Железный престол

Мишель устало опустилась в кресло. Она посмотрела на темнеющее небо сквозь иллюминатор и прикрыла глаза. – Тяжело сегодня что-то, – вздохнул Генрих. – Уже и не вспомню, когда последний раз был такой наплыв. Он оперся руками на панель, давно уже утратившую трудоспособность, и напряжённо уставился на вход в комнату управления, ожидая новых пациентов. – Я рад, что ты есть у меня в арсенале, – доктор мягко, по-отцовски улыбнулся, глядя на Мишель. – У тебя чудесно выходит. Может, надо было на врача идти, а не на дознавателя? – Может, – пожала плечами Мишель. – Да, будь я доктором, то не оказалась бы здесь. – А это не факт, – усмехнулся Генрих. – Я вот думал, что учёных политические интрижки не трогают, а оказался здесь. – Я так понимаю, сейчас будет долгая история? – Не угадала. Я слишком голоден, чтоб использовать остатки сил на болтовню. А вот после вполне, вполне... Лицо доктора болезненно скривилось: послышались тяжёлые шаги по металлическому полу. В проёме появилась широкоплечая фигура Лауры, стремительно приближавшаяся к медикам. Она молча села на разложенное кресло спиной к дознавательнице и вытянула вперёд опухшую руку. – Снова вывих, – вздохнул врач. – Вправишь? – спросил он, глядя на Мишель. Подмастерье встревоженно обернулась на медленно поднимавшуюся помощницу доктора. Дознавательница крепко схватилась за предплечье одной рукой, а второй взяла за кисть. – Расслабся, – устало попросила она. Лаура не спешила слушаться. Она посмотрела на Генриха так, будто он только что предал ее. Доктор остался безразличен. Видимо, сильная усталость убивала в нем всякую эмпатию. Мишель поглаживала руку подмастерья в надежде хоть так расслабить напряжённые мышцы. Лаура же долго не сдавалась в своем бессмысленном упрямстве, но в конце концов повиновалась. Небольшое усилие, и кости со щелчком встали на место. – У меня порой появляется дикое желание врезать твоей матери за ее к тебе отношение. Будь мы в цивилизованном обществе, то там я б потребовал лишения родительских прав, но здесь только так. – Я вас не понимаю. Она пытается вырастить из меня полноценного кузнеца, – холодные глаза подматерья гневно блеснули. – А за ваши слова она б сломала вам руку. – Я в этом не сомневаюсь. Но Матильде стоит перестать упрямиться и принять тот факт, что у тебя слабые суставы, и я тут не при чем, это ее генетика. Лаура молча поднялась и вышла. – Так и не подумаешь, что она моя дочь, правда? – Генрих скрестил руки на груди, повернувшись к Мишель. – Как так вышло будет входить в долгую историю? – Нет, это можно сказать кратко. Меня заставили. Не буду говорить, что я долго сопротивлялся, потому что руки мне нужны целые, – он медленно направился к выходу. – Можете больше рассказать об производстве "достойных" людей? – поинтересовалась дознавательница, поровнявшись с ним. – А вот это предпочту всунуть в долгую историю. За ужином Мишель взяла свою порцию, значительно увеличившуюся, и порцию Якоба, наоборот, уменьшившуюся. После того, как заболевание стало прогрессировать и забирать его силы, рационализм эканцев не прошел мимо. Дознавательница шустро зашла в лачугу с двумя мисками, переложив из своей часть еды. Хворост трещал в печи, но пилота дома не было. Несмотря на все уговоры, он ещё пытался сохранять трудоспособность, что выходило неуспешно. Дверь распахнулась. Якоб вошёл медленно, шатаясь на каждом шагу и удерживая на плече стопку дров. Хотя дерева в руках он нес смехотворно мало по сравнению с мощной комплекцией, это давалось огромным трудом. Мишель поспешно забрала дрова и бросила у печи. Тяжело дыша, пилот закрыл дверь