную шерстяными одеялами циновку. Пока она закутывалась в покрывала трясущимися руками, Якоб закидывал в печку хворост. – Спасибо, – хрипло произнесла Мишель. Раздув огонь, он поднялся и вышел. Дознавательница провалилась в сон. Она временами просыпалась, перед глазами мелькали тревожные и порой абсурдные образы. Один раз ее разбудил пилот, сунув в руки теплую чашку с отваром. – Я должен идти на Ночь скорби. Бьянка, мать моего ребенка, умерла, – сказал он сдавленно, забирая опустошенную посуду. Мишель посмотрела на него глупо и растерянно, будто совсем не понимала значения слов. Да и не то чтобы она сейчас соображала. Голова болела, а глаза слипались. Дознавательница только кивнула и уснула, на этот раз до рассвета. Утро встретило светом бледного луча в маленькое окно. Температура спала, и, хоть слабость осталась, Мишель чувствовала себя куда лучше. Якоба все ещё не было. В голове тут же прозвучали его последние слова. "У него есть дети? Где они тогда? И почему он назвал эту женщину именно так, а не, допустим, "жена"? Или он не знает такого слова?" – вопросы эти, конечно, остались без ответа, но она надеялась, что не на долго. Чуть приподнявшись, дознавательница заглянула в окно. Огромная процессия – видимо, собрались все жители поселения – шагала навстречу по дороге. В первых рядах Якоб и ещё трое мужчин тащили носилки, на которых покоилось тело женщина. Ее голову оплетал венок из голубоватой лозы, две черные толстые косы лежали вдоль тела, над всей ее фигурой возвышался круглый живот. Тонкие белые одежды трепал ветер. Колонна медленно двигалась. Мишель слышала их шаги, скрип снега под ногами и жалостливые песни:

Забрала Стужа деву, Закрыла ей глаза, Ой-ёй забрала, Ой-ёй закрыла. Оставила нас в горе, И из родного дома Вырвала кормилицу, Вырвала любимицу. А мы Стужу выгоним, А мы живых выкормим, Ой-ёй выгоним, Ой-ёй выкормим. Лети, зло, из дома И да в чисто поле, Не трожь дочерей наших, Не трожь сыновей наших.

Дрожь прошла по спине дознавательницы. Она вцепилась пальцами в раму, не в силах оторвать взгляда от поминальной процессии. Колонна приближалась, вместе с тем громче звучали песни. Идущие по бокам женщины держали в руках сухие ветки, а в самом конце, почти прогулочным шагом двигался мужчина лет пятидесяти, завернувшийся в грязно-белое пальто, отдаленно напоминавшее врачебный халат. Люди прошли совсем рядом. Мишель приложила все усилия, чтоб перебраться к другому окну. Процессия дошла до конца деревни, где оказался каменный постамент. На него опустили мертвую, вытянув из-под нее настилки. В голове стала старуха с костяной диадемой на волнах седых волос. Она что-то крикнула, но дознавательница уже не могла различить слов. Костлявые руки шаманки взметнулись в небо. Женщины обложили тело ветками и расступились. Подошёл мужчина в халате, вынул из кармана огниво и щёлкнул. Сухие ветки быстро переняли пламя. Огонь растекался по постаменту, пожирая тело девушки. Люди стояли, опустив головы. А пламя поднималось выше и выше, к самому прозрачному, чистому небу. Мишель отшатнулась. Она только сейчас ощутила, как обжигал босые ступни холодный пол, как все тело, обессилев, желало упасть у этого кривого окна с чуть мутным толстым стеклом. Дознавательница поспешила укутаться шерстяным покрывалом. Скоро вернулся Якоб. Он выглядел не столько печально, сколько устало: под полуприкрытыми глазами поселились тёмные отметины, щеки покраснели от холода, губы потрескались. Пилот первым делом закинул в печь хворост, а потом снял с рук перчатки и скинул кожаную куртку. – Как ты? – он сел на циновку, уставив измученные серые глаза на Мишель. – Лучше, спасибо. А ты? – Здоров, – пожал плечами Якоб. – Я немного не это имела ввиду, – она поджала губы, заглядывая ему в лицо. – Как