Разные грани жизни

Пельмени… Ланьчжоу снилось время, которое он провел в Дуаньчжоу… Будучи ещё ребенком, он схватил руками ароматный, дымящийся кусочек и закинул в рот, наслаждаясь сочной начинкой и нежным тонким тестом. Довольно зажмурился, схватил разом ещё несколько и выбежал из кухни. Хуа Пинтин улыбнулась и крикнул ему вслед — негодник! — Чисто для приличия ;) Она очень любила этого ребенка, как родного. Когда он впервые появился в ихнем доме, был очень тихим и замкнутым. Когда в очередной раз его посадили за стол рядом с Цзи Му, поставили перед ним тарелку свежего риса и вложили в руку палочки для еды — он расплакался. Шинян взглянула на его раскрасневшееся личико. Она подумала, что он обжёгся и поспешила проверить. Обнаружив, что ничего похожего на ожег не видно, она спросила, опускаясь ниже, чтобы встретиться с ним глазами. — У тебя что-то болит? — Она достала платок и промокнула им кончик мокрого носа. Ланьчжоу всхлипнул и потянулся ручонками в её сторону, крепко обняв за шею. Он ничего не говорил. Его трясло и он продолжать тихо плакать. Шифу и Цзы Му застыли, смотря на него и не знали, что делать. Всё же было хорошо, почему он начал плакать? Не понравилась еда? Капризничает, требуя внимания? Хуа Пинтин подхватила его на руки. Он был легче котенка, вцепился в её одежду намертво и ни в какую не хотел отпускать. Женщина поднялась вместе с ним в его комнату, села на край кровати, по-прежнему держа его в руках. Она долго сидела с ним в обнимку, гладила по спине, прижимала детское личико к своей щеке, вытирала слезы с заплаканных глаз. Молодая женщина слегка пересела назад, облокотившись о резную спинку. Маленький Ланьчжоу подумал, что она хочет встать и уйти. Он крепче обнял её за талию, почти до боли в лодошках, комкая ткань платья. Хуа Пинтин вздрогнула, встретившись с его глазами. В них отражался весь мир. Мир, который проявлял по отношению к нему безразличие всё это время. Никогда он не ел вместе с кем-то. Никогда его не кормили так хорошо и вовремя. Раньше, будучи ещё в приделах дворца, за ним присматривала одна единственная слепая и глухая служанка. Он побаивался эту женщину. Она часто была занята своими делами, забывала покормить и напоить его. Он мог пол дня просидеть один, не зная, когда ему принесут поесть, и принесут ли сегодня вообще. Вспомнит за него сегодня хоть кто-то? Хотя бы вечером? Придет зажечь свечи на высоком столе, до которого он не мог дотянуться, даже вставая на носочки, чтобы он не спал в темноте? Он не мог спать в темноте. Из лёгкой дремоты его вытягивал голод и кошмары. Как часто за него забывали… А сейчас его ласково зовут по имени. Радуют сладостями, берут на прогулку. С беспокойством заглядывают в глаза, гладя по щеке. Он смотрел на свою Шинян так, как делает это бездомный котенок, которого хотят утопить или просто бросить на улице, забыв о нем навсегда. Сжимая её руку на своей щеке, он боялся, что она разозлится, как та холодная женщина, с раздражение отпихнет его от себя и выйдет за дверь, оставив его в темной комнате одного, наедине со своими кошмарами, которые будут преследовать его казалось бы всю жизнь. Они молча сидели, не произнеся ни слова за всё это время. Обнимали друг друга так, как будто у них больше никого в этом мире нет. Сейчас есть только они. Прошло неопределенное количество времени, пока он потихоньку не начал успокаиваться. Скоро он ослабил хватку, сползая на её колени. Он заснул. Впервые за долгое время он спал спокойно. Женщина аккуратно переложила его на подушку, снимая сапожки. Поправила такие приятные мягкие непослушные детские волосы. Закутала в одеяло и тихо вышла, оставив гореть светильник на комоде, рядом с кроватью. Он проснулся довольно поздно, под самый вечер. Потер сонные глаза, огляделся вокруг. Никого. Опять никого нет… Он вздрогнул и быстро спрыгнул с кровати, потопав к выходу. Спускаясь на носочки, крадучись вышел за дверь, не