и рухнул на циновку. Дознавательница тут же сунула в его руки подостывший бульон. – Зачем ты это делаешь? – прохрипел он, глядя на содержимое миски. – Тебе нужно много сил, а я скоро не буду нуждаться ни в чем. – Вот когда перестанешь, тогда и я не буду тебе подкладывать. Ешь. Якоб опустил голову, чуть не макнув в суп волосы, и принялся есть, хоть и с малым аппетитом. Мишель за месяц привыкла к скудной пище, и убогое блюдо уже не вызывало отвращения, а порой даже казалось аппетитным. Быстро покончив с едой, она подняла глаза на пилота. Он медленно двигал трясущимися руками с парой гематом. Закончив, Якоб отдал миску и прижался щекой к плечу дознавательницы. Она зарыла пальцы в русые волосы. Уголки губ слегка дрогнули. Мишель отвела взгляд. Он быстро уснул, все ещё не отпуская дознавательницу. Она осторожно уложила его на циновку и вернула миски в Дом сборов. Несмотря на объявленную весну, особо ничего не изменилось. Порой могла появиться проталина, на которую тут же выводили пастись скот: серых, пушистых и клыкастых гиповисов и огромных шерстистых сарлоков. Издалека эти травоядные напоминали группки овец и яков, но при ближайшем рассмотрении внушали страх размером, а гиповисы ещё и причудливыми бивнями. В отличие от людей, животные не чувствовали себя столь неуютно в холоде. Исключение составляли разве что стриженные особи, чья шерсть шла на благо поселка. Мишель с холода заскочила в "госпиталь". Непонятно, как Генрих умудрялся отоплять эту громадину, но здесь всегда было не хуже, чем в доме с трещащими дровами. Она застала доктора задремавшим в кресле. Дознавательница села напротив, вглядываясь в спокойное, покрытое морщинами, как кора трещинами, лицо. – Подкрадываться к спящему как минимум неприлично, – сонно пробормотал врач, ещё не открывая глаз. – Простите, только хотела разбудить. – Завари чая, и я буду покорно отвечать на все твои вопросы. Мишель поднялась, приготовила напиток из сухих листьев и подала ему, нетерпеливо зажав в руках свою чашку и ожидая слов доктора. – Так вот, – наконец начал Генрих, подняв темные веки, – когда-то я был вполне успешным молодым химиком. Можно даже сказать, что совершил революцию в науке! Золотое время ... – он прижался тонкими, еле заметными губами к металлической кружке. – Я надеюсь, тебе на занятиях рассказывали про унуненний? Я открыл. – Впервые слышу. Лицо врача вытянулось, а брови взлетели вверх. – Кошмар, эти сволочи ещё и умолчали о существовании такого элемента. Может, назвали по-другому? 119 номер, под францием, нет? Сволочи, – его и так сутулые плечи опустились ещё ниже. – В общем... Я работал в ГХЛА младшим научным сотрудником. Мне тогда... сколько ж мне было? Двадцать с чем-то, не помню. Со своим начальником мы пытались добыть 119 элемент. Под его руководством ничего не получалось, и тогда я в тайне стал проводить свои эксперименты. Как видишь – вышло. Меня стали прессовать, требовали передать все заслуги начальству. Хер им! – Генрих скривился и отпил отвара. – Записи у меня были бумажные, и я все сжег к чертовой матери. За это меня депортировали с Арку. Поддержка юных умов, да-да, конечно! Собственно, конец всей сказочки. Теперь, как видишь, гнию здесь. Борюсь с шаманством, пытаюсь посвятить этих австралопитеков и питекантропов в науку, а у них, видите ли, богиня Стужа людей в тот мир забирает... У меня нервы сдают, когда они отказываются от лекарств, которые помогут с вероятностью восемьдесят процентов, а выбирают помолиться и пожечь травки, – доктор вздохнул, бегая глазами по полу. – Что я ещё не сказал? А, про "достойных", – он скривился, будто под нос