твое душевное состояние? Ты ведь только что похоронил любимую женщину... – Почему любимую? – Ты сказал, что она мать твоего ребенка, – дознавательница нахмурилась. Он посмотрел на нее так, будто сейчас будет объяснять прописную истину. – Бьянка – достойный человек, я тоже, мы должны были сделать достойного ребенка, чтоб он помог поселку выжить. Но она не дожила до срока. Мне жаль, что так вышло. Я должен чувствовать что-то ещё? Мишель молчала. Она толком не понимала, как относиться к такому обычаю. Пилот не стал дожидаться ответа. Он встал, подкормил пламя печи небольшим бревном, а потом прижался плечом к кирпичам и прикрыл глаза. Дверь резко распахнулась, на что Якоб не обратил внимания. В лачугу скользнул тот самый мужчина в халате. – Прошу прощения за задержку. Мишель наконец смогла рассмотреть его. Он был высоким, худощавым. Черные волосы чуть тронула паутина седины. С морщинистого лица смотрели маленькие, черные, крысиные глазки с насмешливыми искрами в них. Он опустился рядом с дознавательницей, с интересом рассматривая ее. Мишель уже поняла, что он и был тем самым Генрихом. – Как самочувствие? – поинтересовался доктор. – Куда лучше, – выдавила из себя она. Генрих нисколько не вызывал в ней доверия. Тем более ее не устраивало его поведение на обряде, ведь в каждом его действии читалось пренебрежение. Врач чуть усмехнулся, добавив ещё больше морщин своему лицу. – Я впервые вижу такую реакцию на злую кровь. Обычно она тихо протекает, только под конец проявляется слабость, а там уже и смерть. У меня не так много жаропонижающих, здесь выбор небольшой. Кстати, – он поднял голову, – Якоб, притащи аптечки с корабля. Пилот кивнул и вышел. Дознавательница поежилась, ещё больше зарываясь в одеяла. – Почему ты не воспользовалась аптечкой? – Она не работала. – Значит – не умеешь пользоваться, – уголки его рта язвительно скривились. Как только Якоб вернулся, он выхватил из его рук белую коробочку. Генрих достал из кармана нож и парой лёгких движений вскрыл аптечку. Внутри оказалось десять ампул, из которых торчали иглы. – Вот, пожалуйста, ацетилсалициловая кислота, она же аспирин, – он достал ампулу с мутным раствором. – Что-то у них скудный набор стал в аптечках, раньше мне больше нравилось. За то, блять, два наркотика всунули для "стимуляции". Совсем, твари, людей не жалеют. Закончив с руганью, доктор отложил аптечку и взглянул на Мишель. Он потрогал ее лоб, измерил пульс. – Ничего, ещё пожить должна. Если будут жалобы – обращайся. У меня правда из лекарств только отвары и опиум, но чем смогу – помогу. Как зовут, кстати? – врач протянул ей сухую, мозолистую руку. – Мишель, – она протянула в ответ свою. – Генрих, но обычно ко мне обращаться на "мне плохо стало". Он поднялся, подхватив варварски раскрытую аптечку. – Как только очухаешься, надо будет придумать тебе работу. Врач вышел, стукнув дверью. – Да, – вздохнул Якоб. – Тебе не дадут много времени. Здесь ест только тот, кто работает, а ты себя ещё не проявила, чтоб тратить на тебя ресурсы. – Как жестоко, – дознавательница легко улыбнулась. – Ничего, я возьму себя в руки. – Я принесу тебе что-нибудь поесть. Пилот вышел, а она следила за ним в окно. Наверное, это он и имел ввиду под фразой: "Не знаю, понравиться ли тебе на Экане." Но теперь выбора не оставалось – придется жить по правилам этих людей, иначе грозит смерть. Дознавательница прижала к груди колени, задумавшись о том, какие ещё традиции ей откроются. Не то, чтоб ей особо хотелось знать о них, особенно если это окажутся отвратительные вещи, но лучше быть готовой. Человек в чрезвычайной ситуации способен на ужасное ради выживания, а жить здесь – одна сплошная чрезвычайная ситуация. Насколько же надо желать просто жить, чтоб согласиться на