допуская никакого звука, закрывая её. Он почти не дышал, ступая босыми ногами по лестнице. Неожиданно, сильная пара рук подхватила его под попу и понесла на кухню, усаживая за стол, на его привычное место. — Ох, милый, он забыл свою обувь, — с досадой сказала Хуа Пинтин, глядя на белые носочки, что приобрели серый оттенок. — Матушка, я принесу! — Цзы Му сорвался со своего места, скрывшись в мгновение Ока. Через пол минуты он уже спускался по ступенькам, держа в одной руке пару белой кожаной обуви. — Давай ногу, — опустившись на одно колено рядом с растерянным ребенком, он подцепил его ступню и ловко надел на неё сапожок, затем второй. Справившись с завязками, юноша встал на ноги и потрепал младшего брата по голове, взъерошив волосы, которые и без того находились в полном беспорядке после сна. Внимание Ланьчжоу привлек приятный запах, шедший из-за спины. В центре стола появилось овальное блюдо, от которого вились клубы горячего пара. Запах заставлял забыть обо всем на свете. Он не ел с обеда. Цзы Ган ловко орудовал палочками, очищая сочную белую мякоть от косточек. Цзы Му раскладывал по тарелкам кусочки запечённой рыбы. Ланьчжоу не сводил глаз с золотистой тонкой корочки, которая лопнула в некоторых местах. Казалось, что сейчас ломтик этой рыбы сам запрыгнет в рот, настолько хорошо она выглядела. На вкус оказалась ещё лучше, когда чужая рука поднесла мякоть к губам. Ланьчжоу не сразу сообразил, что происходит, когда ощутил то, как на языке таит приятный, пряный вкус. — Нравится, — шепотом заговорщика спросил Цзы Му, поднимая бровь. — Угу, — тот кивнул, медленно пережовывая еду. — Тогда попробуй ещё. Юноша скармливал ему кусочек за кусочком, сам того не заметив, как залюбовался этим ребенком и начал давать ему еду со своей тарелки. Тогда он так наелся, что еле-еле встал из-за стола и добрался до своей комнаты. Эти люди действительно заботились о нём. Если они что-то у него спрашивали, то делали это не из-за простого приличия. Им правда было интересно его мнение. Они волновались, когда он болел, по очереди приходили проверить его состояние. Сейчас же он нёсся на первый этаж, не стесняясь, набив щеки пельменями. Ласточкой выпорхнул на крыльцо и набросился на мужчину, сидящего на ступеньках. — Шифу! — Чуань-эр, опять стащил что-то у своей Шинян? — С деланной строгостью произносить мужчина. — А со мной поделишься? — тише слышимого добавил он. Из рукава вынырнул румяный пирожок, с пухлыми бочками. — С мясом, — хихикнул чертёнок, протягивая ему угощение. — Опять без меня?! — Где-то впереди раздался обиженный уставший, голос. Цзы Му плюхнулся рядом с ними, отложил меч в сторону, вытирая пот с лица. Он только что вернулся с тренировки. — Кому-то нужно подпилить рожки, — беззлобно отозвался он, ущипнув брата за нос. Цзы Ган поломал дымящийся пирожок и протянул половинку старшему сыну. Тот молча принял её и тут же откусил, довольно замычав. — Ммммм… — Передразнил Ланьчжоу и все трое сразу же прыснули со смеху. Из-за угла вышла Хуа Пинтин, вытирая следы муки с рук полотенцем. Она с наигранной строгостью шлепнула им мужа по спине. — Меня за что?! Игриво улыбнувшись, она наклонилась вперёд и легонько поцеловала его в висок. В глазах плясали чертята. Он потянул её к себе, усаживая на колени. Ланьчжоу втиснулся между братом и отцом, который свободной рукой притянул и обнял сразу двух мальчишек. Шинян протянула полотенце к лицу старшего сына, вытирая пятнышко грязи чистой стороной. Она принесла с собой тарелку с домашней выпечкой. Воздух вокруг наполнился теплом и уютом. Они кормили друг друга и смеялись. Говорили про обычные бытовые вещи. Ланьчжоу ластился к названной матери, отделял начинку от оболочки, передавая её отцу. Цзы Му выхватывал горячее тесто пряма у него из рук. Любовь и доверие сплотило этих людей. Взрослый юноша стоял вдалеке и наблюдал, как улыбки стираются с лиц дорогих ему людей, как время