ему сунули ватку с нашатырем. – В местную элиту я попал после успешного лечения Мануэль. У меня у самого тогда состояние было весьма так себе, пришлось рискнуть и собрать с залежавшегося хлеба плесень. Я надеюсь, что тебе в жизни не придется пробовать эту мерзость, тем более, что побочки – рвота и диарея. Хотя, когда жить хочешь, то и на это согласишься. Согласилась и шаманка. Меня, правда, еле к ней допустили, и я еле заставил ее принять лекарство, но все же вышло. Вот так и стал я "достойным". Потом она резко решила в прямом смысле размножить мой талант. Ситуацией я был весьма недоволен, но когда с одной стороны Матильда, которая сломает все что угодно за неповиновение законам, а с другой – Мануэль, которая решила, что если я откажусь, то Экан захватит чума. Понятия не имею, с чего она так решила, но что сделаешь. Лауру мне воспитывать почти не дали, так что научных знаний ей не перепало, а виноват, конечно, я, – Генрих откинулся на спинку, устало прикрыв глаза. – Я устал от этих дикарей и их суеверий. Очень надеюсь, что ты по их стопам не пойдешь. – Никогда в жизни, – ответила Мишель. – Но мне всё-таки жаль этих людей. Не по доброй воле они превратились в это. – Ты узнала все, что хотела? – Да. Спасибо. Отдыхайте. Она медленно встала с кресла, бросив последний взгляд на быстро задремавшего врача и вернулась домой. Сон не шел. Дознавательница с головой накрылась шерстяным одеялом, лёжа у печки, но, несмотря на комфорт, не смогла отдохнуть. Ближе к рассвету она бросила попытку уснуть и встала. Мишель подошла к Якобу, тронула его, чтоб удостовериться в том, что пилот ещё жив. Оказалось, что он ещё и бодрствует. Якоб медленно раскрыл тяжёлые веки и обратил измученные глаза на дознавательницу. Она несколько мгновений бессмысленно глядела на него, пока не пришло осознание: ему осталось совсем немного. Мишель взяла его руку и сжала. Пилот слабо улыбнулся, и глаза его уставились прямо, в потолок. Губы чуть дрожали, будто он молился напоследок, а потом застыли, выпустив последний вдох. Дознавательница опустила его руку и пальцами прикрыла веки. И не было печали, только пустота где-то за грудиной. Мишель сидела так ещё несколько минут, бессмысленно оглядывая покинутое жизнью тело, а потом поднялась на ослабшие ноги и поплелась к госпиталю. Генрих уже не спал, суетливо подготавливал препараты на сегодняшний день. – Якоб умер, – сдавленно сказала дознавательница, сделав шаг в комнату управления. Доктор замер, а затем медленно повернулся. Что-то на мгновение блеснуло в крысиных глазках, но после лицо стало спокойным и холодным. – Давно? – Только что. Он молча развернулся и оперся на панель. Чуть погодя раздался сдавленный вздох. – Иди сегодня отдохни. Потом ещё на Ночь скорби идти придется. – Что я должна буду делать? – Сидеть над телом ночь. Иди, я сообщу остальным. Мишель замялась у выхода, а потом робко спросила: – Могу я остаться здесь? Врач посмотрел на нее с непониманием, но потом сообразил и кивнул. Он вышел, а она залезла на разложенное кресло и свернулась в клубок. Дознавательница даже не надеялась заснуть, только бессмысленно глядела в одну точку. Только стоило смежить веки, как перед глазами появлялось спокойное мертвое лицо. Генрих вернулся почти бесшумно. Он укрыл помощницу шерстяным покрывалом, а она невольно жмурилась, когда он подходил, дабы не выдать себя. Временами приходили люди, и тогда приходилось долго лежать с закрытыми глазами. Наконец, Мишель смогла погрузиться в тревожный сон. – Вставай, – доктор дёрнул ее за плечо, согнувшись над креслом. Дознавательница раскрыла веки, пару секунд пребывая в