существование в обществе чуть прогрессивнее первобытного на изолированной и холодной планете? Мишель понимала, что ответ есть где-то в глубине, ведь она именно та, кто до безумия хочет жить – особенно остро проявлялось это чувство после ритуала, – но ответ так и не приходил. Якоб вернулся с деревянной миской. Дознавательница жадно выпила пресный бульон, долго пережевывая листья и редкие кусочки плодов, плававшие в нем. Насыщения она почти не чувствовала, но все равно была благодарна пилоту за этот жест заботы. Якоба все больше одолевала усталость. Он клевал носом, устроившись у печки. – Может, освободить тебе место? – мягко спросила Мишель, готовясь покинуть лежанку. – Тебе нужнее. – Ты не спал двое суток. Она вылезла из-под покрывал, и пилоту не осталось ничего, кроме как принять предложение. Он уснул очень быстро, кажется, что не прошло даже минуты. Дознавательница собралась с силами, надела пальто и выскользнула на улицу. Мороз тут же стал кусать за руки и лицо. В опускающихся сумерках она направилась к кораблю, скрипя ботинками по снегу. Ей явно стоило взять что-то из одежды, которую предоставила Симона. Мишель с трудом открыла люк, потратив на него чуть ли не половину имевшихся сил. Но много пройти после этого ей не позволили. Кожи на шее коснулось острое лезвие, а саму ее прижала сильная рука. " Да твою ж мать, – мелькнуло в голове. – Только чтоб меня прирезали не хватает." И все же, раз дознавательнице дали время на размышление, значит, целенаправленно убить пока не собирались. – Зачем ты пробралась на корабль? – зазвинел над ухом голос. – Хочешь украсть его? Или испортить? – Ни в коем случае, – медленно и максимально спокойно ответила Мишель. – Я пришла за одеждой и провиантом, которые остались на борту. Рука соскользнула с тела дознавательницы, а нож отстранился от шеи. – Якоб знает? – Он спит, я решила его не тревожить. Мишель медленно развернулась, чтоб рассмотреть нападавшую. Широкоплечая девушка с пронзительными, голубыми, как лёд, глазами стояла перед ней, все ещё сжимая в руке нож. Черные волнистые волосы, в которых запуталась пара не успевших растаять снежинок, обрамляли вытянутое бледное лицо. Она нахмурила тонкие черные брови, осматривая дознавательницу с ног до головы. – Я пойду с тобой. – Хорошо. Могу узнать твое имя? – Мишель мягко улыбнулась в попытке вызвать больше доверия у собеседницы. – Лаура, подмастерье кузнеца, – она вытянула могучую руку. – Мишель, пока тунеядка, – дознавательница сжала ее ладонь. – Туне... кто? – Бездельница, просто бездельница. Мишель покачала головой и медленно пошла в грузовой отсек. Лаура угрюмо топала за ней, сложив руки на груди. В ящике с продовольствием осталось совсем немного, только две банки консервов и пачка крекеров. Все же лучше, чем только бульон. Дознавательница раскрыла пачку, взяла одно печенье и протянула пачку Лауре: – Будешь? Подмастерье внимательно и испуганно осмотрела пачку, недоверчиво глядя то на еду, то на предлагавшую ее. – Не бойся, не отравишься. Она послушалась и робко взяла одну штуку. – Из чего оно? – поинтересовалась Лаура, надкусив крекер и тщательно его пережевав. – Мука, вода, масло, соль, – ответила Мишель очень надеясь, что она знает все эти слова, и облегчённо выдохнула после кивка. Закончив с перекусом, дознавательница принялась за одежду. Она вытряхнула весь мешок, разглядывая заботливо положенные Симоной вещи. – Что это? – спросила подмастерье, ткнув пальцем в платье. – Можешь примерить, если интересно, – ответила Мишель, складывая отдельно теплые свитера и брюки. – Это ритуальное? У нас шаманка похожее носит. – Нет-нет, – улыбнулась дознавательница. – Просто одежда. Платье называется – Странное. Ещё и тонкое. Зачем такие вещи? – Не везде такой мороз, как здесь, – Мишель