Тебе никто не поверит

Отрицание. Вначале было желание прикоснуться. Эндрю раскладывал свои чувства и эмоции по полочкам, впервые свободный от того, чтобы защищаться от монстров. Эндрю боялся стать монстром. Впервые ощутив этот порыв, это желание ощутить чужое тело под собственными ладонями, Эндрю почувствовал себя грязным и едва не содрал свою кожу заживо, принимая душ. Эндрю не хотел быть таким, как они. Он не хотел желать кого-то. Он не хотел впасть в ярость и взять кого-то силой. А когда он осознал, что желание прикоснуться вызывают у него только мужчины, он начал расчесывать ногтями старые шрамы на руках, не имея в распоряжении бритвы или ножа. Эндрю понял, что его сломали гораздо сильнее, чем он думал. Гнев. Эндрю не был идиотом. Получив наказание в виде четырех лет колонии, он должен был выйти оттуда за несколько месяцев до своего совершеннолетия. Если он станет приносить слишком много проблем, наказание могут продлить, а значит, его переведут во взрослую тюрьму. Этого Эндрю допустить не мог и старательно продумал стратегию своего существования в этом унылом месте. На его деле красовались пометки «агрессивен, нестабилен, склонен к насилию и самоистязанию», которые должны были в полной мере рассказать о нем незнакомым людям. Он действительно большую часть дня практически кипел от беззвучной злобы. Злобы на самого себя за то, кем он становился. За то, какой интерес в нем вызывали некоторые коллеги по несчастью оказаться в этом убогом местечке. Торг. «Спорт — это ваша опора» — неустанно проповедовал Хиггинс, и колония существовала согласно его религии. Спорт был обязательным. Помимо тренажерного зала, маршрута для бега и турников во дворе, каждый был обязан выбрать для себя один из видов командного спорта. Эндрю предпочел бы обойтись без этого, но правила придумал не он, а идиот-моралист. Из всех зол на выбор: баскетбол, волейбол, футбол, и экси, Эндрю выбрал последнее. Не только потому, что в этом спорте не важен был его рост. Экси один из самых жестких видов командного спорта, не требующий при этом дополнительных навыков, типа стояния на коньках. Увидев отметки на деле Эндрю, тренер Кук хмуро сообщил ему, что может предложить место только в воротах. Никто не хотел, чтобы психопат имел возможность вдавить кого-то в бортик или сломать клюшкой пару ребер. Так началась игра Эндрю с самим собой. Стоя на самой дальней линии, он получал вид на спины своих союзников. И не только на спины. Каждый раз, когда его взгляд задерживался на чьей-то заднице, Эндрю заставлял себя двигаться, чтобы перекрыть ворота. Ему было плевать на игру, но у него была сделка с самим собой. И если во время его игры никто не мог забить по воротам, то только потому, что у кого-то были слишком обтягивающие шорты. Депрессия. Эндрю мучили кошмары. Не те, к которым он привык. В его новых кошмарах никто его не бил, никто не вжимал в матрас, не шептал на ухо мерзостей. Нет. В его новых кошмарах монстром был он. Во снах он прижимал незнакомцев к кровати, сжимал чужие запястья, сминал бедра и впивался в губы. Он слышал чужие стоны и всхлипы, понимал, что это наверняка причиняет боль, но не мог остановиться. Впервые в жизни он задумался над тем, что все монстры — бывшие жертвы. Что, возможно, ему уже уготована судьба стать следующим, что он попал в жуткую кузницу, кующую ублюдков. Хуже остальных были те кошмары, в которых его жертвы стонали не от боли, а от удовольствия. Эндрю терял аппетит, боялся спать, игнорировал душ, чтобы не добавлять своим снам ярких картинок с чужими обнаженными телами. Местный психолог, который так и не смог достучаться до него, выписал Эндрю какие-то таблетки, которые парень слил в унитаз. Он не мог позволить себе отключиться, когда его самоконтроль трещал по швам. Из агрессивного и злобного Эндрю превратился в дерганное красноглазое существо, которого с опаской обходили по дуге. Эндрю был на грани самоуничтожения. Принятие. Эта грань проходила на крыше. Иногда, когда не было общественных работ, тренировок или занятий, Эндрю удавалось ускользнуть в одно из трех уединенных мест в колонии. Одноэтажное здание, где хранился всяческий инвентарь, стояло так, что его крышу не было видно из окон основного здания. Плоская крыша имела полуторафутовый парапет, скрывающий сидящего от любопытных взглядов снизу. Забраться туда было сложно, но уединение того стоило. Эндрю сбегал сюда при первой же возможности. В его жизни было не так много моментов, когда он мог побыть один. Иронично, да? Человек, у которого никогда не было семьи имеет дефицит в одиночестве. Сейчас это одиночество было нужно Эндрю как воздух. Ему нужно было разобраться в себе и принять решение. Он не хотел быть монстром. Поэтому, сидя на крыше с сигаретой, украденной у Хиггинса, он смотрел на соседнее здание и представлял, сможет ли его убить падение с четвертого этажа. Именно на крыше его и нашел тот парень. Эндрю не знал его настоящего имени, но все звали его Чаком. Чак был выше, худее и не в пример улыбчивее Эндрю. Он, почему-то, не боялся репутации отчаянного психопата и продолжал отпускать шуточки, пытаясь вызвать у Эндрю эмоции. Они не были друзьями или приятелями. Они никогда не разговаривали за пределами крыши. Но даже за эти редкие встречи Чак высмотрел в Эндрю достаточно, чтобы однажды спросить: — А тебе больше нравятся блондины или брюнеты? На лице Чака продолжала играть улыбка, но взгляд был серьезным. Эндрю прошиб холодный пот. Он прокручивал редкие реплики, сказанные им самим за последние встречи, силясь обнаружить среди брани и посылов нахуй хоть что-то намекающее на то, что разрывало его внутри. Но ничего не было. Вместо того, чтобы снова послать, Эндрю решил изобразить идиота. — Тупой вопрос. — Действительно! — хохотнул Чак, — разумеется верный выбор брюнеты! Эндрю посмотрел на него, ожидая шутки, но ее не было. Он знал, что рискует. Знал, что проклянет себя после за этот порыв, но все равно спросил. — Я хочу кое-что попробовать. В их взаимодействии не было ничего, кроме желания и любопытства. Они нуждались в этих экспериментах, нуждались в том, чтобы исследовать себя. Они никогда не обсуждали это вслух и не позволяли себе много. Никто из тех, кто ошивался внизу не мог бы догадаться о том, что эти двое вообще знакомы. После нескольких недель полнейшего раздрая, бессонницы и боли, Эндрю чувствовал себя так, словно шел на поправку. Его психотерапевт улыбался, считая, что таблетки сделали свое дело. Эндрю пришлось запихать поглубже собственные эмоции и страхи и признать, что ему нравятся мужчины. Но к черту этот мир с его ублюдскими законами. Эндрю сделает все, чтобы не стать еще одним монстром.