Тебе никто не поверит

Дверь тихо скрипнула, заставив мальчика вздрогнуть и проснуться. Нос защипало от знакомого запаха парфюма, сердце забилось быстрее. — Пожалуйста, не надо… — прошептал Эндрю, стискивая крепче одеяло. — Ты получишь все, что попросишь, — ответил мужчина, и мальчик заметил, как он стягивает с шеи галстук. — Просто попроси. — Не надо, пожалуйста, я… я никому не скажу, только, пожалуйста… — Тшшш. Ты же не хочешь разбудить весь дом? Его тяжелое тело опустилось на кровать, заставив мальчика вздрогнуть. — Попроси меня. И я все для тебя сделаю, — шепот раздался прямо над ухом Эндрю, а чужие липкие пальцы стиснули челюсть. По щеке Эндрю скользнула слеза. *** Дом больше не казался сказочным. Не радовала наряженная елка и стопки красивых книг в шкафу. Не привлекали внимание игрушки. Пожарная машина, о которой он мечтал еще совсем недавно, (а теперь кажется, что это было в прошлой, счастливой жизни), стояла нетронутой. Ее яркий, красный цвет пугал. «Мы просто играем, малыш. Расслабься» — говорил он. «Я перестану, если тебе не нравится. Если ты попросишь». Это не было игрой. И он не переставал, сколько бы раз Эндрю не произнес «пожалуйста». Каждое утро его тошнило от вида синяков на теле. Каждый вечер он засыпал с приступом страха, что ночью снова скрипнет дверь и монстр вернется, чтобы снова причинить боль. Когда несколько ночей подряд никто не приходил, мозг ребенка начинал залатывать дыру, убеждать сам себя, что это просто было страшным сном. И только отголоски боли помогали осознать, что кошмар был реальностью. Но затем монстр приходил несколько ночей подряд, заставляя тело и разум погружаться в пучины отчаяния. Собственный голос, умоляющий садиста остановиться, казался чужим. Слово «пожалуйста», красным следом отпечатывалось на подкорке сознания, навечно привязанное к унижению и боли. — Если вы не прекратите, я расскажу об этом, — сказал Эндрю очередной ночью. Его голос дрожал. Он и сам не верил в то, что монстр испугается и уйдет, но хотелось сделать хоть что-то для своего спасения. Он склонился к уху, в нос ударил запах крепкого алкоголя. — Тебе. Никто. Не. Поверит, — процедил он, стаскивая с худого мальчишеского тела одеяло, которым Эндрю пытался укрыться, словно щитом. Ублюдок оказался прав. Мириам, прикурив очередную ментоловую сигарету, только усмехнулась на слова Эндрю. — Малыш, Клайд любит тебя. У тебя самые лучшие игрушки, разве все это не стоит того, чтобы немного потерпеть его чудачества? Эндрю больше не пытался убедить ее в том, что насилие в самом последнем случае можно назвать чудачеством. Эта женщина больше не казалась милой. Этот склеп больше не казался домом. Впервые в жизни Эндрю хотелось не просто сбежать из приемной семьи, а вернуться в детский дом. Туда, где ворчливые няньки могут ударить полотенцем по спине, а сладости — непозволительная роскошь для чумазых детей. Условия того мира просты и понятны. А здесь… Здесь его ждет смерть, потому что выдержать это выше его сил. Нож, который Эндрю украл с кухни был туповат, но все равно дарил иллюзию спокойствия. Сжав нагретую рукоять под подушкой, мальчик не спал, ожидая скрипа двери и знакомого запаха парфюма и перегара. Дверь скрипнула только на третью ночь. Позднее Клайд будет говорить, что Эндрю сумасшедший. Что тот порезал его ножом для масла, в то время как он «просто хотел пожелать доброй ночи ребенку». Мириам будет сидеть рядом и выпускать тонкую струйку ментолового дыма своих любимых сигарет. Экономка, регулярно меняющая окровавленные простыни, просто отведет взгляд и промолчит. Ей платят не для того, чтобы она защищала бедных сироток. В деле Эндрю появиться метка «склонен к агрессии» и первый отчет психолога. Который, впрочем, так и не сможет понять выразительного молчания мальчика. Эндрю не заберет ни одной из предложенных ему игрушек из того дома. Кроме тупого ножа для масла, спасшего его жизнь. После первой ночи, проведенной в детском доме вместо кошмарного склепа Спэрроу, подушка Эндрю будет мокрой от слез.