тяжело вздохнула, сунув за пазуху свёрток из одежды и замотанных в нее консервов. Она решительно направилась к комнате управления. Лаура все так же недоверчиво следовала за ней. Как можно менее заметно дознавательница забрала с кресла второго пилота перочинный нож, но это не скрылось от зорких глаз подмастерья. Последовал весьма очевидный вопрос: – Что это? – Это чтоб мою еду открывать, – она показала насадку от штопора в доказательство. Лаура, кажется, уже перестала удивляться странным вещам в арсенале дознавательницы. – Что ты умеешь делать? – резко спросила она. Мишель понадобилось несколько секунд чтоб понять что именно подмастерье хотела услышать. – Заставлять людей говорить то, что я хочу услышать. Ее ледяные глаза округлились. – Колдунья? – В наших краях это зовётся дознавательством, и делаю я это не прибегая к магии. – Не думаю, что здесь это может пригодиться, – Лаура положила руки на спинку кресла. – Руки сильные? – Никак нет. – Тогда ты бесполезна, – легко ответила подмастерье. Звучало это не столько как оскорбление, скорее как констатация факта. – Все забрала? Тогда пойдем. На этот раз уже Мишель плелась за ней. Вся ситуация явно не была воодушевляющей. Дознавательница тихо скользнула в лачугу. Якоб все ещё спал, тихо посапывая и напоминая собой огромный сугроб посреди комнаты. Печь ещё хранила тепло, и Мишель прижалась к ней спиной. Действительно чудесное чувство, особенно после ночного мороза. Дознавательница медленно сползла на пол, прикрыв глаза. Утро началось с грохота на улице. Мишель моментально прильнула к окну. По заснеженной улице с огромным барабаном шагала шаманка, а вместе с ней две женщины с факелами. Звучал скрипучий старческий голос в аккомпанементе двух молодых:

Весна-Вёсенька придет, Урожай нам принесет И прогонит Стужу прочь, Весна-Вёсна – Лета дочь.

Обряд вызвал у дознавательницы лёгкую улыбку, но она понимала, что весна на Экане явно отличается от весны на Арку. Мишель обернулась, ожидая увидеть Якоба, но его в доме уже не было. Тогда она снова вернулась к окну, но никого уже не заметила. За то послышался стук в дверь, которая после отворилась и впустила в помещение шаманку. Ее морщинистое, обвисшее лицо тут же повернулось к дознавательнице. – Пора определить твое предназначение. "Как высокомерно и поэтично," – подумала она, но смолчала и, кивнув и одевшись, вышла. На улице было все так же холодно, несмотря на объявление о весне. Старуха и две крепкие женщины вели Мишель к Дому сборов, как назвали это они, на деле представлявшим собой ту же лачугу, только большую и с черепом животного над дверью. На полу здания уже заседали старейшины, и им не хватало только шманки. Одно лицо дознавательнице уже оказалось знакомо – одним из старейшин был Генрих, явно недовольный этим положением. Посередине сидела шаманка, положив перед собой барабан, а справа от нее – коренастая короткостриженная женщина, державшая в руке костыль. Мишель склонила голову, понятия не имея, как вести себя. Речь начала шаманка, все в той же пафосной манере: – Совет старейшин собрался, чтобы обозначить твое место, дитя. Сядь. Она послушно опустилась на застланный соломой пол, ещё раз окинув взглядом собравшихся. Из всех действительно старой можно было назвать только шаманку, что явно говорило о выживаемости здесь. – Я, жрица Мануэль, кузнец Матильда и врачеватель Генрих, – на этих словах доктор скривился. Его то ли не устраивало подобное обращение, то ли в распределении он не участвовал, – распределяем тебя в повара, ведь иная работа тебе не по силам. – Благодарю. Мишель мельком посмотрела на Матильду. Знакомые ледяные глаза, широкие плечи. Теперь понятно, как здесь становятся подмастерьями. – Когда я могу приступить к своей работе? – Прямо