Железный престол

Лаура все же пришла на следующий день. Как только Мишель закончила с работой в госпитале, подмастерье заглянула в лачугу. Дознавательница не знала, радоваться ли появившемуся доверию у знакомой, но решила, что друзей иметь куда приятнее, чем недругов. – О чем ты хотела поговорить? Лаура поджала губы, опускаясь на циновку. Голубые глаза пробежались по полу, потом все же поднялись на собеседницу. – Мне кажется, что ты меня поймёшь. – Узнаем, когда ты расскажешь, – мягко улыбнулась Мишель, закинув в печь стопку хвороста. – Ты считаешь меня достойным человеком? – Вполне. Если б ты ещё не приставила мне нож к горлу в нашу первую встречу и позволяла себя лечить, была б достойной в высшей степени. Подмастерье умолкла. Дознавательница заглянула ей в лицо, ощущая, что сказала что-то не то. Осознание пришло достаточно быстро: Лаура имела ввиду достойных людей как слой общества. Мишель порой забывала, что здесь такое есть. Она подсела на циновку и легко коснулась плеча подмастерья. Ее голос звучал мягко: – Ты думаешь, что не оправдала надежд других? – Почему думаю? Ледяные глаза потемнели, брови сдвинулись и задрожали. В момент ее сильная фигура сжалась, скрючилась. – Это действительно так. Я не смогла перенять умений матери. И постоянно эти вывихи... Я не создала ни одного хорошего изделия, только металл порчу. – Может это значит, что работа кузнеца тебе не подходит, но ты могла бы стать кем-то другим? – дознавательница приобняла ее за плечи и посмотрела прямо в глаза. – Почему бы тебе не попробовать заняться тем, что было бы по душе? – Я родилась в семье кузнеца и должна стать кузнецом, иначе быть не может, – отрезала подмастерье. – Я не понимаю, о чем ты говоришь. – О том, как устроен современный мир. Мишель опустила взгляд и убрала руку. Нет, что бы она не говорила, это не изменит существующую систему на Экане, а Лауру в таком случае забьют камнями, не иначе. – За каким ответом ты пришла? – вздохнула дознавательница. – Тебя не понимает твое племя, потому что ты не такая, а ты не понимаешь меня, хотя я предлагаю другой вариант. – Скажи, было бы полезней, если б меня не было? Мишель дернулась, с ужасом глядя на подмастерье. "Приехали, – подумала она. – Ну уж нет, этого я не позволю." Дознавательница совладала с выражением лица, легонько улыбнулась и вернула руку на спину Лауры. – Я ведь только расходую пищу и отвлекаю отца от работы. – Если ты родилась, значит – это для чего-то нужно, правда? Думаешь, – Мишель не знала, кто покровительствует по их религии – боги или духи, – поэтому выбрала нейтральный вариант: – высшие силы позволят явиться на свет человеку без дела? Или они будут довольны тем, что ты так распорядилась данной ими жизнью? – Тогда зачем они сделали меня бесполезной?! Она вскрикнула так, что, казалась, затряслись стены. Подмастерье вложила всю боль в голос. Тело не выдержало эмоций, и из глаз брызнули слезы. Она задрожала, всхлипывая и подбирая под себя колени. Дознавательница обняла ее, поглаживая рукой волосы. – Ты не бесполезна. Может, твое существование – урок всем остальным, что не стоит возлагать больших надежд на человека из-за того, кто его родитель? – Я не хочу быть уроком, – еле слышно ответила Лаура, уткнувшись в ее грудь. – Я хочу перестать всех разочаровывать. – То, что о тебе думают другие – это их проблемы. Ты не виновата в том, что не годна на уготованное тебе место. Больше подмастерье ничего не говорила. Она только всхлипывала, сильнее прижимаясь к Мишель, нежно гладившей ее по спине. Дознавательница смотрела в окно, про себя радуясь тому, что Лаура предпочла сразу поговорить, а потом уже действовать. Подмастерье понемногу успокаивалась и уже просто лежала в руках Мишель. – У вас, там, по-другому? – еле слышно поинтересовалась она. – Вроде. Но если делаешь не то, то тебя все равно не любят, – дознавательница грустно улыбнулась. – Люди везде одинаковые. Им куда важнее их предрассудки, чем жизнь других. – Почему так? – Не знаю. Правда, не знаю. Лаура освободилась от ее рук и нервно глянула в окно. – Спасибо. Мне пора идти. Мишель кивнула в ответ, провожая ее взглядом. Ей тоже следовало идти работать, но она позволила себе небольшую задержку. Дознавательница прижалась к печи, опалившей жаром кожу даже сквозь одежду. Она раньше не думала, что тепло может доставлять столько удовольствия, а в этом ледяном мире вернуться в нагретую лачугу становилось чуть ли не смыслом жизни. Нехотя Мишель отлипла от горячего кирпича, закуталась в пальто и пошла к нерабочему кораблю. Внутри оказалось необычайно тихо, и дознавательница пожалела, что не понежилась у печи ещё пару минут. Зайдя в комнату управления она ожидала увидеть Генриха дремавшим