сладком неведении о происходящем, сменившимся мимолётным ужасом. Она встала. Ноги держали некрепко. Генрих взял фонарь и, придерживая ее за плечи, повел по заметенным улицам поселка. В месте, которое звалось площадью, стоял каменный постамент. Что лежало на нем было скрыто спиной шаманки, но видеть это не нужно было, чтоб знать. Закончив со своей молитвой, а может погребальной песней – разбираться не хотелось совершенно – она отошла, уступив место на маленькой скамейке Мишель. Бездыханное тело Якоба открылось на всеобщее обозрение. Его лицо даже казалось живым в отблесках фонаря, но при ближайшем рассмотрении застывшая снежная пудра не оставляла сомнений – кожа замёрзла, сердце застыло, грудь больше не поднималась. Нет больше такого человека, осталась только оболочка, и той тоже скоро не станет. – Садись, – шепнул доктор, легонько подтолкнув дознавательницу. Она, шатнувшись, устроилась на скамейке, бессмысленно глядя на труп. Снег падал мелкими крупинками, образуя маленькие горки по бокам постамента и на груди мертвого. Иней покрыл ресницы, будто желая поплотнее их заклеить. Генрих стоял рядом, провожая взглядом Мануэль. Если б не ее отдаляющиеся шаги, то все б совсем затихло, замерло и замёрзло. Доктор сощурился, поглядывая то на Мишель, то на дорогу, по которой ушла шаманка, и наконец набрался смелости для пары слов. Он поставил на край постамента фонарь и нагнулся к помощнице: – Ты разрешишь мне побогохульствовать? Она обратила на врача бессмысленный взгляд, тут же кивнула, хоть и не поняла, в чем заключалась просьба. – Я хочу взять образец заражённых клеток, – пояснил Генрих, медленно вынимая из-под пальто скальпель и плоский контейнер. – Раньше не выпадало такой возможности, а я сгораю от любопытства. Мишель наблюдала за тем, как он раскладывал инструменты и, дрожа и оглядываясь, поднимал белую рубашку. Все посиневшее от смерти и холода тело покрывали гематомы, на которых на несколько мгновений замерли глаза доктора. Потом он прицелился и со скрипом вонзил скальпель в подмерзшее тело. Чтобы прорезать хоть немного приходилось наваливаться чуть ли не всем телом на бедный инструмент, отделявший плоть от окоченевшей туши. Дознавательница закрыла глаза и уронила лицо в руки. Она стала растирать руками в варежках щеки, делая вид, что сильно озабочена холодом. – Не отворачивайся, мне тоже неприятно резать своих, – переводя дыхание шепнул врач. – А так ещё злодеем себя чувствую. Когда Мишель соизволила опустить руки, на животе мертвеца отсутствовала полоска кожи и мышц, теперь покоившаяся в контейнере. Генрих достал из кармана кусок ваты и запихал в образовавшееся отверстие, а потом опустил рубашку. Будто и не было той страшной операции. Доктор тихо спрятал инструменты и стал разминать ноги. Дознавательница снова задремала. Перед рассветом ее толкнул врач. К площади шла толпа, возглавляемая шаманкой. За ней шли три человека с носилками, а по бокам колонны выросли, подобно рогам, огромные ветки. Тело Якоба погрузили на носилки, а Мишель заставили стать впереди и нести. Хорошо, что рядом стояла Лаура, а ее крепкие руки не подводили, в отличие от слабых мышц дознавательницы. Люди затянули песню: Забрала Стужа мужа, Украла его душу, Ой-ёй забрала, Ой-ёй украла. Оставила нас в горе, И из родного дома Вырвала кормилица, Вырвала любимица. А мы Стужу выгоним, А мы живых выкормим, Ой-ёй выгоним, Ой-ёй выкормим. Лети, зло, из дома И да в чисто поле, Не трожь дочерей наших, Не трожь сыновей наших. Снег хрустел под ногами, подобно тому, как хрустят кости, когда по полю битвы проходит армия. Мишель временами сгибалась, но каждый