сейчас, – раздался голос за спиной. В Дом сборов вполз мужчина без ног. Руками в теплых варежках он передвигал свое тело, при том весьма стремительно приближаясь. – Котлы видишь? Дознавательница кивнула, поднимаясь. – Набери в них снега и растопи. Повар пополз к концу комнаты, где как раз и были все принадлежности. Старейшины встали и покинули Дом сборов. Мишель справилась с первым поручением весьма резво. Она взяла кривое железное ведро и заполнила котлы. К ножам повар помощницу не подпустил. – Не хватало, чтоб ты порезалась и всех заразила. Пришлось сидеть и смотреть, как безногий ловко стругал мясистые листья и закидывал в два кипящих котла. А вот бросить крупу позволили уже дознавательнице. Кипящая вода брызнула на голые руки, заставив вскрикнуть. – Кто ж так делает! – ругнулся повар. – Иди, в снег засунь. В голове у Мишель снова прозвучали вчерашние слова Лауры. Она действительно здесь бесполезна. Вероятнее всего, она никогда не станет полноценным членом этого общества, даже если приложит все усилия. К полудню суп был сготовлен. Усталые люди толпились у котлов, пока дознавательница наливала им полные миски под презрительными взглядами. Ей же считай ничего не досталось – только маленькая миска, в которой практически только вода и была. При этом в котле ещё осталась еда, но повар запретил к ней прикасаться. Видите ли, не заслужила. Мишель угрюмо стучала ложкой по дну миски, пережевывая листья. На глаза накатывались слезы. Все расселись в центре помещения, собираясь в небольшие группки. По одиночке сидели только Якоб и Генрих. Дознавательница тоже осталась в стороне, сидела близко к котлам. После трапезы, когда все разошлись, пришлось готовить снова. На этот раз принесли птичью тушку и десяток яиц. Таких птиц дознавательница ещё не видела, а тем более не общипывала. Это было что-то на подобии курицы, только куда больше, без хвоста, гребня и с абсолютно черными лапами. А ещё у этой птички, названной пасгал, имелось ужасно много пуха, от которого приходилось избавляться. После всех процедур от туши осталось меньше половины изначального размера. Свежевать пасгала Мишель не позволили, она и не горела желанием. Все равно ей вряд-ли достанется хоть кусок мяса со всеми их обычаями. Да и дело это было грязным, а повар отлично справлялся без ее помощи. Птицу сварили вместе с яйцами и добавили в уже готовый суп, в который подлили ещё воды и подсыпали листьев. И снова за трапезой дознавательницу обделили. Как она и предполагала, в миске не оказалось даже пары волокон мяса, только несколько кусочков яичного белка. Мишель медленно поглощала суп, не получая ни удовольствия, ни насыщения. После ужина повар отпустил ее. Дознавательница вышла на свежий воздух и долго не хотела возвращаться в лачугу, хотя яростный мороз забирался под одежду. Звезда медленно закатывалась за горизонт. Длинные тени падали на снег, будто протягивая темные руки, чтоб схватить, забрать хоть кого-то с собой. Облака сгустились плотной тучей над посёлком. Только погас последний луч, с неба посыпались снежинки. Они крупными хлопьями вертелись в воздухе, да так, что силуэты домов и деревьев стали еле различимы. Мишель не выдержала и зашла домой. – Почему ты так долго? – спросил Якоб, стоя у печки. Она ничего не ответила. Он развернулся и сунул ей в руки миску, наполовину полную и с парой кусочков мяса. Руки дознавательницы дрогнули, и она чуть не выронила еду. – Спасибо. Хоть аппетита у нее совсем не осталось, Мишель не могла отказать. Она медленно ела чуть теплый суп, время от времени поднимая глаза на пилота, сидевшего у печи. А он только напряжённо глядел в окно на бушующую бурю. Дознавательница отставила пустую тарелку. Она сделала несколько шагов и прижалась щекой к груди Якоба. Во всем этом