в кресле, но он, на удивление, бодрствовал. Доктор что-то мешал в железной посудине, гремя ложкой. Когда помощница подошла ближе, он дернулся и обернулся. – Не пугай так. – Я не собиралась. Врач покачал головой, пробубнив что-то, и вернулся к прежнему занятию. – Мне может понадобиться твоя помощь, – сказал он уже громче. – Всегда к вашим услугам. Мишель шлёпнулась на разложенное кресло, внимательно наблюдая за действиями доктора. Он, не отрываясь от дела, заговорил: – У меня не особо много серной кислоты, а я хотел бы провести с ней эксперемент. Здесь мы ее хрен добудем, так что придется делать вылет. Недалеко есть планета, зовётся Реклик. Я смог договориться с исследователями: они дают нам реагенты и топливо и не разглашают о существовании населения на Экане, а я им варю "кое-что". – Вы про наркотики? – Конечно я про наркотики! Тут же больше нечем торговать, сама понимаешь. Так что вот, балую исследователей, а в альянсе радуются такому рвению к разработке новых месторождений. Мишель нахмурилась, сцепив руки. Моралистка в ней кричала о том, что стоит отказаться, но дознавательница решила не врать себе и признать, что ей абсолютно все равно на жизни этих людей. Ей хотелось жить самой, а не препятствовать этому во имя праведности. – Ну что? Ещё есть совесть отказаться? – поинтересовался врач, остановившись и глядя на задумчивую помощницу. – Я согласна. Но проблема в том, что я не умею водить космический корабль. – Мне ж не завтра надо. Научу, – Генрих довольну улыбнулся. – Главное, что ты должна знать: любой другой корабль должен быть уничтожен. Только тебя что-то засечет, то прощайся с жизнью. Конечно, если ты не очень горишь желанием попасть в изолятор на Арку. Запомни: самое слабое место коробля – справа от входа. Там есть полость, в которую заезжает дверь. Даже если сделать небольшую пробоину, то конец герметичности, а собственно и всему экипажу. А ещё нужно будет водить достаточно осторожно, потому что на многих объектах по пути есть вышки альянса, которые следят за передвижением тел. Засекут – жди спецназ. – Поняла, – ответила Мишель, надеясь, что первый совет ей не пригодится. – Могу и я тогда попросить кое о чем? Черные брови доктора поднялись вверх, он с интересом скользнул взглядом по дознавательнице. – Можете поговорить с Лаурой? Врач скривил губы и тяжело выдохнул. Он сделал несколько шагов, громко стуча ботинками по металлическому полу, потом замер, стоя спиной к помощнице. Мишель не видела, но чувствовала, что черты его лица подрагивали, менялись, но Генрих никак не мог открыть рот и ответить. Руки невольно теребили серый халат. Он отпустил голову, согнулся. Теперь, перестав тратить силы на гордую осанку, доктор смог выдавить из себя слова: – Поздно уже строить хорошего папочку. Она не видит во мне никакого авторитета, и если кто и может убедить ее в собственном достоинстве, то это либо Матильда, либо ты. Я понимаю, почему ты волнуешься, меня самого пугают ее настроения, – он умолк, но не на долго. – Я попробую, но не факт, что это поможет. – Спасибо, – мягко ответила дознавательница. Генрих покачал головой и свалился в кресло. На него резко свалился лишний десяток лет, прижав к мебели. Из крысиных глаз сбежали искры, оставив их болезненными и безучастными. Просели плечи, и доктор сделался совсем маленьким. Мишель не могла скрыть сочувствия во взгляде. Она протянула руку и уложила ему на плечо. Врач усмехнулся, прикрыв глаза темными веками. – Сейчас,сейчас... Я приду в чувство, и пойдем учить тебя вождению, – голос Генриха звучал слабо, но постепенно возвращал прежнюю бодрость. Через некоторое время учеба действительно началась. Врач пока только знакомил дознавательницу с внутренним устройством, но она делала все, чтоб, как губка, впитать всю возможную информацию. Хотя, даже если б он говорил о квантовой физике, ей было бы столько же интересно. В условиях изоляции выбирать не приходиться. Невольно перед глазами появлялся образ Якоба, его лёгкие, четкие движения, приводившие в движение корабль. Даже удивительно, что человек с такой далёкой от технологий планеты мог так срастись с машиной. В душе появились сомнения. Вспоминая о нем, Мишель не могла поверить, что справиться с управлением. Казалось логичным, что громадный человек ведёт столь же громадный кусок железа. А ее тело точно не выдержит тяжести космического корабля. Может, мозг просто подстроился под эканцев, и теперь большой значило сильный и тяжёлый, а маленький – слабый и бесполезный. Но все же, сдаваться она не спешила. Каждый раз, когда выдавалась свободная минута, доктор обучал помощницу справляться с кораблем. Естественно, тренировки проходили на земле, чтобы не пугать лишний раз эканцев. На