раз собиралась с силами. Руки дрожали, не то от тяжести ноши, не то от холода. Дознавательница глянула на подмастерье, несшую ношу легко и прямо, осознавая, что утратила единственную связь с коренными эканцами. Все они – совсем чужие, будто даже другой вид. Тело внесли на постамент в конце поселка. Мишель с облегчением опустила носилки. Возложили ветки, и Генрих, оставшийся абсолютно бесстрастен, поджёг их. Костер задымил, а потом разгорелся. Запах гари и жареного мяса намертво впился в одежду, кожу и волосы. Кто-то подставлял руки, лишь бы немного их согреть. Огонь взмывал в небо, радостно уплетая принесенную ему жертву. Чавкая, пламя хрустело ветками и с великим удовольствием раздирало тело покойного. Дознавательница нервно осмотрелась, стараясь не вертеть головой, но при этом – понять, когда можно уйти. В груди кольнула игла вины. Месяц назад Мишель осуждала доктора за безразличие к похоронам, а сейчас сама хотела сбежать с проводов человека, который ей доверился. На глаза навернулись слезы. Хотелось объясниться перед мертвым пилотом, что ей не все равно, что она дорожит памятью, но ничего не может сделать с усталостью и отвращением перед обычаями. Дознавательница ощутила руку, утешительно опустившуюся на плечо. Она знала – это Генрих, просто потому, что больше некому здесь выражать сочувствие, и повернулась только затем, чтоб кивнуть. На удивление, это был не он, а Лаура, на спокойном лице которой промелькнула капля жалости, быстро рассеявшаяся. Мишель поджала губы и опустила голову. Огонь трещал все так же беспощадно. Костер драл лапами кости трупа. Наверное, он уже добрался до того маленького комка ваты и моментально слизнул его, забравшись в живот Якоба. Увидеть это не представлялось возможным, потому что почерневшие ветки навалились на тело, а само оно обуглилось. Дознавательница закрыла глаза, но это не спасало от происходящего. Треск резал уши, а запах впивался в тело, особенно в ноздри. Наконец началось движение. Шаманка медленно развернулась и поплелась к себе. Понемногу стали уходить другие. Мишель пришлось ждать, пока не уйдут стоявшие сзади, потому что она была чуть ли не прижата к пылающему постаменту толпой. Первым делом дознавательница поспешила к дому, но остановилась у входа. Ей совсем не хотелось возвращаться в пропахшую смертью лачугу. Мишель резко развернулась и направилась уже к госпиталю. Генрих дремал в кресле, но моментально открыл глаза, когда она вошла. – Что-то случилось? Дознавательница молчала в ответ, напряжённо глядя на контейнер на панели управления. Доктор тоже перевел на него взгляд и чуть скривился. – Ты считаешь это аморальным и оно не даёт тебе покоя? – предположил врач. – Нет, мне все равно. Я просто ощущаю себя потеряно. Она рухнула на разложенное кресло, сцепив руки в замок. – Я не хочу возвращаться в дом. И я не понимаю, почему я здесь. А ещё я ужасно хочу помыться. – Последнее можем устроить, вчера как раз топили баню, а остальное – экзестенциальный кризис. Тут я мало чем помогу. Он тяжело поднялся, опершись руками о подлокотники. Генрих чуть приблизился к ней, и Мишель ощутила горелый запах, непривычный, видимо, только ей. Доктор подошёл к панели, открыл контейнер и дотронулся до куска плоти обратной стороной скальпеля. – Замёрзшее ещё. – Что вы хотите сделать? – Поэксперементирую. Хоть пойму, что это за чудо. Вылечить точно не смогу, не такие тут условия. – Что вы уже знаете о злой крови? – дознавательница с надеждой посмотрела на врача, желая выдавить из себя каплю полезной информации. – Я даже понятия не имею как эта дрянь называется научно, что уж там. Не