холодном мире только он заботился о Мишель, и она была готова сделать все, лишь бы он любил ее до последнего дня. Только знать, что Якоб не отвернется, будет ждать после дня неблагодарной работы – все, чего желала дознавательница. Пилот прижал ее крепкой рукой за плечи. Она, кажется, ещё сильнее вжалась в его грудь, скользнув рукой на плечо. Якоб уткнулся носом в светлые, мокрые кудри. Буря за окном разразилась с новой силой. Ветер завывал, желая сдуть все на своем пути. Он, как голодный волк, царапал стены и стекла чтоб ворваться и разодрать спрятавшуюся добычу. Мишель отстранилась. Мысли путались, а сердце затрепетали меж ребер. Пилот протянул руку и осторожно коснулся ее бледного лица. Дознавательница знала, что непременно сейчас совершит ошибку, но не хотела себя останавливать. Мишель приблизилась к его лицу и впилась губами в его губы, голодно и обречённо. Все равно уже ничего не имело смысла. Холодные руки Якоба скользнули ей под свитер. Дознавательница вздрогнула, но не стала ему мешать. – Люби меня, – шепнула она. Пилот, полностью повинуясь просьбе, опрокинул Мишель на шерстяные покрывала. Его руки совсем беспрепятственно скользили по ее телу, а губы снова и снова прикасались к горячей коже. Ветер на момент утих, чтобы с новыми силами ударить. Дознавательнице показалось, что лачуга шатнулась под его напором, но даже не испугалась. Пускай будет так, как будет. Мишель не могла не отметить, что Якоб был достаточно аккуратен. Она чуть сдавленно вздыхала, с нетерпением ожидая конца. Он скоро настал. Пилот лег рядом, прижавшись к ней и обхватив руками тело. Дознавательница скользнула пальцами в русые волосы, опустив глаза. На теле Якоба в разных местах появились маленькие синяки. Не было похоже, чтоб их оставили удары – слишком уж далеко они были друг от друга и размером не больше ногтя на мизинце. От мелких фиолетовых пятнышек тянулись темные капилляры. Мишель знала: он скоро умрет. Хоть и непонятно, откуда появилась такая уверенность. Пилот скоро уснул. Дознавательница выскользнула из крепких объятий, укрыла его, и, накинув пальто, вышла на улицу. Метель утихла, и ничего не напоминало о недавней буре. Холода Мишель почти не чувствовала, только снег кусал босые ступни. За здоровье она тоже не особо волновалась: очистить мысли сейчас казалось важнее. Но вдоволь пораскинуть мозгами ей не позволили. – Это что такое? – пробурчал сзади голос Генриха. – Оденься, мигом! – Что вам, доктор, даже не интересно полюбоваться молодой, свежей девушкой? Сразу прикрыться гоните, – рассмеялась дознавательница, поворачиваясь. – Моя дорогая, меня давно не тянет на двадцатилетних девочек. Я тебе в отцы гожусь. Иди, кому говорю! Цистит заработаешь, а лечить его мне. Она все же послушалась и уже полностью одетая снова выскочила на мороз. Врач все ещё стоял там, вглядываясь в ночную темноту. – Не спиться? Могу отвар дать. – Нет, спасибо, – ответила Мишель, поравнявшись с ним. – Не голодная? А то знаю я этих извергов, – доктор скривился, окинув взглядом дома. – Нет-нет, спасибо за заботу. Он махнул рукой, нахмурив брови. – Как у тебя дела обстоят с химией и биологией? Я мог бы отбить тебя к себе в помощники, потому что на кухне тебе делать явно нечего. – В школе высший балл был, а ещё временами посещала свободные лекции. Только много ли толку? Мои дни сочтены. – Даже не смей так думать, – крысиные глазки Генриха сверкнули. – Проживёшь ещё полгода, не меньше. А вот у Якоба да... – Почему? Он куда крепче. Доктор в ответ рассмеялся, несмотря на серьезную тему. Он посмотрел на обескураженную дознавательницу. – Пойдем ко мне, там приятнее вести беседу. Обитель врача находилась в обвитом лозой корабле. Это было что-то из совсем старых моделей, потому что Мишель ещё никогда не видела