удивление даже для самой себя, Мишель справлялась вполне успешно. Из всей активности на Экане, обучение было самой приятной. Дознавательница каждый раз с радостью навещала Генриха в надежде, что сегодня будет как можно меньше покалеченных, а то их не будет вовсе. Сегодня она поднялась с рассветом, хотя часто позволяла себе подремать подольше, даже если жители Южного осуждали за это. День выдался достаточно теплым по здешним меркам. Снег растаял, но ледяной ветер то и дело напоминал о себе. Мишель вошла в госпиталь, но закрывать дверь не спешила. Вместо привычного запаха трав и спирта в нос ударил резкий, удушливый. Дознавательница осмотрелась, медленно пошла в комнату управления. С каждый шагом запах становился сильнее, а коридор окутывала рыжеватая дымка. Мишель ускорилась и почти вбежала в помещение. На полу без сознания валялся доктор, в из колбы на панели управления валил бурый газ. Глаза тут же заслезились, а глотку опалило. Дознавательница рванулась в самую гущу ядовитого тумана и, схватившись за воротник халата, потянула Генриха из комнаты. Она старалась приложить все силы, но быстро его вытащить не удавалась. Мишель старалась дышать как можно меньше, но не удавалось, и с каждым глубоким вдохом газ проникал в лёгкие. Она закашлялась, но все ещё тащила врача, даже не зная, жив ли он. Коридор казался вечным. Дознавательница почти ничего не видела от слез, да и открыть веки было трудно и больно. Единственным ориентиром стал холодный вечер, поддувавший в спину. Ноги еле передвигались. Всё-таки прогрессирующая болезнь давала о себе знать, особенно в неподходящие моменты. Пара шагов – и спасительный люк оказался совсем близко. Последний рывок – и Мишель вытянула Генриха наружу. Она шыроко раскрыла рот, глотая свежий воздух, и вытирая с щек слезы. От бессилия дознавательница свалилась на мерзлую землю, склонившись над доктором. Проморгавшись, она смогла рассмотреть бесчувственного врача, коснулась пальцами шеи. Пульс слабо отзывался в артерии. Дознавательница облегчённо выдохнула и осмотрелась. Как всегда, ни одной живой души на улицах поселка. И всем все равно, будет ли сейчас кто-то мертв. Они вспомнят только тогда, когда придется хоронить. Холодный ветер кусал за щеки. Он единственный несменно держал пост, наблюдая за всем и всеми. Как и следует порядочному часовому, он видел все, что происходит на службе. Сейчас ветер заботливо, как дворник, выметал из обвитого лозой корабля ядовитый газ. Рыжеватые клубы, подобно комьям сухих листьев, катились по земле. Мишель поднялась. Она снова взяла доктора за воротник и потащила в лачугу. Свежий воздух, конечно, хорошо, но добавить к отравлению обморожение совсем не хотелось. Напряжённые руки тряслись, но дознавательнице приходилось терпеть. Пусть и с остановками, но она дотащила Генриха до лачуги и уложила на циновку. Доктор не приходил в сознание, но временами поднимавшаяся грудь говорила о том, что он ещё дышит. "Как же он умудрился отравиться?" – шепнула Мишель, глядя на него. В контексте такого умнуго человека это казалось намеренным, но дознавательница просто не могла поверить в такую версию. Оставалось только ждать, когда он все же прийдёт в себя. Если, конечно, прийдёт. Мишель взяла из угла кувшин с водой и обтерла лицо, потом выпила немного ледяной жидкости. В горле ужасно першило даже после этого. Все ещё держа кувшин в руке, она обернулась на больного. Потом, опустившись на колени, набрала в ладонь воды и промыла ему глаза. Генрих дернулся и закашлялся. Дознавательница отшатнулась, внимательно наблюдая за ним. Доктор несколько раз моргнул, протер глаза, и снова заморгал часто-часто. Он поднес руку к глазу, раздвинул пальцами веки. Помутневший глаз шевелился в глазнице, беспорядочно блуждая по комнате. Мишель остолбенела, глядя в его лицо. – Что за хрень... – хрипло шепнул Генрих. – Из всего возможного, я ослеп... Лучше б уже помер. Сердце пропустило удар. Дознавательница поджала губы. Руки затряслись, и она чуть не выронила кувшин. – Мишель? Ты здесь? – его голова с пустыми глазами повернулась к ней. Она кивнула, но быстро поняла, что это действие бессмысленно, и отозвалась. – Видимо, доктор теперь у нас ты, – Генрих мягко улыбнулся. – А меня сейчас быстренько с этого света сживут. – Я им не позволю, – Мишель сжала его руку. – Вы будете жить. "Я не позволю этому случиться со мной снова. До моей смерти ни один другой дорогой мне человек не умрет," – твердила она себе. – Думаешь, я хочу? Улыбка сошла с его лица. Глаза искали помощницу, будто надеясь хоть на мгновение увидеть выражение ее лица, но доктор и так понял, что его слова ранили. – А кто вас спрашивал? – сквозь слезы усмехнулась Мишель. – Вы будете жить.