говоря о том, бактерия это или вирус. – Я думаю ни то, ни другое, – ее голос звучал неожиданно уверено. – Мне кажется, в таком случае не стали бы врать о том, что заболевание генетическое. – Тогда что? Вещество? Я не знаю ни одного, которое могло дать такой эффект... Он осекся. – К чему ты клонишь? – Не может ли это быть соединением унуненния? Мое предположение чисто из названия "синдром Уну-Генриха". – Если и так, то у них совсем туго с названиями, – на его лице заиграла странная улыбка, похожая на оскал. – Я уничтожил свои исследования, но черт возьми, звучит даже логично. Как выглядело вещество, которое тебе вкалывали? – Что-то сероватое, миллилитров десять, но точно не помню. – Немного, но это точно не гной или кровь заражённого. Да и именно вколоть вирус или бактерию надо постараться. И смысла нет в таком количестве. Черт возьми, неужто не было другого способа устранить неугодных? – Вы сами говорили, что люди стали куда устойчивее. Мы редко болеем, тем более со смертельным исходом, и защищены от многих ядов. Но я тоже не понимаю, почему не отделались расстрелом. – Скрыть сложнее. Но да, дело скорее всего в устойчивости. Боги... – доктор устало прикрыл глаза и оперся на панель, потирая рукой лоб. – Очень иронично, если я создал новый яд продвигая науку. Генрих снова посмотрел на препарат, будто надеясь растопить взглядом. – Постараюсь выяснить. А ты не забивай себе этим голову. Мишель кивнула и поднялась, чтобы разобраться с одним своим желанием – помыться. Для этого пришлось зайти в дом, чтобы взять свежую одежду и полотенце. Дознавательница вошла в предбанник и разложила вещи, когда услышала плеск воды. Кто-то был внутри. Она быстро собрала вещи и приготовилась уйти, потому что эканцы запрещали ей мыться со здоровыми, хотя злая кровь никак не могла передаться. Видимо, здесь роль играла далеко не осторожность, а скорее предрассудки. Только Мишель хотела выйти, как открылась дверь в предбанник и, выпуская клубы пара, высунулась лицо Лауры. – А, это ты, – подмастерье скользнула по ней взглядом. – Можешь оставаться. Дознавательница с непониманием посмотрела на нее, но все же отошла от выхода. – Я знаю, что это не заразно. Можешь заходить, я помогу тебе, – объяснилась Лаура и закрыла дверь. Мишель замялась, но все же приняла предложение. В бане было ужасно жарко. От обилия пара дышалось с трудом, а ещё белые клубы мешали обзору, но дознавательница хорошо видела крепкую фигуру подмастерья с железным тазом в руках, который она быстро поставила на лавку. Мишель села, позволив облить себя горячей водой, а потом потерла тело куском мыла. – Это так проявляется злая кровь? – Лаура ткнула пальцем в маленькую гемотому на животе дознавательницы. – Да, именно она, – дознавательница тяжело вздохнула. – Можешь поливать. Подмастерье кивнула. Несмотря на тщательные умывания, запах не уходил полностью. Когда вода в тазу кончилась, Мишель отказалась от ещё одного, хоть и не была довольна результатом. – Ты ко мне сильно добрая. С чего бы?– усмехнулась дознавательница, вытираясь. – Ты помогла мне с рукой. Что-то ещё затаилось в лице Лауры, но она не произнесла этого. Возможно, просто не знала как. Мишель не собиралась разбираться, поэтому только поблагодарила ее за помощь и пошла к выходу. – Могу я потом с тобой поговорить? – тихо, почти не слышно спросила подмастерье. – Да, но позже. Лучше всего завтра. Дознавательница наконец вышла и быстро забежала в дом, чтоб попутно не замёрзнуть. В лачуге оказалось холодно, пришлось топить печь. Мишель почти сразу прижалась к начавшим греться кирпичам, глядя в окно и обдумывая происходящее.