ничего подобного. Хотя, может, так сыграла обстановка внутри. В комнате управления все было заставлено ящиками и шкафами, пахло сухими травами и спиртом. Кресло пилота было откинуто, видимо, представляв собой кровать. Справа в углу лежала пара циновок, видимо, для пациентов. Генрих пригласил дознавательницу сесть на место второго пилота. Потом он пропал минут на десять и, вернувшись, сунул ей в руки железную кружку с теплым напитком, а сам сел на откинутое кресло. – Прозвучит удивительно, но мы с тобой куда выносливее коренных жителей Экана. Я тоже с Арку, если ты не знала. – Знала, – ответила Мишель, прижавшись губами к кружке. – Да и по вам видно. – Сочту за комплимент. Так вот, – он вздохнул, подготовившись к долгой речи. – Я долго думал по поводу того, считается ли мы ещё людьми. – В каком смысле? Кто ещё, если не люди. – Но можно ли ещё нас звать homo sapiens? Или уже что-то другое? – Я вас не понимаю. – Я на это и рассчитывал, – доктор снова усмехнулся, чуть наклонив к ней корпус. – Зачем людей ростят в инкубаторах? Ты правда думаешь, что так не допускают генетических мутаций? Наоборот, на них и расчет. Человек с Земли никогда не смог бы покорить вселенную. Выйти – да, прожить пять секунд в открытом космосе без скафандра– да, но высадиться на другую планету, даже если б у нее были практически те же условия, и при этом спокойно дожить там свои дни– вряд-ли. Нужны выносливые, устойчивые к ядам и радиации, крепкие морально человечки. И их вывели. Мутации продолжаются до сих пор. С каждым новым поколением люди сильнее, устойчивее. А вот с нашими эканцами другое дело, – он сцепил руки. – Большинство – потомки прибывших в экспедицию триста лет назад людей. Ну, есть ещё примеси из беглецов. Да, для какой-либо эволюции – ничтожное время, но дело в том, что пока они не развивались, наука шла вперёд и создавала все более совершенных мутантов. И вот, я повторю свой вопрос: можно ли ещё нас звать homo sapiens? Дознавательница сжала кружку, пытаясь переварить полученную информацию. – Почему триста лет назад здесь остались люди? – она подняла серые глаза на Генриха. – Если здесь ужасные условия и нет ничего ценного. – Корабль был неисправен, и их просто напросто оставили на Экане. Видите ли, забирать – экономически не выгодно. Пришлось крутиться. Металл с корабля переплавили, домики сделали, что-то из зверья как могли приручили, и исследовательская станция "Южная" превратилась в поселок Южный. Мишель вздохнула, стараясь уместить в голове все только что услышанное. Она чуть отпила отвара, приятно растекшегося по телу. Он сильно пах сухой травой и чем-то сладким, но во вкусе почти ничего из этого не оставалось. – Все очень странно, но я, кажется, поняла вашу мысль. – Я рад. Три беглеца до тебя не сообразили. А теперь иди домой, тебе нужно выспаться. Завтра я снова поговорю со старейшинами, а то эти упрямые дамочки ни в какую не верят, что человек, по их мнению без рук, может приносить пользу. Мне тоже не верили, пока я шаманке пневмонию не вылечил. – Как? Неужели у вас есть антибиотики? – Конечно, – доктор гордо улыбнулся. – Я тоже своего рода Александр Флеминг. Правда пенициллин у меня очень грязный, и я даже не уверен, что я добываю его из тех же грибов. Но выбора у меня не особо. Я сам тогда захворал, а в излечение барабаном я не верю, так что пришлось варить свое. В любом случае – помогает. Ну, иди. Спокойной ночи. Мишель улыбнулась и вышла. Трудно было признать, что первое впечатление оказалось обманчивым, но, все же, куда приятнее разглядеть в человеке нового союзника. Тем более, что ей подвернулось куда более приятное дело. А небо слегка тронулось заревом, подгоняя дознавательницу в постель. Она быстро заскочила в дом и залезла под шерстяные покрывала.