переворачивает очередную страничку жизни. Как сжигает её, оставляя ноющую боль в груди от которой хотелось выть и кричать. Он снова и снова видел смерть, слезы, лицо брата, искаженного болью, который вопреки всему уверял его, что всё будет хорошо. Не будет. Уже никогда… Он остался сидеть на том крыльце, ведущем в дом, где он прожил лучшие годы своей жизни. Маленький человек остался один. Снова… Снова и снова. Когда он успел превратиться из беззаботного, жизнерадостного мальчишки в жестокого убийцу, интригана и такого недоверчивого человека? А человек ли он вообще? То маленькое, брошенное на крыльце дома существо, было похоронен глубоко в его душе. Оно свернулся калачиком и забилось в угол, не издавая ни звука. Долго. Много лет оно тихо сидело, не поднимая головы. До момента. До идущих по кругу, непрекращающихся кошмаров, которые затягивали его в свой жуткий хоровод воспоминаний, от которых голова шла кругом и реальность казалась выдумкой… Воспоминаний о брате, который был другом и наставником в одном лице. О Шинян, женьщина, которая заменила ему родную мать, что с такой теплотой гладила по голове, утешала, вытирая слезы, крепко обнимала и сидела с ним до тех пор, пока он не успокоится. Нет… она и была его матерью. Всегда. Только она. И её тоже забрали. Воспоминания об учителе, что вложил в него все свои знания, накопленные за года, что хотел сделать этот мир хоть капельку лучше и расплатился за это собственной жизнью и свободой. Мир, что заставил Шэнь Ланьчжоу стать сильнее, жёстче, стать тем, кем он является сейчас. Люди и обстоятельства повлияли на него. У него небыло выбора. Если бы в какой-то момент он дал слабину, повернулся спиной, открыл уязвимое место — сплетники и заговорщики тут же накинулись бы на него кучей, терзая со всех сторон, не слыша криков, и не замечая кровь на своих руках. А те, кто стоял в стороне, не вымолвили бы и слова. Его не стало бы ещё тогда. Он бы умер в тюрьме, ослабленный переохлаждением, задавленный мешком с сырым песком. Умер от издевательств и пыток. От удара в грудь, способного погасить последний, трепещущий огонек жизни. Он бы умер от душевной, ноющей боли, звенящей в ушах. От скрежета когтей того несчастного брошенного ребенка, одичавшего от недостатка ласки и человеческого отношения, обычной заботы, готового выть и лезть на стенку, царапаясь в груди, разрывая собственное сердце на части, надрывно крича, закрывая голову руками. — «Я не ты, я не такой! Я никогда не был чудовищем‼!» Его заставили измениться, он не хотел этого. Никогда не хотел становиться монстром. Он тоже хотел жить. Люди нацепили на него ярлык «предателя» и он должен был доказывать им обратное, бороться за то, чего не делал, к чему не был причастен. Эти люди хотели его смерти. Возмездия за свой же промах, за то, что сами не защитили империю от врагов. За собственное поражение. Люди хотели испить чей-то крови, усыпить на какое-то время клокочащую ярость, которая берет верх над здравым смыслом. Его хотели видеть холодным, хитрым и жестоким? Что ж… Он им стал. Даже он сам в конце концов поверил в это и отвернулся от своего прошлого, заперев его на замок в маленькой шкатулке, оставив того себя: юного, шкодливого мальчишку, мирно проживающего счастливое детство — позади. Он думал, что та его слабая, живая, нуждающаяся в тепле и ласке часть — давно мертва и похоронена на глубине собственной души. Так он думал… Пока эта его часть, он сам, не захлебнулся в боли и печали, копившейся годами. Он тонул в невыплаканных горьких слезах. Чем больше он сопротивлялся собственной слабости, тем глубже погружался на дно, подобно трясине, созданной им самим. Он не знал за что ухватиться. Ему некого было звать на помощь. Бесполезно кричать… — Ланьчжоу, где Ланьчжоу? — Мягкий голос обратился крепкой веревкой, благодаря которой его сознание смогло выбраться из глубокого омута… — Чуань-эр… Тепло, бьющееся сердце, живой человек…